Виталий   Раздольский

НА  ПЕРЕКРЁСТКАХ  СТОЛЕТИЙ

Повесть

 

Сорок пять лет пролетело с той тёплой июльской ночи!.. Сорок пять лет назад жизнь моя круто переломилась. Однажды и навсегда утратил я Родину, семью, самого себя, став безымянным бродягой на перекрёстках столетий.

Наделённый могучим даром, обернувшимся даром бессилия, сегодня я решаюсь, наконец, на покаяние. А началось всё это…

 

НОЧНОЙ  ПОЛЁТ

 

Я точно помню минуту, когда сознание стало возвращаться ко мне. Я летел в ночи, высоко над землёй. Я летел, как летают дети во сне, - легко и бесшумно.

Первая мысль была о невероятности  происходящего. Она обрушилась на меня с такой силой, что я сорвался с маршрута, нелепо взмахнув руками. В ту же секунду могучая сила инстинкта, которая вела меня до сих пор, вернула моему телу устойчивость.

Я летел «по небу полуночи», словно ветхозаветный ангел. Огни заводского посёлка уплывали к ногам и влево. По шоссе ползли машины. Небо было звёздным.

Сознание возвращалось толчками. Позади был провал беспамятства. Воздух с лёгким свистом обтекал меня от макушки к пяткам, не раздражая кожи. Я летел как бы в воздушной скорлупе.

Сознание возвращалось, но было слишком робким, чтобы взять на себя бремя постижения. И только некая интуитивная сила по-прежнему обеспечивала логику и безопасность моего перемещения в пространстве.

Приближение самолёта я почувствовал задолго до того, как услышал гул реактивных моторов и увидел бортовые огни. Смутное предощущение металлической конструкции, её температуры и скорости слилось, как бы само собой, в образ реактивного лайнера.

Сознание запаздывало, когда инстинкт уже сработал. Траектория моего полёта  отклонилась, - я ощутил это по лёгкому головокружению. С рёвом промчался мимо меня самолёт. Так близко, что я успел заметить через иллюминаторы человеческие головы в освещённом салоне. Мне даже почудились в этом шуме мужские голоса и музыка: пилоты переговаривались со станциями наведения и аэродромной службой.  Но мог ли я слушать радионаводку?..

Нечто угловатое теснило мне грудь. Я сунул руку  в карман комбинезона и извлёк тяжёлый бумажный кирпич. Книга… «Том 22-ой» прочитал я  при мерцающем свете звёзд. Я отшвырнул кирпич в сторону. Описав круг он стал падать. Каким-то странным предчувствием я проследил в темноту кривую его падения.

С каждой минутой мышление становилось отчётливее, инстинктивный динамизм уходил в глубины подсознания. И всё больше нарастало недоумение, как удушье в кошмаре.

-  Что со мной? Где я?.. Надо проснуться! - эта мысль была чёткой и повелительной.

Тяжело перевернувшись в воздухе, я стал падать. Сознание померкло.

…Когда я снова очнулся, я лежал на комковатом поле, на самом дне деревенской июльской ночи. Пахло полынью, тянуло сыростью из низинки, квакали лягушки.

Я пошевелил рукой. Ныло плечо. Ноги затекли.

Где-то высоко проплыли красный и зелёный огоньки на крыльях самолёта... Я вспомнил только что пережитое ощущение полёта и недоумения. Но всё это вдруг отступило перед одним тревожным вопросом, - кто я?..

 Сознание работало уже безотказно и жёстко. Я видел силуэты деревьев, ощущал иголки жнивья под рукой, понимал, что лежу на кромке заброшенной пахоты, что в низине – болото, что небо звёздно, а ночь тепла. Я соотносил и связывал в единое целое все детали окружающего мира. Но я не мог сообразить, кто я? Как я здесь оказался?..

Память безмолвствовала. Запас воспоминаний был скуден. Я чётко помнил только момент первого пробуждения в полёте, встречу с самолётом, страхующую силу инстинкта, мысль о невероятности происходящего, падение, переходящее в скольжение.  Дальше в памяти был чёрный провал.

Я уселся поудобнее и стал ощупывать себя. Шелковистый комбинезон с множеством карманов и все карманы набиты… Что это?!.. Книги! Откуда?.. Зачем?.. Кто нашпиговал меня  книгами и... швырнул в небеса?

