Из  поэзии немецких экспрессионистов

 

Георг Тракль

 

 

Рождение

 

Горный кряж: чернота, безмолвье и снег.

Рдяно от леса спустится вниз охота;

О, взгляды дичи из-под замшелых век.

 

Молчание матери; под чёрными елями

Разомкнутся спящие руки,

Когда луна ветшая холодно явит себя.

 

О, рожденье людей. Зашумит по-ночному

В скалах голубая вода;

Падший ангел стеная увидит на дне своё  отражение.

 

Проснётся бледное в затхлой комнате,

Две луны –

Заблещут  глаза каменеющей старицы.

 

Боль,  рожающей крик. Чёрным крылом

Ночь коснётся висков мальчика,

Снег, что тихо падёт из пурпурного облака.

 

 

На болоте

 

(Третья редакция)

 

Путник на чёрном ветру; в тиши болот

Чуть слышно шепчет сохлый тростник.

Перелётная стая в сером небе внемлет ему;

Пересекая топи темнеющих вод гать.

 

Тревожность. В разваленном шалаше

Завитает гниения дух на чёрных крылах;

Под порывом ветра застонет изувеченный

                                                       березняк.

 

Вечер в покинутом всеми шенке. Дорогу домой

Нежно охватит унынье пасущихся стад;

Явление ночи; из серебряных вод восплытие  жаб.

 

De profundis

 

Это – стерня, что объята чёрным дождём.

Это – бурое дерево, что стоит одиноко.

Это – шепчущий ветер, что кружит у опустевших лачуг.

Как уныл этот вечер.

 

У селенья пройдя,

Редкие колоски собирает ещё нежная сирота.

Её очи пасутся в потёмках, круглы и золотисты,

И лоно её ожидает небесного жениха.

 

Возвращаясь домой,

Нашли пастухи умилявшую их плоть

Истлевшей в кусте тёрна.

 

Я – тень вдалеке от чернеющих сёл.

Молчание Бога

Я пил  из источника рощи.

 

Мой лоб покрывает холодный металл,

Пауки ищут моё сердце.

Это – свет, что гаснет у меня на губах.

 

Ночами я находил себя на пустыре,

Покрыт сором и пылью звёзд.

В орешнике

Звенели хрустальные ангелы снова.

 

 

Людвиг Рубинэр

 

Убийство в подвале

 

В схроне подземных апашЕй, овеянных туманом,

Пришельцу кокаин подсыпал ФРЭД в бокал.

ДРУЖОК, которого он как врача призвал,

В карманах шарит у объятого дурманом..

 

Тут, появившись, полицейский браунинг достал.

ФРЭД удивил его – в затылок стул тараном.

Рык. Выстрел. Битые бутылки  высятся курганом.

Труп. ФРЭД с товарищем бегут. Но впереди финал.

 

ФРЭД маслит для исчезновенья петли люка в доме.

Кордон полиции готовит свой бросок.

( Шкафов скрипят двойные двери при разгроме.)

 

Газетчик пишет при обстреле сотню строк.

В горах никто их не найдет – и в полудрёме

Лежит в постели ФРЭД. ДРУЖОК готовит грог.

 

 

 

Криминальный сонет

 

По крышам мчался господин – одет во фрак,

Шлем полицейского в туннеля виделся проёме.

Браунинг грохал. Во дворах был шум как при погроме.

Чужого били. В чью-то в ряху угодил кулак.

 

Но ране: танцы были у графини в доме,

Экспертов радовал японский лак,

Когда фамильные колье Фрэд всовывал в рюкзак,

Перед открытыми дверьми стоял Дружок на стрёме.

 

Ищейка след берёт средь городского сора:

Лист заполняя, комиссар в суть дела вник.

Опрос свидетелей ведётся споро.

 

Сигаре дома Фрэд уже конец обстриг.

Дружок у зеркала поправил линию пробора.

Затем они как беллетристы вносят всё в дневник.

 

 

Альфрэд Лихтэнштайн

 

Падение в реку

 

Ленэ ЛЕви, вдрызг упившись,

По проулкам в ночь бежала,

В них ревя автомобилем.

 

И под блузкой нараспашку

Виделось на ней так дерзко.

Тонкое её бельишко.

 

Семь прельщённых мужичишек

Вслед за Ленэ ЛЕви гнались.

 

Семь прельщённых мужичишек,

Обсудив, во что им станет,

Тела Ленэ возжелали.

