Владимир БРЮХАНОВ

Жизнь и смерть Владимира Маяковского

Журнальный вариант

(Продолжение)

 

29. Новая реальность – новые фантазии
 
 

Новое – это хорошо забытое старое.

       Из старинной шотландской мудрости, популярной в Европе с начала XIX века.

 

 

– Ты знаешь соломоново решение?

– ???

– Соломон решил уехать!

Анекдот 1980-х – 1990-х годов

 

 

 

Сцены обысков, творимых чекистами, врывшимися в дома обывателей и искавшими спрятанные ценности, равно как и аналогичные, творимые белогвардейцами, вторгавшимися в такие же дома и с теми же целями, были обыденностью в годы Гражданской войны. Иногда один и тот же персонаж, нередко – предприимчивый еврей, мог в различные моменты оказаться жертвой и того, и другого сюжета – причем не по одному разу.

Такие сцены вошли и в тогдашнюю и последующую литературу, и в советский и даже в постсоветский кинематограф – ими трудно удивить читателя или кинозрителя. Они перекликаются с подобными же мифологизированными сценами, изображающими средневековье, а также и с печальной современной обыденностью, в которой налетчики и рэкитеры встречаются хотя и не часто, но вполне реально.

Между тем как раз в годы Гражданской войны в России эти обычаи приобрели особый смысл, определяемый общей экономической ситуацией всей страны.

Российская экономика была уничтожена в первые же месяцы Советской власти.

Как-то не очень отмеченным историей оказалось обращение, подписанное индивидуально Лениным, начисто отменявшее через две недели после Октябрьского переворота всю местную государственную власть по всей России, а заодно ликвидировавшее всякую частную собственность:

«Товарищи рабочие, солдаты, крестьяне и все трудящиеся. Берите на местах всю власть в руки своих Советов. Берите, храните как зеницу ока землю, хлеб, фабрики, орудия, продукты, транспорт – все это отныне будет всецело нашим, общественным достоянием. Постепенно, с согласия и одобрения большинства крестьян по указаниям практического опыта их и рабочих, мы пойдем твердо и неуклонно к победе социализма, которую закрепят передовые рабочие наиболее цивилизованных стран и которая даст народам прочный мир и избавление от всякого гнета и от всякой эксплоатации»[1].

Вслед за тем 14/27 декабря 1917 большевики осуществили мероприятие, вошедшее в историю под стыдливым наименованием «национализация банков», о котором мы уже писали.

На самом деле произошло одномоментное ограбление банков, из которых была извлечена вся денежная наличность, а национализированы не только банки, но и все счета в них, принадлежащие и юридическим, и физических лицам, а также и спрятанное в банковских ячейках.

Безналичное денежное обращение оказалось затем просто ликвидировано.

Далее большевики объявили задним числом о непризнании с 1 декабря 1917 года внешних долгов царской России и Временного правительства[2], дав предлог и повод для последующей экономической блокады в качестве ответных репрессий.

В непризнании долгов не было ничего оригинального и ничего особо коммунистического: более чем за век до того Павел I произвел аналогичный акт, создав значительные финансовые затруднения России на многие последующие десятилетия; об этом любезно напомнила большевикам еще не закрытая оппозиционная пресса[3].

Роль денег свелась впредь к обеспечению лишь наличных расчетов. Мгновенно прервались финансовые связи между всеми учреждениями и предприятиями, рухнула крупная торговля, а промышленность, лишенная налаженного сбыта и снабжения, была обречена на неизбежный распад. Попытки организовать бартерные сделки взамен прежних торговых соглашений быстро столкнулись с непреодолимыми трудностями, усугубленными возникновением фронтов Гражданской войны.

С тех пор и до нынешних времен попала под строжайший секрет информация о том, что знаменитая «разруха» в России возникла не при реакционном царском режиме, не в результате неумелого руководства Временного правительства 1917 года и даже не в результате последующей Гражданской войны, а именно вследствие осознанных действий большевистского правительства на исходе 1917 года.

Приведем для иллюстрации хотя бы данные о выплавке в России чугуна по годам с 1913 по 1921 (в миллионах тонн)[4], добавив к ним сведения и за 1928 год[5]:

 

 1913     1914     1915     1916     1917     1918     1919     1920     1921    1928

 

  4,21      4,23      3,60      3,71      2,95      0,50      0,11      0,11      0,12     3,28

 

Как видим, несмотря на два с половиной года Мировой войны, Временному правительству досталась Россия с весьма удовлетворительным уровнем промышленного производства, Советскому правительству – с несколько пошатнувшимся, а настоящую разруху доделали сами коммунисты.

Датировка крутого падения производства абсолютно ясна, и ответ на один из сакраментальных российских вопросов: «Кто виноват?» – тут вполне очевиден.

До середины 1920-х подобные сведения еще можно было найти в открытой печати, доступной специалистам: провал в экономике можно было отчасти списывать на Гражданскую войну, прокатившуюся и через часть промышленных регионов. Однако немногим позднее, уже через десять-одиннадцать лет после прихода коммунистов к власти, прояснилось, что они с колоссальным трудом могут лишь приблизить промышленное производство к уровню, который застали сами, захватывая власть в державе, а о возврате к мнимой «разрухе» царских времен все еще не могло быть и речи!

И это никак не выглядело продвижением к счастливому социалистическому будущему.

Тогда решились на чрезвычайные меры: на усиленную индустриализацию путем завоза импортного оборудования, средства для которого было решено добыть коллективизацией крестьян, присвоением выращенного урожая и продажей его за границу.

Налицо, как будто бы, получился полный успех: в результате выполнения двух Пятилетних планов промышленное производство, в частности – выплавка чугуна, поднялось на небывалый уровень по сравнению с царскими временами (в тех же миллионах тонн):

 

1928    1937

3,28     14,49

 

Однако по сравнению с другими это был не успех, а провал: в том же 1937 году в США было выплавлено 37,72 млн. т чугуна, а в гитлеровской Германии – 15,96[6].

При пересчете же на среднедушевые показатели впереди или рядом оказывались еще и Англия, Франция, Бельгия и...

Почти равное соотношение производственных мощностей Советского Союза и Германии обеспечило позднее то, что Советский Союз не пал под ударами 1941-1942 годов, а еще позже выручили поставки по ленд-лизу – в сочетании с бомбардировками англо-американской авиации, стиравшей германские города и заводы с лица земли.