Головного убора на мне не оказалось. Но ощупывая голову, я вдруг обнаружил в густых спутанных волосах стержень. Стерженёк. Я поцарапал о него ладонь и поэтому ощутил в нём нечто «не моё», вживлённое в мой череп.

Ничего ещё толком не уяснив, я уже знал: этот инструмент торчащий у меня из черепа – ключ ко всем загадкам.

R этому времени был я не настолько наивен, чтобы верить в Божественный Промысел. Был, однако, достаточно искушён, чтобы допустить наличие некоего Вселенского Разума, который вершит порой непостижимое со всеми нами и с каждым из нас.

Теперь упорно и терпеливо, крупица за крупицей, из обломков сновидений мне предстояло воссоздать то, что называется личностью, и соотнести её с тем, что называется миром. Мир, судя по всему, существовал. Но личность?.. Личность была до основания разрушена какой-то катастрофой или насилием.

Прежде всего надо было гнать от себя изумление, которое грозило обернуться шоком.

- Спокойно, спокойно, - приговаривал я вслух. – Ты сидишь на земле. Вот она… Ты говоришь и думаешь по-русски. Самолёт, поле, деревня...

Мир рождался и рос во всех своих совокупностях. С каждой минутой я становился богаче. Время, события, вещи, - всё обретало вкус, цвет и запах.

Теперь изначальное: один в ночи, с карманами набитыми книгами. И, наконец, иллюзия полёта. Иллюзия! Слово найдено. Загородная прогулка быть может? Перегрелся на Солнце… Заблудился, заснул… Но что-то мешало мне успокоиться. Чужой комбинезон?

- Стерженёк!.. Я осторожно провёл ладонью по волосам. Острие торчало сантиметра  на два выше темени. Я сильно дёрнул за него, и это, вместе с тупой болью,  вдруг вызвало во мне вспышку слепой ярости. В ту же секунду дерево поодаль вспыхнуло, ослепив меня, и рассыпалось огненной пылью. Оно не успело даже загореться. Оно испепелилось. Ни головешек, ни опалины, ничего кроме беловатого пепла.

 - Вот так фокус, - пробормотал я, сдерживая дрожь.

Я хотел было повторить этот «фокус». Но не решился. Вся фантастичность, вся абсурдность происходящего снова предстала передо мной.

- Этого не может быть, - шептал я холодея, - спокойно, спокойно…

Но тошнотворный страх безумия уже окатил меня мутной волной.

- Нельзя одному. Скорее домой!.. Куда идти?..

 И, как в детстве, когда расхвораешься и ото всех ненастий прячешься под материнское одеяло, я потянулся к земле. Уже падая, уже теряя сознание, почувствовал, как некая властная сила снова подняла меня и бросила в полёт.

Сквозь сон и беспамятство я угадывал, что опять лечу в ночи, неведомой трассой, логика и безопасность которой предопределялась инстинктом – таинственным штурманом моего несчастного, расколотого рассудка.

…У подъезда. У подъезда старого московского дома, где я живу. Всё ещё ночь?.. Нет. Это вечер. Голова ясная. И память. Вот стою. Откуда-то мысль о больнице. Не больница, загородная прогулка...

Жажда успокоения была слишком велика. Я старался не думать больше… Всё, всё, всё! Вот притащился домой. Жена удивится. «Где ты мог пропадать сутки?» и тому подобное. Она не поверит. И не надо больше об этом никому. Если бы не этот желтый комбинезон на мне.

Дверь открыл  худощавый мужчина лет сорока пяти с поразительно знакомым лицом.  Ещё не договорив первых слов, я вдруг понял: человек, стоящий передо мною, мой двойник! Моё лицо, мои руки, моя одежда. Я почему-то рассматривал сам себя со стороны. И это было, пожалуй, самым диковинным из всего, что мне довелось пережить сегодня.

Мой двойник терпеливо ждал, пока я справлюсь с волнением.

- Простите, ошибка, ошибка, - пробормотал я, - Но мне необходимо… То есть, если позволите…

 - Заходите, - сказал он, - Вот сюда, в кабинетик.

Письменный стол-малютка, книжные полки под низковатым потолком. Это был мой кабинет. Мои книги!.. Какой отвратительно долгий сон без пробуждения. Я скользнул взглядом по знакомым переплётам. Обильно представлены философия, уфология, - разрозненные тома и целые серии. Некоторых томов в нумерациях не хватало. 25-й со стариком Кантом и кантианцами… Ну, конечно! Я же его… Не думать, не думать об этом!

