Владимир Батшев

 

О поэзии первой волны

 эмиграции

 

Предисловие к 1 тому антологии «100 лет русской зарубежной поэзии»

 

Как сладко и просто звучат эти слова – «первая волна эмиграции»!

Перед глазами кадры из фильмов, фотографии из учебников истории, многочисленные воспоминания – эвакуация из Крыма, русские шоферы такси в Париже, русские студенты в Праге, бывшие врангелевские солдаты на строительстве железной дороги в Сербии…

Сладко… Да, сладко полировать во рту историческую категорию, восторгаясь, что они и на чужбине остались носителями русского языка и русской культуры.

Но этим людям из «первой волны» не было сладко. Они лишились всего: работы, социального статуса, собственности, родины.

Рухнули надежды на скорое возвращение, стало ясно – большевики всерьез и надолго, если не навсегда. С чемоданов пришлось пересесть на обычные стулья.

 Нужно было зарабатывать на жизнь, осваивать новые профессии, подчас заниматься тяжелым физическим трудом.

Большинство молодых людей вечером, сняв рабочую спецовку или поставив автомобиль в хозяйский гараж, собиралось в кафе, где звучала русская речь, читали стихи…

Через полвека о них вспомнит другой поэт, певец уже другой, третьей по счету русской эмиграции: 

 

В тот год окаянный, в той черной пыли,

Омытые морем кровей,

Они уходили не с горстью земли,

А с мудрою речью своей.

 

И в старый-престарый прабабкин ларец

Был каждый запрятать готов

Не ветошь давно отзвеневших колец,

А строчки любимых стихов.

 

Потеряв родину, они обрекли себя на страдания, бедность, но обрели свободу. Свободу творчества, немыслимую у большевиков.

И, несмотря на разные политические платформы, на различие в образовании, воспитании, судьбы, они имели радость творческих поисков, без какого-то ни было идеологического воздействия.

И благодаря этому, уже к концу 1920-х годов мы видим расцвет подлинной русской литературы – русской зарубежной литературы, резко отличающейся от литературы советчины.

 

Между двумя мировыми войнами русская эмиграция имела несколько центров. Это были Париж, Берлин, Прага, Белград. Обитали русские и в других европейских городах, где кроме православных церквей и русских ресторанов ничего другого не было.

В  таких городах, как Гельсингфорс, Харбин, Варшава, Рига русские жили и до революции - эти города являлись частью Российской империи – в них беженский поток ринулся в первую очередь, поскольку отсюда лежал путь в Европу. А через Харбин – в Китай и Америку.

На новом месте эмигранты, представлявшие собой людей высокой культуры, устраивали русские центры, издательства, газеты и журналы.

Сначала «столицей» эмиграции был Берлин, этому способствовала гигантская инфляция, царившая в Германии, что позволило  создать много культурных очагов – научные институты, клубы, издательства, а с 1920 по 1931 год выпускать двадцатитысячным тиражом ежедневную газету «Руль».

Постепенно центр культурной и общественной жизни переместился в Париж. Начали выходить газеты и журналы, в частности, две крупнейшие ежедневные газеты - кадетская «Последние новости» (под редакцией историка П. Н. Милюкова) и правая «Возрождение» (с 1936 - еженедельная, под редакцией Ю. Ф. Семенова). Появился ведущий литературный журнал эмиграции «Современные записки» (под редакцией эсеров).

В Риге печатались несколько русских ежедневных газет: ведущая - «Сегодня», четвёртая по популярности газета русской эмиграции (выходила двумя выпусками - утром и вечером), работала русская гимназия, русское «меньшинство» голосовало на выборах в латвийский парламент.

В Варшаве издавался «Меч» под редакторством Д.В.Философова и В.В.Бранда, в Белграде – «Русские ведомости», которые редактировал, разумеется, М.А.Суворин.

В разных городах появлялись, а потом исчезали, и им на смену приходили другие издания – «Дни», «Новое слово», «Заря», «Молва», «Наша речь», «Новая заря», «Россия» - всех не перечислишь. А журналы - «Иллюстрированная Россия», «Рубеж», «Воля России»…

Все эти издания имели литературный отдел, страницы широко предоставлялись русским поэтам и писателям. Гонорары платили, хоть и маленькие.

Как вспоминают современники, в Праге, президент Чехословакии Томаш Масарик открыл двери чешских университетов для русской эмигрантской молодежи, с его помощью была основана русская гимназия.

В Белграде, царствующий в Сербии царь Александр в самом начале 1920-х годов предпринял шаги, чтобы удержать русских анти­большевиков с семьями у себя в стране. Им были предоставлены права по  устройству на работу в государственные учреждения одинаковые с местными жителями (ничего подобного не было во Франции!)