Но об этом в 1937 году не могло быть известно. Обязательной же задачей коммунистов, завещанной Марксом, Энгельсом и Лениным, было продемонстрировать превосходство передового социализма над отстающим капитализмом. Этим бы и оправдывался приход коммунистов к власти в России.

Такая цель была четко сформулирована как раз в 1927-1928 годах, когда Мировая революция уже не светила, а банкротство коммунистов в России оказалось вполне заметным.

Последующий замах стал нешуточным, на карту еще десять лет ставили буквально все – и проигрыш к 1937 году получился разительным и, казалось бы, очевидным.

 

Вот как развивалось с 1928 года планирование в отношении выплавки чугуна, соответственно – и всего остального, и как это разошлось с упрямой реальностью.

По планам ВСНХ[7], утвержденным Госпланом СССР в 1928 году, в последний год Первой Пятилетки предполагалось выплавить 5,6 млн. т чугуна[8].

В апреле 1929 года XVI партконференция утвердила новые показатели для завершения Пятилетки –  выплавка 10 млн. т чугуна за год[9].

На XVI партсъезде, собравшемся в Москве в июне-июле 1930 года, заместитель председателя ВСНХ В.И. Межлаук рассказывал: «от первоначального плана выплавки около 6 млн. т в 1932/33 г. мы передвинулись к плану в 10 млн. т, который был утвержден затем съездом советов. Вредители по отношению к плану в 10 млн. т занимали позицию, с одной стороны, полного неверия в возможность провести такой план, а с другой стороны, они указывали на то, какую колоссальную победу мы одержали бы, если бы хотя бы в известной части этот план осуществили. Научно-технический совет черной металлургии, в котором заседали такие вредители /…/, обсудил план и вынес постановление, /…/ что /…/ очень трудно поверить, чтобы можно было фактически такой план на деле осуществить. Однако в общем и целом, как всегда делали вредители, прикрывая свои поступки, они считали, что возможно этот план, как теоретический, принять.

Что произошло с этим планом после того, как вредители были изъяты из промышленности, а активность рабочих масс, хозяйственников и специалистов развернулась?

/…/ мы пришли к убеждению, что можно выполнить план в пределах 15,4 млн. т в 1931/32 г. ЦК исправил и этот план и, исходя из тех возможностей, которые до сих пор безошибочно им учитывались, установил план в 17 млн. т, что представляет собою уже колоссальное, невиданное и неслыханное движение вперед /…/»[10] 

Это выступление стало типичным для партсъезда, атмосферу невероятной эйфории на котором генерировали и нагнетали главные вожди: Сталин, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Куйбышев, Киров, а руководители рангом пониже вторили начальству.

В.В. Осинский (Оболенский), возглавлявший тогда автотракторную промышленность, вещал:

«Тот набросок плана, который до сих пор имел обращение среди хозяйственников, /…/ по автомобилям предусматривает наличность машин к концу пятилетия в количестве приблизительно 500 тыс. штук. В настоящее время в Соединенных штатах имеется 26 ½ млн. автомобилей, в Англии – 1 447 тыс. штук, во Франции – 1 240 тыс. штук, в Германии – 690 тыс. штук. /…/

/…/ мы к концу второго пятилетия будем иметь в стране только 2 259 тыс. машин, т.е. мы будем трепаться в хвосте у передовых стран, их не догоним (или во всяком случае не обгоним) /…/.

Когда обнаружился такой вариант, мною было дано задание, которое может быть покажется многим смелым: подсчитать, что получится, если мы поставим себе задачей догнать США в том смысле, чтобы к концу второго пятилетия иметь 25 млн. машин. /…/ получился очень интересный вывод: для того, чтобы дойти до 23 млн. (не догнать и не перегнать США, но приблизиться к ним) мы должны довести годичный выпуск к концу второго пятилетия до 8 млн., тогда как США выпустили в прошлом году 5 ½ млн., и на этом их застал кризис перепроизводства.

/…/ мне лично, кстати сказать, цифра 8 млн. штук не представляется страшной, потому что этот объем продукции, считая, что автомобиль в среднем служит пять лет, будет как раз обслуживать годичный износ парка в 40 млн. штук. А я считаю, что оптимальной цифрой числа автомобилей для нас, когда население достигнет 200 млн. человек, как раз является 40 млн. штук. /…/

Это – наша программа на второе пятилетие. На этой-то основе мы и должны повысить продукцию машин до 8 млн., и это нам не страшно»[11].

Съезд завершился жульническим пропагандистским трюком:

«XVI съезд поручил ЦК партии „обеспечить и в дальнейшем боевые большевистские темпы социалистического строительства, добиться действительного выполнения пятилетки в четыре года“»[12] – теоретически это обращало плановый принцип управления в полную профанацию, а вот практически позволило в дальнейшем полностью запутать рядового потребителя партийной пропаганды.

Реальная же действительность явила свой грозный лик уже через несколько месяцев после XVI съезда.

Практика подтвердила возможность высочайших темпов постройки промышленных предприятий: требовались лишь четкий план, наличие оборудования (которое можно было, например, закупить за рубежом), достаточная численность рабочей силы (во главе с квалифицированной и решительной администрацией) – и завод можно было возводить хоть в чистом поле, но в пределах действия существующей транспортной сети. Эвакуация промышленности на Восток во второй половине 1941 года еще раз подтвердила такую возможность.

Но совсем по-иному обстояла проблема увеличения добычи угля: резкого роста не обеспечишь интенсификацией работы старых шахт в традиционных и в значительной степени исчерпанных угольных бассейнах. Требовались новые предприятия – как и в остальных отраслях промышленности. Но угольную шахту за границей не купишь (можно, правда, купить готовый уголь, как и приходилось поступать некоторым зарубежным странам), а собственную новую шахту быстро не соорудишь – и точку для нее найдешь не сразу.

А в результате добыча высококачественных коксующихся углей стала узким местом при выплавке чугуна: не хватало угля для домен, строящихся в соответствии со все возраставшими планами. В итоге все запасы угля  исчерпались, а доменное производство к концу 1930 года стало работать с колес: на угле, только что подвезенном по железной дороге.

В декабре 1930 пленум ЦК успел отметить высокие достижения транспорта: за 1930 год грузооборот на 25 % превысил уровень, намеченный на предпоследний год Пятилетки – это было значительным превышением планов. И тут же пленум принял директиву об увеличении грузооборота в следующем году еще на 40 % выше достигнутого уровня[13].