Книгу за книгой извлекал я из карманов моего комбинезона и расставлял их по местам.

Уголки тонких губ моего двойника дрогнули. Он пристально разглядывал меня своими светлыми глазами. В равнодушной глубине их впервые засветилось удивление.

- Спасибо!.. Но откуда?..

Он сыпал вопросами, не дожидаясь ответа.

- Вы не букинист?.. Мы с женой  были в отъезде, и тут без нас кое-кто…

Тёмные брови на этом лице казались нарисованными Во всём облике, шейном платочке, седеющих висках и сочном баритоне просвечивало что-то актёрское.

За стеной сдержано спорили голоса: женский и детский. Голоса моей жены и моего сына.

- Извините, - с усилием уронил я, - Нельзя ли стакан чая?

Хозяин молча вышел из комнаты. Я слышал, как он переговорил с кем-то в прихожей, потом перешел на кухню.

Между книжных полок было закреплено зеркало. Я бросился к нему. Странное, чужое лицо отразилось в стекле. Лицо молодого человека лет двадцати пяти. Рыжие, спутанные волосы лезли на лоб, мягкая бородка проступала на подбородке. Карие глаза смотрели испуганно и недоверчиво. Одна щека была испачкана землёй.

Давило сердце. Голова горела. Моё «я», то, что чеканится годами, оказалось отринутым и запертым в рыжебородом комбинезоне. В то время как моя ковбойка, мои домашние брюки, моя индивидуальность, чёрт побери, вели здесь какое-то независимое существование. Расколотость моего сознания, раздвоенность личности предстали вдруг во всей своей нелепости.

 - Ещё и это, Господи?.. – выдавил я из себя.

Хозяин вернулся с круглым подносиком, на котором стоял стакан чая и лежали бутерброды. Я ощутил вдруг голод и, переступив через отчаянье, набросился на еду.

Хозяин деликатно отвёл глаза в сторону, как бы любуясь детским рисунком на стене (о, эти маленькие секреты мужского кокетства! Эта кухонная интеллигентность!). Он смотрел на рисунок чуть запрокинув голову и постукивая пальцами по столу (это была моя, моя манера смотреть и слушать).

- Ну-с, к делу, - сказал он наконец. - Как попали к вам мои книги?

Он смотрел спокойно, доброжелательно. Лицо было будничным. Я понял, что ничего не смогу ему объяснить. Что объяснять, в сущности, нечего. Что найти хоть какое-то объяснение всему происходящему вообще невозможно.

Он попытался прийти мне на помощь:

- Приезжий? Библиофил? Приторговываете на базаре?

Я молчал. Молчание затягивалось. Хозяин хмурился. За дверью покашливали. В соседней комнате укладывали спать мальчугана, он капризничал. Где-то выше этажом заиграла музыка.

С трудом оторвав своё тело от дивана я поднялся. За окном висело чуть размытое  городским заревом звёздное небо. По Ленинградскому шоссе бежали машины.

- Простите, но вряд ли я смогу сейчас вразумительно…

Он пожал плечами. Мы вышли в прихожую.

 Понимая, что через минуту окажусь на лестничной площадке наедине с безумием, я судорожно схватил его за руку. Но вместо признания по существу, забормотал несуразное.

Он понял это по-своему. Вынув красный бумажник (мой бумажник! Я точно помнил, где и когда покупал его…), он протянул мне десять целковых в ходовой валюте. Меня возмутила поспешность, с которой он хотел отвязаться от непрошенного гостя.

 - Нет,  нет! - отмахнулся я от милостыни.

Больше часа после этого сидел я внизу перед домом на скамейке и смотрел на окна своей квартиры. Сначала погас свет в большой комнате, - улеглись спать моя жена и мой сын. В кабинете погасла настольная лампа.

Постепенно гасли окна на всех этажах дома. Ночь переломилась. Огромный мир лежал вокруг меня. А я был бездомным и безымянным. Но я не был уже раздавленным и жалким. Мой мозг, дерзкий и упорный, ожил для поиска и деяния.

Да, рассудок мой был посрамлён. Обломки житейских обоснований лежали в пыли. Но разум, разум сына Интегрального Века, не привыкший отступать  перед чудищами этого странного мира, разум вернулся ко мне на исходе той ночи. Разум и Воображение, - они остаются нашей единственной опорой в поединках с непостижимым. Только они, весёлые и бесстрашные, не дают нам изнемочь и пасть.

