Из поэзии немецких экспрессионистов

 

Перевел Алишер Киямов

 

Альфрэд Лихтэнштайн

 

Дым на поле

 

Ленэ ЛЕви шла под вечер,

семеня – вся в складках юбок,

вдоль по улицам предместья

длинным и таким пустынным.

 

И в слезах слова, что были

чудны, путаны и горьки,

говорила так, что в ветре

бухали они, как шкоты,

 

раздирались в кровь в деревьях,

на домах клочками висли

и средь этих хмурых улиц

умирали одиноко.

 

Ленэ ЛЕви шла поколе

крыши пасти криво драли,

и гримасничали окна,

и в угаре пьяном тени

 

удовольствия имели.

Шла, пока оглохший город

не исчез... и за домами

вышла в поле, что луною

 

всё изгаженное было.

Там из сумочки коробку,

полную сигар, достала

и, раздевшись, разревевшись,

 

тут уж закурила Ленхен!

 

После обеда в воскресенье

 

Из гнили улиц гурт домов воняет потрохами,

На крыш горбах сереет солнца жир.

Наполовину спятив, пудель, пахнущий духами,

Распутый взор вперил в огромный мир.

 

Увлёк лов мухи на стекле окна мальчишку.

В дерьме младенец, злясь, поднёс кулак ко рту.

Где нивы – поезд мчит по небу,

как хвативший лишку,

Над ними медленно ведя прежирную черту.

 

И в балаганах, там, где борются атлеты,

Темней и зыбче всё уже, предавшись сну.

Шарманка воет, и поют кухарочки куплеты.

И муж крушит всё дряхлую жену.

 

Пауль Больдт

 

Взрослые девочки

 

О, кто ещё как Фрагонар томим разгадкой,

Что в платье означает стройных ножек пара –

Когда, кружась, взлетает шёлк, как если бы от жара,

Средь начинённых плотью роб,

танцуя каждой складкой.

 

Когда бока съезжают эти, что в корсаже,

Подобно утюгам, влекомы к юбок ткани,

По коим взоры, как по улью, с лептой дани

Сползают пчёлами, забыв про воздух в раже.

 

Головки чад вы, грудки две, вы – две твердыни,

И каждая несёт покой, что дарит летом роза,

Творя элегию заката так, как если б только ныне

 

Средь урожаев этих повстречает Руфь Вооза –

Как будет хороша ему ся сладостная грёза

С грудною клеткою из роз среди зерна в пустыне!

 

Спящая Эрна

 

На оттоманки ласковом мохере

В шелковых юбках сундучком, что полон наготою,

Она лежит. А я томим мечтою

О самом тайном – о её прекрасном секретере.

 

Ведь чудеса творят шелка на женском теле.

Всё начинается с колен – как пчелы над цветами

Витают губы там, жужжа, над сладкими местами

Так –  что уснуть уже не можем мы в постели.

 

Ты взрослое дитя – лишь маленькие груди

Ты даришь украшеньем мне, но левою рукою

Другое прикрываешь –  мне на муку!..

 

Я думаю об этом дивном чуде:

Ужель чернеющий цветок под тяжестью такою

Увянуть должен? И, целуя, отстраняю руку.

 

Осенний парк

 

Царит желтуха. Как пропойцы рдея, в ров

Слетают листья с черепной коробки клёна.

Под стать девицам, в черном поле распалённо

Дрожат берёзки, пав в объятия ветров.

 

Что руки женщины, супруг которую допёк ,

По пылкой страсти распустившей нюни –

Так солнце холодно! Но о ночах в июне

Ты должен помнить, хоть совсем продрог.

 

И скажут: в звёздной пестроте замерз он скоро.

Растерян парк. Из двух прудов сквозь лязг зубов

Глас тростника, дрожа, доносит скорбь укора,

 

Коль волны с отмелей крадутся с тяжестью горбов.

И дождь грозит пойти. И тучи немо в рясах хора

У мощных кружат зеленеющих корой дубов.

 

Пауль Цэх

 

Дома свои уже открыли очи...

 

Под вечер вещи не стоят уже слепыми:

повеяв с мельниц, суеты часы

смывает ветер с них студенностью росы

и сумерками зыбко-голубыми.

 

И вновь земля – звезда средь звёзд, что так близки:

дома уже свои открыли очи,

за лодкой лодка уплывает в темень ночи,

и отражения мостов ныряют в глубь реки.

 

И изваяния растут из каждого куста,

долины скидывают горы, чтобы распрямиться,

и купы сносит дымка прочь, что мертвенно густа.

 

Лишь люди, удивляясь, прячут лица,

что падают во тьму как спелые плоды

среди наплыва звёзд у серебра воды.

 

Альфрэд Вольфэнштайн

 

Горожанин

 

Как дыры сита – окна –  к ряду ряд,

И наперев дома, хватаясь друг за друга,

На кои улицы, от серости досуга

Оплыв, как на удавленных, глядят.