На пленуме был снят и заменен В.М. Молотовым председатель Совнаркома и СТО[14] А.И. Рыков – последний партийный администратор, пытавшийся сохранять начала сдержанности в хозяйственном управлении. Едва ли это оказалось удачным шагом Сталина, лишившегося таким об-разом весьма подходящего козла отпущения за те неудачи, которые еще не пришли, но которых оставалось ждать совсем недолго.

Впрочем, и Рыков позднее своей участи не избежал.

Через месяц после его снятия и разразилась катастрофа.

В результате снежных заносов января 1931 года был сбит весь напряженнейший график железнодорожных перевозок; поезда застряли в пути – в том числе и поезда с углем для работающих доменных печей. Доменное же производство в принципе не допускает остановок: погасшая и остывшая домна уже по существу разрушена и не поддается легкому восстановлению. В начале 1931 года именно такая катастрофа доменного производства и развернулась в массовых масштабах.

В течение всего последующего 1931 года выплавка чугуна не смогла подняться до уровня 1930 года[15]. Этот факт НАВСЕГДА оказался вычеркнут из истории советской экономики и НИКОГДА не мог быть обнаружен прямым сопоставлением открыто опубликованных статистических сведений!

Возникший дефицит чугуна вызвал лавинообразную катастрофу всего промышленного производства, развивавшуюся по принципу падающего домино. Уже в феврале 1931 объемы выпуска продукции всей промышленности полетели до уровня декабря 1929 года[16] – произошла потеря результатов развития всей промышленности практически за целый истекший год!

Панической реакцией кремлевского руководства стала попытка заткнуть разверзшиеся бреши дополнительной закупкой оборудования за границей. Для этого пошли на увеличение экспорта зерна в 1931 году и выгребли все запасы; пытались повторить то же и в 1932 году.

Но выброс на мировой рынок значительных объемов сельхозпродукции привел и к соответствующему падению цен: обмен зерна на промышленное оборудование лишался коммерческого смысла. Голод же 1932-1933 годов, разразившийся в украинских и российских селах, тем более закрыл вопрос об экспорте зерна.

На этом с фантастической индустриализацией было покончено, но не сразу!

На XVII партконференции в январе-феврале 1932 были приняты принципиальные решения: объявить уже начавшийся год завершающим годом Первой Пятилетки, а последующие пять лет – с 1 января 1933 по 31 декабря 1937 – годами следующей, Второй Пятилетки. Все прежние объявленные планы этим перечеркивались, и требовалась особая квалификация, чтобы понять, как именно. При этом впервые планы на будущее подверглись корректировке не только в сторону повышения.

Вместо фантастической цели (выплавки 17 млн. тонн чугуна), намеченной XVI партсъездом на 1932 год, была утверждена выплавка чугуна в объеме 9 млн. тонн.

Одновременно были утверждены директивы на конец Второй Пятилетки: выплавка 22 млн. т чугуна[17].

В реальности же в 1932 году было выплавлено 6,18 млн. т чугуна[18] – чуть больше того, сколько изначально планировали «вредители»; существенно больше, как и предупреждали они, оказалось нереальным.

«Вредители» были правы; одни за это уже поплатились, другим неотвратимо предстояло.

А в 1937, как указывалось, было выплавлено примерно 14,5 млн. тонн – вместо двадцати двух, намеченных на этот срок в начале 1932 года.

Объем же действующего автопарка достиг 75,4 тысячи машин в 1932 году[19] – вместо запланированных 500 тысяч.

И 570 тысяч машин в 1937-м[20] – вместо изначально запланированных 2 259 тысяч.

Куда там до заграницы!

А произведено в 1937 году было 200 тысяч автомобилей[21] – вместо обещанных Осинским 8 миллионов.

Вот и подсчитывайте теперь проценты выполнения планов победоносных Сталинских пятилеток.

Хотя бы по производству автомобилей – в сорок раз меньше запланированного: 2,5 % выполнения плана!

И кто за это должен был отвечать?

Уровень выпуска превысил один миллион автомобилей в год лишь к началу 1970-х – заводы и тогда строились и модернизировались по-прежнему по американским, итальянским и французским проектам и руководствам.

В итоге получилась не пятилетка в четыре года, а пятилетка в сорок лет!..

 

Провал всей затеи с построением социализма, превосходящего капитализм, осуществленной жесточайшими средствами, пришлось скрывать всеми возможными мерами – по жестокости перекрывшими все предшествующее.

Поначалу исчезли из свободного доступа объективные экономические сведения; это распространилось и на приведенные данные за 1914-1921 годы.

Впредь в советской прессе сравнивали лишь уровни 1913 года, далее 1928 или 1929, затем 1932 и последующие – без упоминания провалов 1918-1921 и 1931 года и без цитирования фантастических планов 1929-1932 годов.

Еще с 1928 взялись за преследования «вредителей», способных понимать, что же происходит.

5 декабря 1936 объявили, ко всеобщему удивлению, что социализм построен – и пошло…

Заметно высокий процент бухгалтеров в массовых расстрельных списках обнажает подспудные мотивы.

Чудовищное истребление «врагов народа» в 1937-1938 годах (вместе с множеством других последовали и Рыков, Межлаук и Осинский, а Куйбышев, Орджоникидзе и еще раньше Киров уничтожены тайными способами) оказывается не чьей-то блажью и происками, а единственной возможностью заставить оставшихся признать или делать вид, что признают, что с 1917 года Советская Россия, а затем и Советский Союз двигались исключительно путем величайших побед.

Подавляющее число россиян и сейчас убеждено в том же!

Это и явилось следствием зачистки, проведенной изобретательно и результативно.

Массовые репрессии с изошренными поводами к обвинениям не позволяют понять, что это было всего-навсего уничтожением свидетелей преступления, обычным и разумным для общепринятых уголовных методов. Необычным оказалось лишь грандиозное число уничтоженных свидетелей, но ведь и преступление, затеянное в 1917 году, получилось нерядовым!..

Но тут мы заглянули уже в весьма отдаленное будущее по сравнению с 1918-1920 годами.

 

Экономика в привычном понимании для ХХ века тогда в России попросту исчезла.

На своей территории удавалось пока обходиться обычным приказным порядком, поощряя трудовые усилия налаженной централизованной системой снабжения населения продовольствием и предметами потребления и выплатой обесцененных денежных бумажек.

На практике выглядело так – Георгий Соломон, уже появлявшийся на наших страницах, вспоминал о Москве 1919-1920 годов.