Когда звёзды побледнели, и густые дымы кирпичного завода окрасились светом зари, я поднялся со скамейки другим человеком. Вместо той, вчерашней, души, которая была утрачена или украдена, я выкую себе новую душу! Она будет теперь крепчать час от часу. Она поможет мне разгадать смысл преподанного мне урока.

       Чувствуя себя грозным и сильным, я повернулся к скамейке, на которой сидел, и сдвинул брови. Большая выжженная дыра на асфальте ещё дымилась, когда я услышал сдавленный крик за спиной.

        Женщина в дворницком переднике и с метлой в руке задыхалась, распираемая удивлением и гневом. Я пренебрёг объяснениями. Отклонившись вперёд и налево, взлетел и канул в заревое небо, навстречу дню.

     …Мог ли я знать в ту минуту, что отлетаю не в будущее, а в... прошлое? Что мне суждено пройти крутыми дорогами, чтобы снова вернуться к Столетию Сточных Канав? Что великого смысла преподанного мне урока я так и не разгадаю?..

        К вечеру того долгого дня я очнулся в сводчатой комнате на деревянном ложе, укрытый попонами из верблюжьей шерсти.  

        Неопрятный рыжий старик в белом хитоне прокричал что-то на незнакомом певучем языке. Звучание слов было диким и непривычным, я с трудом угадал их смысл:

        - Очнулся!.. Славе тебе, Господи, что внял моим молитвам. Он очнулся…

        Позднее мне пришлось примирится с тем, что этот старик выдаёт почему-то себя за моего отца.  А страна, в которой я оказался, была землёй древней Александрии.

Я возвращался к жизни после болезни, опрокинутый в пропахший гнилью быт, словно вычитанный из полуистлевших книг.

Каждое время имеет свой неповторимый запах. Век, который на этот раз обернулся для меня современностью, дышал мне в лицо смрадом раннего христианства. Морщась и отплёвываясь загонял я вновь обретённую душу в естество давным-давно отжитого.

Скверная это штука - вдруг ощутить себя заброшенным в свой век из других, поздних времён. За окном – болотная муть. Сборищу полудиких племён, орд и кланов только ещё предстоит осознать себя человечеством. Глухая ночь – на тысячи вёрст вокруг. Только факелы на ветру. Только марева звёзд кажутся огнями городов грядущего, где прописана твоя душа…

Тогда зачем я здесь?..

 

ГОДЫ  СТРАНСТВИЙ

 

 Зачем я здесь?.. Я, наделённый даром предвидеть? Вооруженный опытом двух тысячелетий? Независимый в пропитании и ночлеге, способный на лету овладевать чужими языками?..

Быть может, мне суждено направить летописи хотя бы одной страны в иное русло? Кое от чего предостеречь, кое что исправить?

Понадобились долгие годы блужданий в дебрях истории, чтобы уяснить, что ниспосланный мне гений чародейства в ином. Что чума, мор, землетрясения, – всё это мелкие неприятности в сравнении с агрессивным добросердечием. С теми несчастьями, которые приносят людям доброжелатели. Даже благие, на первый взгляд, открытия в те века, когда люди ещё верили в философский камень, когда не кончилась ещё мода на железные кольчуги и публичные доносы. Когда людям казалось, стоит лишь уверовать, найти «петушиное слово», и жизнь переменится сама собой, - потекут молочные реки  в кисельных берегах.

Не было на Земле и не будет повести печальнее, чем  повесть про веру, опоясанную мечом.

 

 

 

АСПИРИНОВОЕ ПОБОИЩЕ

 

Стряслось это в неком полузабытом сентябре, полузабытых лет. Европейский старичок-алхимик, всю жизнь корпевший над секретом философского камня, придумал нечаянно аспирин, - средство от головной боли и ещё кое от чего.

Тысячи европейчан, испробовав его на себе, убедились – помогает. Но слаб человек. Ничтожной показалась престарелому алхимику слава творца средства от головной боли. И он объявил свой  аспирин – Аспириниумом, лекарством от всех недугов, известных и неизвестных, настоящих и будущих, на сорок веков.

 Европейчане охотно нарекли алхимика Никозула пророком и стали молиться на него, ибо не знали ещё других форм публичного поощрения. Ну, средние века!.. Очень средние! Предыстория человечества.