 

Кроме них, мужчин семь чинных,

О искусстве и детишках,

О заводах и науках,

 

Позабыв, за Ленэ ЛЕви

Гнались, как ополоумев.

 

Ленэ ЛЕви вдруг застыла

На мосту, хватая воздух,

И синюшный взор пропойцы

 

Обратила в темень ночи,

Что вдали над фонарями

И домами сладко висла.

Семь прельщённых мужичишек

На глаза ей тут попались.

 

Семь прельщённых мужичишек

Тронуть сердце ей желали,

То, что неприступно было.

 

Тут внезапно с парапета,

Мир она оставив с носом,

Плюхнулась, ликуя, в реку.

 

Семь же бледных мужичишек

Скрылись сразу же из виду.

Да и что б они могли!

 

Кабаре  предместья

 

Восходят головы в поту официантов в зале –

Под стать верхам колонн – победоносно.

Со вшами малые хихикают несносно,

Брутально глазками стреляют крали.

 

Поодаль в сильном возбужденьи дамы...

Они имеют сотню рук, мясисто-красных,

Лишённых жестов, вечно безучастных,

Что окаймляют их утробы, точно рамы.

 

Пьют пиво светлое тут  люди большей частью.

Упившись, лавочники зырят простодушно.

С ухмылкой песенки поёт

та фройляйн, что тщедушна.

И юный мучает еврей рояль со всею страстью.

 

Страх

 

Мертвы лежат и лес, и поле в хлама груде.

Как газ приклеена над городами твердь.

И умереть должны все люди.

Как скоро счастье и бокал

вдрызг разобьёт здесь смерть?..

 

Часы текут, как реки дымны, в комнатах без света,

И топь надушенных ковров сокрыла все слова.

Почувствовал ты выстрел пистолета –

Иль всё ещё на торсе голова?..

 

Ураган

 

Весь мир в огне. И города потрескивают жутко.

Hallo, тут ураган, сменивший штиль.

От братьев и сестер летит в дыму малютка.

И на Итаку юный прочь бежит автомобиль.

 

Путь, направленье потеряв, взирает одиноко.

Вся россыпь звёзд с небес соскоблена.

Младенец спятивший явился в мир до срока.

А в Сан-Франциско лопнула луна.

Ночь

 

У фонарей в мечтаньях бродят полицейских пары.

Почуяв люд, руины нищих молят, подвывая.

С угла доносит лепет мощного трамвая,

В потемки падают звездАми автодрожек фары.

 

Меланхолически виляя зрелым задом,

Вкруг стыни зданий ковыляют шлюхи.

Разбившись, твердь лежит на горечи разрухи...

И всё орут коты с тоской, присущей серенадам.

 

 

Песнопения Берлину

 

1

 

О, ты, Берлин – цветистый камень, скот!

Ты, как репейником, в меня швыряешь фонарями,

Когда плывётся сквозь огни, в ночи застывших вод,

Вослед за кралями в шелках и с жирными угрями.

 

Как леденец луны сладит твой небосклон!

Столь упоительны твоих тут взоров шашни.

Ах, коли пали дни уж на ночные башни,

Ещё пылает голова – сей красный лампион!

 

 

Эрнст Бласс

 

По направлению к дому

 

Как улица ко мне добра! Как в шири благостыни

Мила ся розовость певучая огней,

Устало делая моё лицо нежней,

Хоть и обочины снежком засыплет вскоре в стыни!

 

И мой настрой в разлёте век хранит сердечко

                                                                       ныне,

Чей соп когда-то на ветру звучал сквозь

                                                          перманент.

Где тело бледное твоё? Где очи дивной сини? 

И платья твоего волнующий абсент?

 

 

Слабонервный

 

С лицом, которое разъели страх и сон,

И телом, как повисшим на тесёмках,

Что чёрт подёргивает, вечно злобой он

Влачится улицами в городских потёмках.

 

Вослед ему звучат смешки свинячих рыл –

И вот он арию свою уже выводит тонко:

   Да-да! Да-да! У люда много сил!

Да, никогда жена мне не родит ребёнка!..

 

Разлившись по велюру пыльных крон,

Луна чудовищным плевком сияет в стыни,

Трепещут звёзды, сбившись в эмбрион,

Что на невидимой витает пуповине.

 

Увядших шлюх он чувствует душок,

Чьи, домогаясь, языки шевелятся во мраке.

Его пугают:  заворот кишок,

Нож сутенёра, смерть и злобные собаки.

 

 

Готтфрид Бэнн

 

Осень

 

Предсмертно немы у села поля легли.