Он жил тогда в одном из второстепенных, но все же правительственных общежитий – в гостинице «Метрополь»: «выдавались пайки. В это понятие входило: хлеб (по разрядам), сахар, белая мука (только коммунистам), селедки, сушеные фрукты, монпансье… /…/ Но часто проходили дни и недели, а хлеба не выдавали. И в таких случаях все спрашивали друг друга: „Не знаете ли, будут сегодня выдавать хлеб“.

Все волновались, голодали и, наконец, обращались к „спекулянтам“ на Сухаревку, в Охотный ряд и пр. /…/

Имелась в „Метрополе“ и столовая. Но в ней давалось нечто вовсе неудобоваримое, какие-то супы в виде дурно пахнущей мутной болтушки, вареная чечевица, котлеты из картофельной шелухи… и все это неряшливо приготовленное и почти несъедобное… Правда, помимо пайков, выдаваемых в „Метрополе“, разные товарищи получали еще и пайки по местам своих служб. Наилучшие пайки (Кремль был, конечно, вне конкурса) /…/ в Наркомпроде /…/.

И Сухаревка, и Охотный ряд считались средоточением спекулянтов. Де-юре торговля там была запрещена. Но тем не менее рынки эти существовали у всех на виду. Правда, там вечно устраивались облавы милицией и чекистами. Но все как-то освоились с этим обычным явлением, /…/ поспешно убегая (были даже особые часовые, предупреждавшие о приближении обхода) и /…/ возвращаясь после того, как „охотники“, забрав то или иное количество жертв, удалялись… /…/

Периодические увеличения жалованья всегда отставали и не соответствовали неумолимому темпу жизни. /…/ все жили тем, что, под страхом попасть в казематы ЧК, продавали все, что могли, на Сухаревке… В конечном счете люди ходили в каких-то жалких, часто имеющих совершенно фантастический вид, лохмотьях и в изношенной до отказа обуви.

Трамваи почти не ходили. /…/ Голодовки и лишения ослабили людей. /…/ Озябшие и промокшие, приходили они в учреждение, где было холодно, как на Северном полюсе. Кое-как работали весь день /…/. Дома они заставали своих близких, детей и стариков, страдающих от голода, холода и наводящей ужас и отчаяние темноты. /…/

Советская Россия /…/ была окружена тесным кольцом блокады. Границ нормальных, точно установленных договорами, /…/ не было – их заменяли линии ощетинившихся фронтов. На всех этих линиях шла не то война, не то чисто прифронтовые столкновения. /…/ между Россией и внешним миром не было никаких сношений. Не было, конечно, и внешней торговли. /…/

Промышленность стояла. Земледелие тоже. Бедствовали города, которым кое-как сводившее концы с концами крестьянство не хотело давать ни за какие деньги хлеба и других продуктов. Свирепствовали реквизиции, этот узаконенный новой властью разбойный грабеж. Все голодали, умирали от свирепствовавших в городах и в деревне эпидемий»[22].

В качестве бодрого комментария можно привести рассуждения Евгения Преображенского (1886-1937) –  тогдашнего секретаря ЦК и одного из руководителей Наркомфина, позже расстрелянного:

«В 1917 году копейка еще была реальностью, на полтинник кое-что можно было купить. В 1918 году роль копейки выполняет рубль. В 1919 году слово копейка не только забыто, но и рубль, как реальная единица счета, заменяется 10 рублями. В 1920 году реальной единицей счета является сотня и тысяча, единицы и десяткти пропадают, как пропала копейка. /…/

Для сокращения нулей можно, например, цифру 1000 заменить буквой Т и печатать бумажки на 10 т., 100 т., 1000 т. и так далее. Затем 1000 т. заменить буквой М (миллион) и печатать 10 м., 100 м. и т.д. На наш век бумажного обращения математических величин хватит, а не хватит – их можно выдумать»[23].

До последнего дело не дошло, не понадобились и буквы, но бумажки с обозначенным номиналом в миллион и даже в миллиард рублей пошли в печать и обращение в 1921 и 1922 годах.

Преображенский не находил ничего пугающего в финансовом крахе: дело-то ведь явно приближалось к коммунизму (позднее его стыдливо обозвали «военным»), а при коммунизме-то какие же деньги:

«Едва-едва в конце 1919 года не прошел /…/ проект отмены денежной системы»[24].

Беда в том, что за границей на такие бумажки ничего нельзя было купить. Инфляция поразила и многие другие страны после завершения Первой Мировой войны, но не до такой же степени!

Сокращение собственного производства чего угодно, дошедшее до невыносимого минимума, естественно повышало спрос на импортные товары – и у государства, и у населения. Требовалась валюта – и одними из первых это уяснили наши параллельные (но не второстепенные!) герои – Леонид Красин и Георгий Соломон.

Еще в конце 1917 года они пытались, напоминаем, организовать вывоз за границу винных запасов российской столицы, но не получилось: вино разграбили, распили и разлили, не оставив ничего.

В августе 1918 Красин, как тоже сообщалось, всерьез перешел на службу Советскому правительству.

Это был особый нарком, что многим бросалось в глаза – и даже излишне:

«Резко отличался от всех других вошедший в состав президиума ВСНХ зимою 1918-1919 года /…/ (он вскоре был назначен на пост народного комиссара торговли и промышленности) нынешняя мировая знаменитость и, может быть, соперник Ленина – Леонид Борисович Красин. Красин был большевиком еще со времен своих студенческих лет, /…/ связей с партией не порывал[25], и в 1917 году вновь к ней примкнул. /…/ но и тут он уклонился от того, чтобы сразу занять какое-нибудь слишком видное или слишком ответственное место /…/. /…/ после Красин согласился на большую роль, /…/ войдя в президиум ВСНХ и получив одновременно /…/ должность /…/ заведующего снабжением Красной Армии с диктаторскими полномочиями. /…/ такое отношение правящих кругов к Красину объяснялось /…/ тем, что им сильно импонировали два обстоятельства. /…/

Красин был едва ли не единственный большевик с партийным стажем, имевший за собою большое и действительно солидное коммерческое и административно-хозяйственное прошлое. /…/ В мирное время он зарабатывал (так утверждали хорошо знающие его люди) свыше ста тысяч рублей ежегодно и… эта цифра также производила некоторое впечатление на „добивающих буржуазию“ большевиков. Другим /…/ обстоятельством была несомненно красинская манера держаться /…/. Сдержанный и ровный, он старался быть со всеми „на деловой ноге“; от товарищеского панибратства он очень вежливо, но настойчиво и умело уклонялся, был с другими в отношениях прекрасных, но не допускал перехода этих отношений в господствующую среди большевиков /…/ фамильярность; и большевики оттого невольно чувствовали к нему инстинктивное уважение и даже некоторый смутный страх. Прочие были друг для друга открыты нараспашку[26]/…/. Красин приоткрывался лишь на четверть, и ослепленные его деловым прошлым теоретики-фантасты считали, что в нем таится во сто крат сил и возможностей, чем он это показывает.