        В тот самый день, когда Никозул наречён был Спасителем, вдруг выяснилось, что где-то по соседству другой старичок-алхимик из азиатчан, открыв чудодейственные свойства касторки, объявил её Истинным Лекарством. Аспирин же предал анафеме аки ересь.

        Размахнувшись на враждующие армии, пошли они войной друг на друга, пытаясь мечом решить спор о целебных свойствах аспирина и касторки.

Подоспевший туда как раз в разгаре событий, напрасно метался я между теми и другими, пытаясь объяснить, что и касторка, и аспирин – каждое из этих лекарств по-своему целебно. Но, даже вместе взятые, они не излечивают всех недугов. И сотни лекарств, которые будут открыты после того, - тоже не панацея, а только походная аптечка усталого пешехода.

        Моё усердие породило такую ярость  у тех и других, что только поспешное бегство спасло меня от возмездия. Отвратительной показалась этим людям даже мысль, что чудесных исцелений не бывает.

        ...А на полях сражений совершены были чудеса самопожертвования. Многие сложили головы во славу средства от головной боли. И многие положили животы свои на алтарь слабительного.

        Чему тут удивляться, если и поныне люди готовы простить вам всё, только не посягательство на их веру в какой-нибудь «Аспириниум»?..  И так ли далеки от нас тёмные годы железных кольчуг и публичных доносов?..

 

ОДИНОЧЕСТВО ЧАРОДЕЕВ

 

         Казалось бы, уясни столь ясный урок! Уймись! Предоставь людям и  дальше брести скорбными тропами столетий. Займись собой. У тебя столько поводов для одиночества.

        Оказалось, - свободный в перемещениях, свободен я был и от потребности добывать себе кров и пищу. Кожа стала невосприимчивой к жаре и холоду, любая одежда потеряла всякое значение, кроме декоративного. Пучка соломы довольно для ночлега. Но милее всего – бездомность!

        Неуязвимость от погоды манит даже в самую глухую зимнюю пору ночевать по лесным урочищам. Метель сиротствует где-то над чужими полями. В лесу глухо, мертво. А мне – в утешение.  Покуролесив между сосновых стволов, заваливаюсь куда-нибудь под столетнюю корягу и засыпаю мгновенно. Вьюга над ухом – «бу-бу-бу», – моя колыбельная.

         Ещё лучше промозглые осенние ночи с проливным дождём и косыми туманами. Вода журчит вокруг тебя, ветер посвистывает, шуршит дубовым листом, ходит на лапках. А ты лежишь-полёживаешь, одетый с ног до головы шелковой бронёй, обласканный сверх всякой меры.

        Ночующим в душных самодельных пещерах, вам не понять, что это значит: заснуть на глухом торфяном болоте, в зелёном киселе, с головой подпирающей мшистую кочку…

        Если бы не эти короткие часы отдохновения, не одолеть бы мне моих блужданий на перекрёстках столетий в здравом рассудке.

        Оказалось, что так же, как не нуждаюсь я  в домашнем ночлеге, не нуждаюсь я и в пище. Два-три берёзовых листка летом, еловая веточка зимой стали дневным моим рационом, не уступающем по калорийности былому обеду из трёх блюд. Компот их трёх капель росы, пахнущих мёдом. Лепесток ромашки… Никогда раньше ничего съедобнее пробовать мне не приходилось. Поминутно поражаясь этому и поминутно страшась утратить эту способность,  пирую я так ежедневно.

        А поскольку такая пища вездесуща, мне, чтобы всегда быть сытым, не приходится больше обременять ни кармана, ни совести.

        Почему же, отоспавшись в какой-нибудь лесной норе, я поспешаю назад к запорам и запретам? Почему наделённый Кем-то Неведомым драгоценным даром вольности, я остался горемыкой, расточающим себя всегда  понапрасну?

        Имя этого проклятья – жалость! Зубная боль в сердце. Это она гонит нас из гордых одиночеств назад, в убогое стойло человеческих общежитий. Подобно бумерангу, улетая мы возвращаемся, чтобы с терпением осла или пеликана, получая в благодарность плевки и насмешки, милосердствовать немилосердным.

Такая малость сводит на нет все наши  преимущества. Умудрённых опытом тысячелетий, делает нас рабами рабов.