Цикорий взор утешит или скабиоза.

В то время как с ограды до земли

так по-сиротски без цветов склоняет плети роза.

 

Нигде не вспыхнет юный жар иль пурпур вновь.

Лишь в георгиновых очах тоскливых  где-то

ещё пылает лета восхитительная кровь.

В себя всасёт вскоре земля и это. –

 

 

Казино

 

Мэнге уже в Военной школе был идиот.

Теперь он имеет в Пэдэ-Растэнбурге бригаду.

Пэдэ-Растэн-бург!!! Ха, ха, ха –

 

Вот утром кофий в кровать – прекрасно.

Отвратно. Прекрасно.

Несовместимы совсем восприятия. –

 

Вы, юнкер, норовите всё обскакать!

Я сижу столь чудесно в своём кресле

И охотно ретироваться желал бы разок , увы,

только в отхожее место –

(Обрывы беседы. Тишь перед бурей) :

Человек, Армин, вы просто неистощимы! –

 

Вы уже ездили третьим классом?

Не, Вы? Интересно должно быть чрезвычайно.

Так совсем маленькие скамейки могут там таки       

                                                                     стоять –

 

На войне дОлжно пулю всегда себе приберечь:

Для штабс-врача, коль тот сгоряча кого-то заклеить

пластыремхочет.

Na Prost, Onkel Doktor! –

 

Пока что я ещё бодр.

Но коли я враз женился бы при распаде –

Груди в любом случае она должна была бы иметь,

Дабы клопов на них с треском давить было б возможно! –

 

Дети! Сегодня, ночь! Баба – кровь с молоком! Говорит:

Беден он может быть и глуп быть может,

Но чтоб юн и свеже помыт.

На что я: совсем Вашего Мнения, Милосерднейшая,

Милее что-то в чём поменьше морали

И внешне побольше в чреслах.

На сём базисе мы и нашлись.

 

Что за фигуры на базисе сём поимеете вы??

Всё единит смех. –

 

 

Георг Хейм

 

          Россия (Март 1911года)

 

По тем местам, что гибельно простёрты

Под Верхоянском средь снегов степей,

И день и ночь бредут под звон цепей

Русоволосые их мрачные когорты.

 

Удары кирок с рудников разносятся далече,

Как из циклопов нор. Но немы их уста.

Вокруг охранники ударами хлыста

Им рассекают до костей, гниющих, плечи.

 

Луна им светит на пути средь мёрзлой стыни,

Подобно тусклому свеченью фонаря,

Когда к баракам побредут, где в сна трясине

 

Им видятся в ночи костры, разросшись, как заря,

Да красной, огненной звездой качается на дрыне

Под ветром с моря голова царя.

 

 

Якоб ван Ходдис

 

Сон

 

Всё так! Нам часто снятся сны о блеске и отваге –

Где триумфаторами по родным пенатам

Мы с помпой катим в экипаже пред Сенатом,

На мраморе обрубков чьих роскошно девы наги.

 

Легко взмывает экипаж в полёте птицы,

Хотя  в нем тяжела трофеев груда:

Алмазно блещут обшнурованные блюда,

И с самогО Тибета  с львами львицы.

 

Но вдруг мы падаем с небес!  И вот – уже в кошмаре –

Средь ночи яростные львы теряются в пустыне!

 – О, горе! Кто придёт на помощь ныне?!

В беде?! О, горе! – бьются в коитусе твари!

 

Город

 

Я видел лунность и Эгейского воочью

Тысячегранную помпезность яростного моря.

И все пути мои сражались с ночью.

 

Семь факелов, прожёгших облаков покровы,

Моим конвоем были, к каждой из побед готовы.

 

« Мне ль Пустоте стать жертвой, чтоб меня пытали

Злобные дальних городов ветра на свете?

Когда я день разбил пустынной жизни!»

 

Походы те, что без вести пропали! Давно уж отпылали

Победы ваши. Ах! Светло напрасно флейты эти

И скрипки всё звучат тоске моей на тризне.

 

Грезящий

 

Посвящается Каю Хайнриху Нэбэлю

 

Немое тленье иссиня-зеленой ночи.

Иль пика алого луча над ним занесена

И – грубые, грозя, доспехи?

Иль воинство своё ведёт здесь сатана?

Больших коней безжизненные очи

Плывут в тени, разлившись желтизной.

А плоть его нага, и безоружна, и бледна.

И скучно-розов из земли сочится гной.

  

Перевел с немецкого Алишер Киямов

 

Дополнительная информация