/…/ большевистским заоблачным мечтателям уже тогда так хотелось прильнуть к какой-нибудь крепкой земной фигуре, которая все знает, все может, возьмет на себя все практические заботы, и избавит их от постоянного неприятного ощущения туповатых школьников перед трудной арифметической задачей. /…/ они рады были полагаться на Красина, и звезда его быстро разгоралась. /…/ замечания Красина были действительно почти всегда практичны и умны /…/. Большевики ему /…/ верили, но на других, в том числе и на меня, это производило впечатление явной неискренности.

/…/ когда просители приходили со своими просьбами к Рыкову[27] и последний вызывал в свой кабинет Красина на совещание, Красин неизменно давал просителям резкую „социалистическую“ отповедь, предлагал Рыкову взять на себя детальный разбор и решение дела, дабы разгрузить его, то есть Рыкова, и, получив его согласие, предлагал просителям явиться к нему, Красину, завтра. А на завтра он преспокойно, без вских фраз, исполнял не только то, о чем они просили, но и то, о чем они не смели и мечтать.

Иные заключали на этом основании, что Красин вовсе и не большевик. И… пожалуй, это правда. /…/ Красин слишком умен и слишком честолюбив, чтобы прельститься эфемерным блеском в том же созвездии, где сиют тем же званием всякие Шляпниковы, Цюрупы, Середы и т.п. Честолюбие рисует ему перспективы поистине грандиозные. /…/ Стать фактическим диктатором большевистской России и под большевистским флагом привести ее от большевистской фантастики к нормальному общественному порядку, и в естественное воздаяние за это сохранить в новой России и власть, и приобретенное, может быть, по дороге к ней богатство – вот о чем думает инженер Л.Б. Красин, вот где видится мне разгадка этого человека»[28].

Этот текст, опубликованный в солидном эмигрантском органе, к которому внимательно присматривались и в Кремле, и на Лубянке, трудно расценить иначе, как донос. Если у Красина действительно имелись расписанные честолюбивые планы, то после 1922 года о них предстояло забыть. И никому вплоть до 1991 года (пожалуй – и позднее!) не суждено было привести Россию к нормальному общественному порядку!

Что же касается Красина, то к его деятельности 1919-1922 годов стоит внимательно приглядеться.

 

Красин занимал различные посты, и один их перечень в совокупности с датировкой пребывания на них говорит о многом.

Красин руководил снабжением Красной Армии с августа 1918 по июль 1919 (заменен затем Рыковым) и возглавлял Наркомат путей сообщений с марта 1919 по март 1920 (заменен Троцким, задержавшимся ненадолго – до декабря 1920). Красная Армия снабжалась из запасов, произведенных до 1918 года – и они подходили к концу, а железнодорожный транспорт почти рассыпался; на такой трудоемкой и не слишком благодарной работе Красин не мог и, похоже по всему, не старался снискать лавры.

В это же время он входил в Президиум ВСНХ с августа 1918 по март 1920 и был наркомом торговли и промышленности с ноября 1918 по июль 1923, а затем стал наркомом внешней торговли – до ноября 1925. Поначалу это было в условиях бездействия промышленности, при отсутствии всякой официальной внешней и параличе внутренней государственной торговли – по крайней мере до начала 1922 года.

Можно подумать, что он был наркомом фиктивного наркомата!

Такое тоже бывало: Сталин был наркомом по делам национальностей с первого состава Совнаркома – с 26 октября (8 ноября) 1917 года и до закрытия этого учреждения в июле 1923; наркомат издал некоторое количество декретов и воззваний, но имел ничтожный аппарат даже в центральной резиденции – и никакого периферийного. При наличии же органов партийного контроля (созданных в сентябре 1920) почти никакой роли не играл и наркомат Рабочей и Крестьянской инспекции (РКИ), который Сталин возглавлял с марта 1919 до апреля 1922, когда был избран Генсеком. Понятно, что эти посты знаменовали лишь его честолюбивое стремление числиться наркомом, на что Ленин и прочие смотрели (тогда!) снисходительно и терпимо. 

Но вот под руководством Красина как раз и происходила бурнейшая детельность, а на самый ответственный пост он и поставил Соломона!

В июле 1919 Соломон вернулся в Москву из Германии, где пережил многое в тамошней революции, разразившейся в ноябре 1918. К его прибытию Красин уже имел продуманный план дальнейших действий, а самого Соломона назначил в Наркомате промышленности и торговли своим замом по внешней торговле.

Соломон, до того беспартийный, был немедленно принят в партию, но вот формальное утверждение его в должности не состоялось: во-первых, его недостаточно знали в высших партийных кругах (а если и знали, то не с самой лучшей стороны – по международным коммерческим сделкам 1914-1917 годов), а во-вторых (и это главное!) вся деятельность Соломона в полумифическом наркомате изначально предполагалась такой, чтобы потом от нее было бы легко откреститься на самом верху. Именно поэтому-то Красин, прикрывая себя, и стремился оформить Соломона самым надлежащим образом. Дискуссия о его назначении на должность велась с июля по октябрь 1919, а верх, естественно, взял Ленин: он «уговорил Красина /…/, не проводя назначение Соломона ни через Политбюро, ни через Совнарком, ограничиться изданием соответствующего приказа по своему ведомству»[29].

Рассказ Соломона о начале работы: «ко мне на прием пришел один человек. /…/ По понятным причинам я не назову его имени. /…/ Сообщив мне конфиденциально, что у него имеются необходимые значительные средства в „царских“ пятисотрублевках и люди и связи за гранией, и небольшой кредит, в частности в Германии, он предложил мне командировать своих людей за границу для покупки и провоза контрабандным путем в Россию разных товаров /…/.