            Казалось бы, - любить людей?.. Жалеть людей после всего увиденного и пережитого?..  Дело в том, что…

 

СВЯТЫЕ КОСТРЫ ИНКВИЗИЦИИ

 

Дело в  том, что в северных широтах я оказался после того, как пришлось публично «воспарить к Престолу Всевышнего»  от гостеприимного крова приютившей меня страны.

Мой нежно-любящий  отец, приглядевшись и прислушавшись ко мне, уверился, что  в меня «вселился Дьявол» и решил спасти меня, «предавши огню». Он ласково убеждал меня, что только взойдя на костёр и очистившись тут же предстану я на небесах перед Отцом Небесным.

 Когда двое угрюмых инквизиторов в капюшонах и масках нахлобучили на меня шутовской колпак и повели к месту казни, лицо старика, обозначившего себя моим отцом, сияло счастьем. Он семенил позади, непрерывно крестясь и бормоча молитвы.

На руках палачей были красные перчатки. Они боялись коснуться меня, «одержимого», своей плотью. От них самих несло мочой и пόтом.

Узкой мощёной улицей вели меня к роковой площади. Из открытых канав протянутых вдоль улицы, несло смрадом и помоями. Мутноватая вода бурлила, обременённая всеми видами городских отходов и несла их к реке. Тесно прижатые друг к другу двухэтажные постройки, нависающие кровли и серый, серый, серый летний вечерок опрокинутый в такие же серые небеса.

 Взойдя на костёр, я тоскливо оглянулся. С десяток юродивых корчились и кривлялись в толпе. Горожане, жадно разглядывая меня в ожидании зрелища, гримасничали и отплёвывались брезгливо от «обречённого».

- Люди! – подумал я. – Это люди?.. Почему же ни одного человеческого лица?! Только бородатые рожи?

Костёр, ловко сплетённый из тростника и крашенных поленьев. Три ступеньки, столб с бумажным колпаком на верхушке, куча верёвок…

Я ждал. Я решил не спешить. Я хотел запомнить всё до мелочей. Только когда палач поднёс факел к кострищу, и  дымное пламя потянулось к моим коленям, я оборвал путы и отлетел с клубами дыма в небеса.

 

...И КТО-ТО ПЕЛ  "МОСКВА,  МОСКВА - МОЯ ДЕРЕВНЯ..."

 

Вот с таким запасом впечатлений вернулся я в родные широты, в страну удивившую меня, казалось бы потерявшего способность удивляться. Сорок пять лет скитаний на Перекрёстках Столетий только для того, чтобы однажды в ясное летнее утро появиться  у подъезда моего московского дома.

Сорок пять лет полного неведенья, чем жила, живёт и будет жить эта страна, моя семья, жена и сын.

 …Он выходил из подъезда, - худощавый мужчина лет пятидесяти с грустными глазами, озабоченный, поседевший.

- Простите, - решился я наконец, - Здесь раньше  жила семья…

Я назвал своё имя, имя жены.

- Это мои отец и мать. Но мама умерла, а отец… Он где-то на Востоке, я не имею о нём никаких сведений. А вы? Вы знали отца?

- Я знал, - с трудом выговорил я, - то есть, мы были очень близки. То есть, настолько близки, что я мог бы называть вас своим сыном.

Он рассмеялся.

 - Тогда мне, пожалуй, уместнее быть в отцах. Вы, я вижу, моложе меня лет на двадцать?

- Да, пожалуй, - согласился я. - Действительно. Забавно…

- А вы заходите к нам вечером. Познакомлю Вас с супругой и дочуркой. Расскажете о себе.                 

- Обязательно, - выдохнул я с усилием, - Сегодня же может быть?..

Мы попрощались. Он спешил на службу. Его машина скрылась за поворотом, а я всё ещё смотрел ему в след.

Сын. Мой сын… А Таня ушла, не дождалась. Последние годы она всё чаще грозила мне разводом. Вот лихое время и развело нас с тобой, Татьяна.

…О породнении с сыном и его семьёй – в другой раз. А здесь – о первом дне на родине, когда праздным туристом потянулся я бродить по улицам такого знакомого и незнакомого мне города. О его силуэтах и профилях, которые я постигал заново, узнавая и не узнавая.

Двуглавый орёл со звездой, серпом и молотом на пузе парил над  Кремлём. У  собора Василия Блаженного торговали чудотворными иконами, обсуждали только что полученные горячие новости «времён Очакова и покоренья Крыма». На Тверской, около памятника Долгорукому «комиссары в пыльных шлемах» лениво переругивались с банкирами.