Правительство стало выплачи­вать ежемесячное пособие знаменитым русским писателям, оказавшимся в эмиграции (и не только живущим в Белграде).

Пособие было небольшое, 300 франков в месяц на человека, но оно высылалось регулярно. Другая сумма, тоже около 300 франков, приходила тем же лицам из Праги, из собственных фондов президента Масарика.

Во всех центрах русского рассеяния создавались литературные кружки, союзы, объединения, которые выпускали сборники и альманахи (сегодня они – мечта библиофилов!) – «Скит», «Новь», «Шестеро», «14», антология «Якорь»…

Шли литературные баталии различных школ, групп и стран.

По мнению популярного в те годы литературного критика и поэта Георгия Адамовича — литературное по­коление, достигшее сознательного возраста и сформировавшееся в эмиграции, на берегах Сены, Молдовы, Савы, Вислы, Шпрее, За­падной Двины, Финского залива и далекого Амура — вынужденно «беспочвенно», и по­этому ему творчески доступно только «са­мое главное», «самое последнее» вне быта, вне всякой вообще обстановки. Адамович требовал искренности, про­стоты и даже «бедности» выражений. Пере­груженность образами, богатство словаря представлялись ему в эмигрантских услови­ях неестественными, сомнительными, так же, как слишком резкий мажор или слиш­ком навязчивые трагические тона. Он ни во что ставил таланты, способ­ные эффектно иллюстрировать тор­жество «эмигрантского правого дела» в грядущем или сентиментально оплакивать «золотой сон минувшего».

Ада­мович утверждал право на «бестрибунность». Он писал в предисловии к анто­логии зарубежной поэзии «Якорь» (1936), «что истинный разговор с собой есть всегда разговор с миром, с другими людьми» и даже «разговор с Россией». Но в той тори­челлиевой пустоте, в которой принуждены жить эмигрантские поэты, всякие попытки писать бравурно оптимистически или вы­думывать фон России, знакомой только по далеким воспоминаниям, — являются поку­шениями с негодными средствами; и бе­сплодны всякие, слишком легко найденные ответы, после которых сомнение продол­жает «точить душу». Живя в изгнании, нельзя делать вид, что живешь дома.

Адамович до конца жизни не признавал поэзии Цветаевой, поэзии пражского «Скита», поэзии харбинцев. Пражские поэты ориентировались не на поэтов Парижа, а на поэтов Москвы – на Пастернака, Маяковского, Тихонова… Конечно, Адамович поэтому не мог воспринимать их поэзии.

Непонятно, как могли молодые парижские поэты уверовать в Адамовича, в его глупейшую идею «особой», «парижской ноты» русской поэзии.

Они стали писать одинаково, похоже на типично петербургские стихи начала века (в основном, на стихи гумилевской группы), то есть – скучно. Это вырождение было неизбежно, ибо тон задавал тот же Адамович.

Потому так заметно отсутствие поисков формы у парижан (кроме Цветаевой, Одарченко, Божнева) в отличие от участников пражского «Скита», таллинского цеха поэтов или харбино-китайских эмигрантов.      

Не зря В.Ходасевич высмеивал эпигонов и последователей Адамовича со страниц газеты «Возрождения», где вел литературный отдел. По четвергам в обеих газетах – в «Возрождении» и в «Последних новостях» выходили литературные страницы, и читатели гадали: «Кому сегодня «влепит» Адамович», «Что сегодня скажет Ходасевич»?

Ходасевич осуждал болтовню в монпарнасских кафе, он требовал от поэтов, прежде всего, мастерства, что было справедливо.

Но не будем вдаваться в подробности поэтических баталий давних лет – цель нашего предисловия дать краткую общую картину эмигрантской поэзии первой волны, а конкретику читатель будет черпать из стихов сам.

 

 

Составление любой антологии – субъективное занятие. Никакой объективности здесь быть не может, пусть каждому из ее участников и отводится  одинаковое число страниц.

В представленной антологии собраны стихи, написанные только в эмиграции.

В отличие от составителей других антологий, мною не включены стихи авторов написанных ДО эмиграции. Ибо цель  книги – русская ЗАРУБЕЖНАЯ поэзия.

Более 50 имен появляются на страницах впервые. Известные по периодике и авторским книгам, они не включались составителями ни в «Якорь», ни в «Эстафету», ни в «На Западе», ни в «Музу Диаспоры». Про постсоветские издания не говорю.

Здесь затронуты все группы русского рассеяния – и Германия, и Югославия, и Чехословакия, и США, и Дальний Восток, и Балтия, а не только Франция. Упрек мне, что они представлены недостаточно. Например, казачьи поэты, поэты из лимитроф и США. Я принимаю его, и оправдываюсь, во-первых, тем, что объем книги ограничен, а во-вторых, что пользовался эмигрантской периодикой.

Дополнительная информация