/…/ при свирепствовавших эпидемиях у нас не было самых необходимых медикаментов, не было также разных хозяйственных инструментов [мы уже сообщали, что до войны даже самые обычные ручные косы ввозились из Австро-Венгрии!] /…/ ощущался крайний, чисто бедственный недостаток в аспирине, /…/ салициловых препаратах, хинине, слабительных, йодистых препаратах, а также мыла и вообще дезинфицирующих средствах и т.п., а кроме того в термометрах: бывали целые больницы, в которых они совершенно отсутствовали. /…/ не было топоров, пил поперечных (для распилки дров). Все эти предметы ценились на вес золота. /…/

Правда, упомянутые товары просачивались через фронты и попадали на Сухаревку, где их „из-под полы“ можно было достать за бешеные деньги с риском попасть в ЧК /…/.

/…/ предложение это было таким, о каком стоило подумать.

Но /…/ я и /…/ за себя лично боялся, не было ли в этом предложении провокации. /…/

В тот же день Красин подтвердил мне, что действительно хорошо знает этого человека, что мне лично бояться его нечего и что я смело могу принять его предложение»[30].

И дело встало на поток – в лучших традициях коммунистического режима, тогда только формировавшихся: пока великие вожди строили коммунизм, шавки помельче использовали неизбежные и неустранимые «временные трудности» и расчетливо набивали карманы: «с этого случая я стал усиленно заниматься делом контрабандной покупки, так что Красин шутя называл меня „министр государственной контрабанды“. /…/ это было нелегкое дело /…/.

/…/ ко мне ежедневно стали приходить массами охотники, предлагавшие мне командировать их в прифронтовую (ту или иную) полосу для закупки товаров. И все они являлись не просто с улицы, а с рекомендациями, часто весьма высокопоставленных советских сановников, которые за них ручались. Без таких рекомендаций я не принимал предложений. /…/ лица, рекомендовавшие их и за них ручавшиеся, часто сами заинтересованы в деле и снабжали этих охочих и /…/ отважных людей даже деньгами. Но я не производил сыска и расследования, и, раз необходимые формальности были соблюдены, я принимал их предложения. К числу этих формальностей относились оставление отъезжающими за себя заложников, которых он указывал и о которых затем наводились справки в ВЧК»[31] – вот оно как: оформление оперативных работников в соломоновскую «армию контрабандистов» производилось таким же образом, как поступление в Красную Армию бывших офицеров – за каждого оставались заложники, подлежащие расстрелу в случае измены призванного!

Соломон не уточняет, что происходило с заложниками в ситуациях, какие сам же и описывает:

«Мой уполномоченный уезжал навстречу всяким случайностям. Некоторые из них были и расстреляны по ту сторону фронта, главным образом в Польше, где их принимали за шпионов. Впрочем, может быть, и не потому, а просто у людей не было достаточных средств, чтобы выкупиться, ибо контрабандная торговля в Польше была как бы узаконенным явлением и пользовалась даже почетом.

/…/ даже жандармские офицеры в чине полковника, – взяв крупную взятку – сами сопровождали контрабандные товары до нашего фронта, гарантируя своим присутствием безопасность и контрабандисту, и привозимым им товарам. /…/ Но взятки были очень высоки»[32].

Но что же было, повторяем, с заложниками, если уполномоченный просто бесследно исчезал, не справившись с какими-либо всякими случайностями?

Однако, похоже, что такое должно было происходить редко: по ту сторону его должны были охранять тамошние жандармы, а по эту – свои, коммунистические.

И кому это шло на пользу?

«По правилу, все приобретенные мною как народным комиссариатом внешней торговли товары должны были распределяться по заинтересованным ведомствам: так, медикаменты я должен был передавать Наркомздраву, съестные припасы – Наркомпроду, топоры и пилы – Главлесу и т.д. И, едва я передал в первый раз медикаменты заведующему центральным аптечным складом Наркомздрава, как через несколько же дней на Сухаревке, где до этого нельзя было достать этих товаров, вдруг в изобилии появились термометры (тех же марок, которые были доставлены моим агентом), аспирин, пирамидон и пр., которые к тому же продавались по ценам значительно более низким, чем мы их купили… Это объсняется тем, что с центрального склада товары, вместо того, чтобы идти по больницам, „просачивались“ к спекулянтам, на Сухаревку. То же было и с продуктами, топорами, пилами и др.

Словом я, в качестве „всероссийского купца“ (монополия торговли!), закупал товары для надобностей государства, а их организованно воровали и за гроши сбывали спекулянтам… Я работал в интересах казнокрадов!..» – и это нисколько не шокировало самого Соломона: следующие его же фразы:

«Организуя контрабандную торговлю в государственном масштабе, я вскоре привлек к этому делу и наши кооперативные организации. В то оголтелое время они, в качестве беспартийных организаций, находились у советского правительства не только в загоне, но и под большим подозрением в контрреволюционности»[33].

Еще об оформлении документов:

«Как правило, я заключал от имени Наркомвнешторга с таким лицом договор, который оно обязывалось за свой счет приобрести такие-то товары (следовал перечень товаров) и по доставке их в Москву сдать в комиссариат по ценам оригинальных фактур с прибавлением 15 % прибыли в свою пользу.

Я выдавал таким лицам удостоверение в том, что они являются уполномоченными Наркомвнешторга, командированными туда-то и туда-то с такой-то целью, и что я им разрешил иметь при себе такие-то суммы, что все советские учреждения обязаны оказывать им всяческое содействие, беспрепятственно пропускать их и пр., что ни они сами, ни имеющийся при них багаж, товары и деньги аресту и реквизициям не подлежат. Но главным документом являлся мандат, который помимо меня должен был подписывать наркоминдел и председатель ВЧК, то есть Дзержинский. С Дзержинским я обыкновенно предварительно сговаривался по телефону, и обычно он немедленно же или одобрял моего кандидата, или отвергал его. Не то было с наркоминделом, где господами были Чичерин, Литвинов и Карахан. Там всегда дело затормаживалось /…/. Особенно отличался Литвинов, который учинял подлинные допросы моим кандидатам даже уже после того, как мандат был подписан самим Дзержинским…»[34] – Соломону и его людям прозрачно намекали: делиться надо!..

ВЧК поначалу скромно соблюдала лояльность. Но:

«Вначале моя „внешняя“ торговля шла сравнительно слабо: контрабанда доставлялась враз по нескольку десятков пудов. Но постепенно товары шли все большими и большими партиями и, наконец, стали приходить вагонами»[35] – тогда стали возникать препятствия и со стороны ЧК.