Всё перемешалось тут самым причудливым образом с тех пор, как я улетал  на рассвете того июльского дня. Даже для того, чтобы  угодить на костры святой инквизиции не надо мне было летать за тридевять земель, во глубину столетий. И даже «аспириновые войны», канувшие как я думал, во мраке средневековья, то и дело закипали тут на подмостках публичной политики.

Наученный горьким опытом, решил я на этот раз остаться всего лишь сторонним наблюдателем причудливых событий, сотрясавших страну, блуждающую по задворкам собственной истории. Непохороненное прошлое шаталось среди богатых витрин и офисов с  «мерседесами» у подъездов. И даже большевизм!…

…Свернув с магистральных в Кривоколенный переулок столкнулся я с ними. Крепко взявшись за руки и сверкая глазами, прошли церемониальным маршем десятеро мужчин в сильно помятых штанах. Высокие и низенькие, худые и толстенькие, - все, как на подбор, в одинаковых козлиных бородках, они походили на взвод престарелых мушкетёров.

Страна непохороненных вождей!... Я-то думал, что выродившееся и смертельно надоевшее всем, это сгинуло бесследно. Как оказалось... Пусть не на главных проспектах с банкирами и витринами, а по кривоколенным переулкам всё ещё марширует?..

Неужели ещё раз повторится балаган раскольничества на Руси? И злые, неистовые старцы, в окружении кликуш-юродивых, поведут сограждан в огонь, на самосожжение, суля «Царствие Небесное» прямо здесь на пороге пепелища? Прокричат со всех трибун: Светы, светы! Заря, заря!.. Покуда похабная, непробудная ночь будет валиться на пепелища?

 Берег ночи, - бормотал я тогда застигнутый лихолетьем, предвидевший, как сгинут бесстыжие старцы, и вместо «пресветлого царства» отомкнётся (в который раз!..) кащеево царство бюрократической скуки. И выйдут гнусавые поводыри. И, слепые, поведут слепых обратно к пещерам. И сменяться поколения. И некому будет даже наплевать в воровские хари, поскольку с мёртвых ни спросу, ни доносу.

-  Нет! – взмолился я, - Только не это…

И тут же был вычислен зорким полицейским оком.

- Документов нет. Приезжий… - Он не задавал мне лишних вопросов («Откуда?.. Куда?.. Зачем?»). Привычно пошарил по моим карманам в расчёте на кошелёк. Обнаружил только кожаный кисет с золотыми монетками.

Мой александрийский папаша, провожая меня на казнь, сунул мне этот кисетик за пазуху. Полагал, что по дороге на небеса мне придётся откупаться от демонов. До демонов дело не дошло, а в родных широтах кисетик тот пригодился.

Честный полицай! Он знал себе цену. Оприходовал  три золотых, остальные с кисетом опустил в мой карман.

- Живи! – разрешил он. -  Сейчас мы тебя узаконим.

Он повёл меня в отделение. Здесь, мимо десятка граждан ожидавших приёма, протолкнул в какой-то боковой кабинетик. Существо неопределённого пола и возраста сидело за столом и оказалось столь же немногословным.

Отсчитав из кисета четыре золотых монеты, существо выложило на стол четыре уже готовых паспорта. Не хватало только фото.

- Выбирай…

Я предпочёл Шуйского Бориса Александровича, русского, холостого, с постоянным местом жительства в Мытищах.

Узаконенный таким образом, пустился я в дальнейшее плаванье по московским улицам. И тут же опростоволосился.

В скверике у Чистопрудной два юных отморозка затеяли публичную порку. Старичок, распростёртый на скамейке, только повизгивал под отцовским ремнём стегавшим его голую задницу.

- Вы что это тут затеяли? – обрушился я на отморозков.

- Да он сам напросился! – отреклись они и, швырнув ремень мне под ноги, радостно гогоча, убежали. А старичок, подтянув штаны, укоризненно покачал головой.

- Что же вы, голубчик, вмешиваетесь, когда вас не просят?

Мы присели на скамейку, и он поведал мне, что публичные порки в публичном месте – самое светлое воспоминание его юности. Мазохист оказался крупным учёным-математиком сменившим некогда сытые будни своего отчества на кипящее клокотание страны социализма.

Повествуя о своей одиссеи, прибегнул он к  щадящей форме аллегории.