 

Друг с другом сцепленны

до скрежета костей,

Сидят в трамваях люди – в два фасада,

Где разряжаются в упор заряды взгляда,

И воздымаются орудия страстей.

 

А наши стены тоньше нашей кожи,

Что соучастник мне любой,

когда слезится око,

И все шептания сквозь них

что вопль для слуха,

Но как заваленный в норе,

где дико всё и глухо,

Далёк, невидим и ни чем не тронут – 

всё же

Стоит и чувствует любой:  как одиноко!..

 

Сигарета

 

Докуривает ветер сигарету –

над пепельницей встав, белёсый клуб

плывёт сквозь комнатушку эту –

хотя у ветра нет ни рук, ни губ.

 

Руке в постели до неё и дела нету

от счастья, что разлито синью там...

Докуривает ветер сигарету,

дав в поцелуе слиться вновь устам.

 

Альберт Эрэнштайн

 

Песня скитальца

 

Друзья мои шатливы, как тростник.

На их губах сидит их сердце.

Они совсем не почитают девства.

За то бы мне сплясать у них на головах.

 

Та девушка, которую люблю,

Ты душ душа, из света неземного.

Избранница. Хоть не взгянула даже на меня.

Что ж неготово у тебя для страсти было лоно!

И сердце мне испепелила эта страсть.

 

Я знаю каждый клык собак.

Я проживаю в закоулке «Ветер-прямо-в рыло».

И над моею головою крыша – решето.

Все стены плесень, радуясь, покрыла.

И щели в них  так хороши для каждого дождя.

 

«Кончай себя!» – мне говорит мой нож.

Я возлежу в помоях:

По лунной радуге высОко надо мною

В каретах катят недруги мои!

 

Мука

 

Как я тяну –

Впряжённый в воз угля моей тоски?!

Точно паук, меня опутав,

Мерзко время.

Редеют волосы,

Сереет полем темя –

Последний жнец на нём

Серпом срезает колоски.

Сон обвивает тьмою мой костяк.

Во сне уже, никак, я помер –

Из черепа взошла трава,

Знать, голова моя была из чернозёма.

 

Утренняя  молитва

 

Теперь усталы шлюхи после долгой ночи.

И лишь одна ещё в пустом публичном доме

Трёт заспанным членом очи

Последняя из всех бедняжечка в истоме.

О, отче, ты, который там, над облаками,

Переступив чрез род  людской, стоишь над нами,

Тех изгоняющий, кто в мерзостях погряз,

Спаси и сохрани от сифилиса нас.

 

Эрнст Бласс

 

Лето было...

 

Опаловое было лето – место находили

в нём взоры множества людей и голосов хорал.

Мы незаметно сквозь стекло веранд скользили

 

( где за кофейными столами восседали рыбы,

морские водоросли,  чуть колышась,

остекленев, белёсо лыбясь. Но пред ними

была открыта раковина уст твоих всегда!)

 

и всё быстрей себя оттуда уносили,

чтоб в сером граде, полном жизнью, отыскать причал.

 

Карл Оттэн

 

Осень

 

Ещё айвы лоснится сально желтизна.

И яблоки хрустят, попав под пресс точила.

Орехов перисты в жующих ртах белила,

и первых заморозков стынь уж на лугу видна.

Уж из сарая сани достаёт батрак. И лиловатый стыло

прозрачен воздух и сладим от запаха вина.

 

И осень кроет пыльно-бурой ржой лесок.

Стеклянно дребезжит тростник средь озера, и ленны

дымы костров уж потянулись на восток.

Пан сводит в раковину длани, видя перемены,

чтоб дичь пугать, трубя в сей рог.

И в ветре с севера крошатся стены. 

 

Готтфрид Бэнн

 

Поезд

 

Коричнев, как коньяк. Коричнев, как листва.

Красно-коричнев. По-малайски жёлт.

Через курорты на Восточном море,

скорый поезд: BerlinTrelleborg. –

 

Плоть, что нагою шла.

Морем прокопчена вплоть по рот.

Спело клонясь. К счастью греков.

В серпе тоски: – Как затянулось лето!

Предпоследний день девятого месяца всё ж!..

 

Жнивье и последний миндаль изнемогают в нас.

Воздержания, кровь, утомленья,

георгинов близость – всё это сводит с ума –

 

мужской загар обрушивая на женский.

 

Женщина – это что-то, что на одну ночь.

И если это было прекрасно – ещё на другую!

О! И затем вновь: Быть-при-себе-самом!

Эти немоты. Изгнанным быть! О, это!..

 

Женщина – это что-то, что обдаёт

несказанным. В нём хоть умри. Резедою.

В ней юг и пастух, и море.

Счастье, склоняясь на каждый откос –

 

на мужском темно-коричневом шаткий

светло-коричневый женский:

 

Держи меня! Ты, я сейчас упаду!

Шея уже так устала...

О, сладчайший, бросающий в жар,

этот последний запах,

доносящийся из садов. –  

 

Дополнительная информация