Дзержинский объяснил Соломону ситуацию и сделал предложение: «приходится быть сугубо осторожным. /…/ Я лично, конечно, не обращаю на это никакого внимания, но… идут доносы, и я могу предложить вам одну комбинацию, которая, по-моему, ликвидирует эту шумиху о том, что вы культивируете контрабандистов и авантюристов… /…/ и я предлагаю вам ввести в ряды ваших сотрудников одного из видных сотрудников ВЧК, которому вы можете поручить ведать именно делами о контрабандистах. /…/ вы могли бы назначить его заведующим тем отделом, который производит выбор из предлагающих вам услуги /…/. /…/ человек, которого я наметил для этой роли, такой, что, поверьте, никто и пикнуть не посмеет…

– Кого вы имеете в виду? – спросил я /…/.

– Александра Владимировича Эйдука – ответил Дзержинский. /…/

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться. /…/ Эйдук!.. Это имя вселяло ужас, и сам он хвастал этим. Член коллегии ВЧК, Эйдук отличался, подобно знаменитому Лацису (тоже латыш, как и Эйдук), чисто садистской кровожадностью и ничем не сдерживаемой свирепостью. /…/ Об ужасных подвигах Эйдука даже привычные люди говорили с нескрываемым отвращением. И вот этот-то человек был назначен ко мне. И мне пришлось пожимать ему руку»[36] – и они прекрасно сработались, а деятельность контрабандистов по-текла, как по маслу!..

Уже позже, в 1923 году, Эйдук был уволен из органов и исключен из партии «за пьянство и игру в казино», брошен на хозяйственную работу, восстановлен в партии в 1928, в руководстве лагерей ГУЛАГа с 1934, расстрелян в 1938.

Соломон обходит подробности того, чем приходилось расплачиваться за эшелоны контрабанды. Но сам характер его интересов и деятельности выдает это. Конечно, не советские бумажки и не царские крупные купюры, которые пользовались некоторым спросом за границей в наивной надежде на восстановление монархии, везли через фронты и по-граничные кордоны, а то немногое, что сохраняло весомую ценность и что усиленно отбиралось государством у прежде имущего населения.

Соломон:

«В свое время советское правительство национализировало такие товары, как ношеное платье, меховые вещи, драгоценности (драгоценные камни, ювелирные изделия и пр.). /…/ Все это реквизировалось организованно и неорганизованно в государственный фонд. И в данном случае царил полнейший хаос, как в деле хранения этих товаров, так и особенно в расходовании их: здесь все было на почве протекций и взяточничества. Вступив в управление комиссариатом, я, исход из того положения, что все эти предметы – я говорю о наиболее ценных – представляют собой обменный фонд для внешней торговли (когда откроются границы [– изщный лживый реверанс!]), сделал попытку урегулировать дело расходования их. По соглашению с другими заинтересованными ведомствами мною был установлен лимит, выше которого товары должны были включаться в обменный фонд. /…/ Для приобретения же пальто или шубы и вообще меховых изделий, стоивших выше этой суммы, требовалось особое разрешение Наркомвнешторга. /…/

Я давал разрешение на приобретение шуб и пр. /…/ лишь по представлении мне доказательств, что данное лицо по долгу службы нуждается в более теплой одежде, как, например, лица медицинского персонала, командируемые на эпидемии, разные товарищи, отправляющиеся на лесозаготовки, служебные разъезды и пр. /…/

Конечно, бывало немало и злоупотреблений, вроде того, что какая-нибудь приятельница какого-нибудь комиссара /…/, желая щегольнуть роскошным палантином или шубой, заручалась у своего покровителя удостоверением, что командирована по таким-то делам и нуждается в теплой шубе /…/. Зная, что это неправда, я не имел формальных оснований отказывать и должен был давать разрешение.

/…/ я упомнул о национализированных в государственный фонд драгоценных камнях и ювелирных изделиях. Заинтересовавшись ими, /…/ я с трудом /…/ узнал в конце концов, что все драгоценности находятся в ведении Наркомфина и хранятся в Афанасьевском переулке в доме, где находилась прежде ссудная казна. Сообщил мне об этом Н.Н. Крестинский[37]/…/. Занятый главным образом партийными делами /…/, делами своего комиссариата он не интересовался /…/.

И вот сказка встала передо мной. Я бродил по громадным комнатам, заваленным сундуками, корзинами, ящиками, просто узлами в старых рваных простынях, скатертях. Все это было полно драгоценностей, кое-как сваленных в этих помещениях. Кое-где драгоценности лежали кучами на полу, на подоконниках. Старинная серебряная посуда валялась вместе с артистически сработанными диадемами, колье, портсигарами, серьгами, серебряными и золотыми табакерками. /…/ Попадались корзины, сплошь наполненные драгоценными камнями без оправы. Были тут и царские драгоценности. Валялись предметы чисто музейные… И все это безо всякого учета. Правда, и снаружи, и внутри были часовые. Был и заведующий, который не имел ни малейшего представления ни о количестве, ни о стоимости находившихся в его заведовании драгоценностей.

Дело было настолько важное, что я счел долгом привлечь к нему и Красина. Мы съездили с ним вместе в Анастасьевский переулок. Он был поражен не меньше меня этой сказкой наяву. В конце концов, после долгих совещаний, было решено выделить это дело в особое учреждение, которое мы назвали Государственным хранилищем (сокращенно Госхран)»[38] – память чуть подвела мемуариста: знаменитое позднее учреждение сокращенно называлось Гохран.

На самом деле оба стрелянных лиса постарались усилить охрану, но не привлекать всеобщего внимания власть имущих к волшебной разбойничьей пещере. Учет и порядок стали наводиться там лишь после назначения в Гохран в апреле 1921 нового начальника – Якова Юровского, известного расстрелом царской семьи. Обнаружив обстановку явных регулярных хищений, Юровский, буду чи вхож к Ленину, устроил скандал. Арестовали практически всех сотрудников Гохрана. 18 человек было расстреляно, 35 осуждено на разные сроки заключения.

Понятно, что ювелиры и другие внутренние работники Гохрана не могли иметь прямого отношения к реализации ворованного во внешнем мире. Так и не установлено по сей день, что было украдено и кем. После чего в октябре 1921 в Гохран были сданы все драгоценности, находившиеся в распо­ряжении ВЧК, ранее собранные на отдельных складах.

Соломон же заинтересовался и процессом пополнения запасов:

«Реквизиции продолжались. При обыске у „буржуев“ отбирались все сколько-нибудь ценные предметы, юридически для сдачи их в „Госхран“ [!]. И действительно, кое-что сдавалось туда, но больша часть шла по карманам чекистов и вообще лиц, производивших обыски и изъятия. Что это не фраза, я могу сослаться на слова авторитетного в данном случае лица, а именно на упомянутого выше Эйдука, о котором, несмотря на его свирепость, все отзывались, как о человеке честном.