- Сложился я, как математик, в некоем научно-исследовательском королевстве, отцы которого, радея о процветании, держали человека на штатной должности клеветника-очернителя. Обязанностью его было с девяти до шести, с перерывом на обед, дерзить королю и подрывать престиж сановников.

Был на это брошен один из самых талантливых придворных. Специально изощривший свой ум на том, чтобы даже на Солнце видеть пятна. И действительно, работник этот сумел зарекомендовать себя настоящей фурией.

Начальство очень его ценило, полагая, что без фурии не может процветать ни одно научное королевство. Перехлёстами в таком деле всегда можно пренебречь. А необходимость непрерывно отругиваться оттачивает клинок истины до блеска. Процент открытий «по новизне и неоспоримости» был в итоге настолько высок, что королевский авторитет, как его не подрывай, оставался недосягаемым.

Но я был молод, горяч. Задыхался  от благополучия. Узость общения!.. Кому ты в этих буднях интересен, кроме коллег? И я ринулся сюда, под сень иных знамён.  И новая родина не обманула моих ожиданий.

Оказалось, что во главе страны - не просто крупнейший государственный деятель. Корифей наук! Во всё вникал, направлял. Не спорю, - был строг. По-отцовски.

«Вопросы языкознания», допустим,  или даже «теория мелких величин»... И сразу вся страна, от мала до велика – на дыбы. За книги.

Да, были издержки. Первое же моё укоренение в здешней математике, как выяснилось, предполагало всего лишь публичную порку. Академические порки стали научной традицией. А быть выпоротым на глазах любимой жены, учеников и соратников считалось делом чести каждого математика.

Мне-то поначалу показалось диковатым, - сам процесс снимания штанов перед широкой общественностью. Но, скоро я уяснил всю красоту и мудрость этого  мероприятия.

За ритуальную стегань полагалось благодарить. Не поднимая штанов, поклониться на все четыре стороны света, произнося нараспев: да будет свет! Лицо выпоротого должно было выражать при этом просветлённость. Да, некоторое время мечешься, лишённый возможности присесть. Но зато!..

Зато о тебе пишут все газеты! О тебе говорит вся страна! Это было счастьем после моего прозябания в тесном благополучии «Отечества Сытых». Моя творческая молодость была, наконец-то, востребована, и не только на научных семинарах.

 А космополиты?.. Боже мой!.. Какой-нибудь безвестный профессоришка из захудалой подворотни. И вдруг, с тобой на равных – члены ЦК, сам Хозяин хмурит брови, ты – герой международного скандала. Твою родословную трясут на столичных митингах… Вы говорите, погром?.. А я скажу , - прекрасно! Масштабно!

 Да что там моя математика! И литература тоже, почти художественная… Сам лично читал, знал по именам, цитировал. Приглашал к себе на дачу. Поощрял.

Я сам несколько раз был удостоен.

На глазах "удостоенного" выступили слёзы восторга.

 - Боже мой! Боже мой! – мечтательно прошептал он, - Сам себе не верю, что пожимал его руку. Я,  предварительно выпоротый,  был приобщён…

А сейчас?..  Разве ради этого сменил я отечество?..  Кому я сегодня здесь интересен со своей «Теорией бесконечно-малых величин»? Самые счастливые годы моей жизни остались в том далёком прошлом.

Он безнадежно махнул рукой, подтянул штаны и растворился в кривоколенных переулках.

Сам я некоторое время приходил в себя после этой исповеди. «Мерседесы» и «жигулята» проносились по магистралям, по тротуарам поспешали бюджетники и пенсионеры. Лица их были непроницаемы и сосредоточены. Солнце всё ещё сияло затянувшимся  полднем. И я вдруг понял: это не город кружит меня на карусели своих бесконечных «садовых». Это вся страна улеглась в границах Большой Кольцевой.

Сразу за Нескучным садом и высоткой Университета раскинулось поместье бояр Махалкиных. Сам барин привечал тут гостей в своих охотничьих угодьях.

- Как видите, господа, никаких золотых унитазов, - сыпал он жирной скороговоркой, -  всё по-нашенски, по-русски!

…А  за косогором, в нищей деревеньке играли свадьбу.

Жених, даже в затёртом отцовом пиджаке и топутах на босу ногу держался молодцом. И невеста была хороша. Была и музыка…

 

                         Гармонь играла и плела

                                         Узор вечерний,

                          И кто-то пел, - Москва, Москва,

 

 

Дополнительная информация