– /…/ все равно будут воровать, утаивать при обысках, прятать по карманам. А чтобы пострадавшие не болтали, с ними расправа проста. Возьмут, да по дороге и пристрелят в затылок – дескать, застрелен при попытке бежать. А так как у всех сопровождающих арестанта рыльце в пушку, то и концы в воду – ищи свищи. Нет, воров ничем не запугаешь. ВЧК беспощадно расправляется с ними, расстреливает в 24 часа своих сотрудников… если, конечно, уличит. Но вот уличить-то и трудно: рука руку моет. И положительно утверждаю, что большая часть отобранного при обысках и вообще при реквизициях, похищается, и лишь ничтожная часть сдается в казну»[39].

После такого мнения становится еще более важной и, можно сказать, гуманной роль Осипа Брика (с участием Лили), если они действительно выручали своих клиентов – «буржуев» – не только от материальных последствий обысков, но и от самой процедуры обыска, угрожавшей жизни. 

С начала 1920 года международная блокада стала слабеть – начались дипломатические переговоры с Эстонией под эгидой Красина. В марте он сдал должности наркома путей сообщений и члена Президиума ВСНХ и возглавил переговоры с Англией. Одновременно стало очевидным, что начала гореть земля и под ногами Соломона. Он постарался получить назначение в Германию и сдал управление Внешторгом.

Однако назначение откладывалось: в Берлине произошел путч Каппа. В июне 1920 речь уже шла о назначении Соломона в Швецию, но тоже возникали проволочки. Тогда Соломон стал проситься уехать на лечение в Копенгаген. Но тут последовало его назначение торгпредом в Эстонию, и 29 июля 1920 Соломон навсегда покинул Россию. С советской службы (в лондонском «Аркосе») он ушел затем в конце 1923, обзавелся фермой в Бельгии, официально стал невозвращенцем в 1927, с 1930 писал и публиковал не вполне искренние мемуары (а какие еще бывают?), умер после тяжелой болезни в 1934 и был похоронен по почти нищенскому разряду.

Красин же до 1925 года не покидал переднего края противостояния коммунизма и капитализма.

К расследованию его деятельности и было привлечено замечательное трио Маяковский-Брики.

 

 

Продолжение следует

Полный текст вы сможете прочесть в бумажной версии журнала



[1] «Газета Временного Рабочего и Крестьянского Правительства» № 6, 8 ноября 1917.

[2] «Газета Рабочего и Крестьянского Правительства» № 20, 10 февраля (28 января) 1918.

[3]Каценеленбаум З. Павел I и Луначарский. // «Русские ведомости» № 257, 7 декабря (24 ноября) 1917.

[4] Пересчитано нами по данным, приведенным в миллионах пудов в первоисточнике: Первушин С.А. Хозяйственная конъюнктура. М., 1925. С. 179, 221.

[5] СССР и капиталистические страны. Статистический сборник /…/ за 1913-1937 гг. М.-Л., 1939. С. 158.

[6] Там же.

[7] Высший Совет народного хозяйства – главный орган управления экономикой с декабря 1917.

[8] Материалы к пятилетнему плану развития промышленности СССР (1927/28-1931/32 гг.). М., 1927. С. 249, 292.

[9]XVI конференция ВКП(б). 13-29 апреля 1929 г. Резолюции. М., 1932. С. 6-7.

[10]XVI съезд Всесоюзной Коммунистической Партии (б). Стенографический отчет. М.-Л., 1930. С. 481-482.

[11] Там же. С. 547-549.

[12] История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 297.

[13] От XVI съезда до XVII конференции ВКП(б). Резолюции декабрьского объединенного пленума ЦК ВКП(б) 1930 г., июньского и октябрьского пленумов ЦК ВКП(б) 1931 г. Изд. 2-е. М., 1932. С. 7, 11.

[14] Совет Труда и Обороны – высший совещательный и решающий орган государственного управления в 1920-1930 гг., пришедший на смену Совету Обороны (1918-1920).

[15] Итоги работы промышленности ВСНХ за 1931 г. и перспективы тяжелой промышленности на 1932 г. Материалы к докладу тов. Орджоникидзе XVII Всесоюзной конференции ВКП(б). Только для делегатов XVII Всесоюзной конференции ВКП(б). Не подлежит оглашению. М., 1932. С. 8.

[16]XVII конференция Всесоюзной Коммунистической Партии (б). Стенографический отчет. М., 1932. С. 19, 20, 22.

[17]XVII конференция ВКП(б). Резолюции, утвержденные пленумом ЦК ВКП(б) 4 февраля 1932 г. Изд. 2-е, М.. 1932. С. 18, 50.

[18] СССР и капиталистические страны. С. 158.

[19] Там же. С. 312.

[20]Там же.

[21] Там же. С. 172.

[22]Соломон Г.А. Среди красных вождей. 1898-1923. М., 2007. С. 182, 198, 199, 213-214.

[23]Преображенский Е.А. Финансы в эпоху диктатуры пролетариата. М., 1921. С. 21.

[24]Гурович А. Высший Совет Народного Хозяйства. Из впечатлений года службы. // «Архив русской революции», т. VI. Берлин, 1922. С. 324.

[25] Падение Красина с поста «министра финансов» революционной России в 1908 году не было известно посторонней публике.

[26] Наивное заблуждение!

[27] А.И. Рыков (1881-1938) был председателем Президиума ВСНХ с апреля 1918 до мая 1921 и с мая 1923 по февраль 1924, заместителем председателя (с июля 1923) и председателем Совнаркома с февраля 1924, заместителем председателя (с апреля 1920) и председателем СТО с января 1926.

[28]Гурович А. Указ. сочин. С. 324-326.

[29]Генис В.Л. Неверные слуги режима Книга 1. М., 2009. С. 88.

[30]Соломон Г.А. Указ. сочин. С. 218-220.

[31] Там же. С. 220-221.

[32] Там же. С. 222.

[33] Там же. С. 222-223.

[34] Там же. С. 221-222.

[35] Там же. С. 222.

[36] Там же. С. 239-241.

[37] Крестинский, расстрелянный в 1938, был в 1919-1921 одновременно членом Политбюро, секретарем ЦК и наркомом финансов.

[38]Соломон Г.А. Указ. сочин. С. 248-249, 252-253.

[39] Там же. С. 255-256.