Вера Корчак

 

Агония режима.

Последняя перестройка

и распад тоталитарной империи[1]

 

Сто лет назад организация большевиков захватила власть в России, положив начало самому чудовищному  тоталитарному режиму в человеческой истории, просуществовавшему более семи десятилетий и превратившему весь ХХ век в век тоталитаризма. Партия большевиков с самого начала была задумана Лениным как криминальная террористическая организация, нацеленная на захват, удержание и распространение своей власти. Коммунистическая тоталитарная империя таковой и оставалась все семь десятилетий своего существования. Распространившись почти по всем континентам, обладая ядерным арсеналом, она, казалось, утвердилась на мировой арене надолго. Ее неожиданный коллапс застал мировую общественность врасплох. Однако предвестники этого коллапса существовали и проявились особенно ярко в последней “перестройке”, которую принято связывать с именем последнего главы СССР Михаила Горбачева. Что же затеял перестраивать Горбачев, и почему его перестройка завершилась распадом всей системы коммунистической тоталитарной власти?

Эта система, заложенная Лениным и усовершенствованная Сталиным, основывалась на трех иерархиях: партийной, военной и госбезопасности. Она представляла собой “абсолютную диктатуру с узким олигархическим руководством на вершине, с закрытым иерархическим партаппаратом по вертикали и многомиллионной базой партийных приживальщиков в основании пирамиды” (Авторханов, “Происхождение партократии”).

Помимо трех главных иерархий, в СССР были сформированы и три вспомогательные, также всеобъемлющие: административная, профсоюзная и комсомольская; а также множество специализированных (наука, культура, спорт и т.д.), охватывающих в совокупности все общество и сцементированных в единую сверхбюрократию. Каждый гражданин за редким исключением входил в одну из производственных иерархий или агропром. Вся эта паутина ведомственной власти надежно опутывала человека, а постоянная прописка лишала его права свободного переезда. Этим ограничивалась любая неконтролируемая и не поощряемая сверху инициатива граждан и неформальных групп, ликвидировалась автономность местного самоуправления. В таких условиях гражданское общество существовать не может, в нем нет личностей, а есть лишь подданные всеобъемлющего бюрократического аппарата власти. 

Наряду со всеобъемлющей государственной бюрократией, предельной централизацией власти, привилегированным правящим слоем и единой обязательной идеологией в СССР существовали и некоторые атрибуты парламентской республики: органы законодательной (верховный совет), исполнительной (совет министров) и судебной власти (верховный суд). Но это была только видимость разделения властей: эти органы не являлись ни верховными, не независимыми. Верховные власти находились в другом месте, а это были лишь их бутафории. Но зачем они? Еще более странным является то, что существовали институты выборности по отношению к этим бутафориям. Более того, сами эти выборы являлись, по существу, бутафориями, лишь игрой в выборность: их результат был всегда предопределен, и поэтому было незачем выставлять нескольких кандидатов. Кандидат был всегда один, и был спущен сверху властями. И это естественно, так как выбирались бутафории власти, и поэтому за выборами не крылась борьба политических сил, как в Западных государствах. Вся власть в государстве была сосредоточена в руках одной партии, которая делегировала своих представителей  во все звенья государственного аппарата сверху до низу. Да и партия эта не являлась партией в обычном смысле этого слова (part - часть чего-то), так как не представляла и не защищала интересы какого-либо социального слоя, а лишь интересы самой себя.

Государственная власть в СССР была сконцентрирована в номенклатуре. Номенклатуре и были нужны выше перечисленные бутафории демократических институтов и процедур. Что же она прятала за этими бутафориями? Как и всякая преступная организация, номенклатура скрывала, прежде всего, сам факт своего существования: кто они, сколько их, и где проходит реальная нижняя граница власти в иерархической структуре общества. За этим проглядывает стремление скрыть полное отсутствие законности и паразитическую сущность тоталитарной сверхбюрократии. Такую сущность было необходимо скрывать и от собственных подданных, и от мира. Это достигалось и с помощью бутафорий, и путем обволакивающей изоляции правящего “купола власти”. Этот купол имел иерархическую структуру, и каждый его нижестоящий уровень являлся своеобразным прикрытием для вышестоящего с использованием формулы “от имени”. Так, вождь принимал решения “от имени” политбюро, политбюро решало “от имени” ЦК, а ЦК - “от имени” всей партии. И так по всей партийной иерархии. Властная цепочка обрывалась (и скрывалась) в официально не существовавшей номенклатуре, а между принимавшими решения и бесправным населением располагался многочисленный исполнительный аппарат, предельно централизованный и неподконтрольный населению.

Такая система обеспечивала децентрализацию ответственности, приводящую к коллективному беззаконию. Государство, построенное на таком принципе, обладает ничтожной созидательной силой, но громадной удержательной и запретительной. И совсем не случайно, что на протяжении семи десятилетий ставились заведомо невыполнимые задачи: это тоже один из способов маскировки. В результате громадная и богатейшая страна была приведена на грань такого полного обнищания и деградации, какое вряд ли можно было бы ожидать даже при внешнем завоевателе. Провозглашение гласности перед распадом коммунистической империи приоткрыло занавес секретности лишь над наиболее вопиющими случаями безответственности, цинизма и хищничества правящей верхушки.

 В коммунистической “партократии” все оппозиционные движения и все протесты подавлялись в зародыше, неугодные и опасные властям лица изолировались в ГУЛАГе или высылались, а порождающая протесты социальная почва подвергалась постоянной “ректификации”. В конечном счете было достигнуто “морально-политическое единство” власти и населения, которое часто принималось за признак унитарности общества. Это общество было настолько жестким и неэволюционным, что, казалось, в нем были невозможны никакие изменения. 

Однако если присмотреться к семидесятилетней советской истории, то становится ясно, что изменения в ней происходили постоянно и носили колебательный характер. Наиболее отчетливо это проявилось во внутренней политике: военный коммунизм, НЭП, индустриализация и коллективизация, хрущевская десталинизация (целина, коммунизм и проч.), брежневская ресталинизация и застой и, наконец, горбачевское “новое мышление”, гласность и перестройка. Каждый из этих резких поворотов во внутренней политике можно назвать перестройкой, так как все они сопровождались изменениями состава правящей верхушки и аппарата, а также перераспределением власти между тремя главными иерархиями. Подобные колебания происходили и во внешней политике. В общем виде эти колебания впервые, насколько известно, описаны А. Безансоном: во внешней политике - между холодной войной и разрядкой, а во внутренней - между НЭПом  и военным коммунизмом[2].   

Чем же были вызваны такие колебания и соответствующие им “перестройки”? Очевидно, не давлением общества на власть, как это происходит в демократических странах, так как подданные тоталитарной империи были лишены возможности формировать гражданское общество и социальные движения. А вот если взглянуть за пределы СССР, то сразу видно, что каждому “колебанию линии партии” предшествовали какие-то значительные перемены в демократических странах. Действительно, ленинскому НЭПу предшествовал спад общемировой революционной ситуации (и, следовательно, надежд на мировую революцию), сталинской перестройке - мировой кризис 1929 г. и начало экспансии фашизма, хрущевской перестройке - начало научно-технической революции, брежневской - общий спад мировой экономики в 70-х годах прошлого века, а горбачевской - очередной экономический подъем. Все это подтверждает тот факт, что любые изменения таких систем вызываются изменениями во внешней среде и необходимостью к ним приспосабливаться во имя сохранения собственной устойчивости. Если же это оказывается невозможным, то наступает перестройка или даже разрушение системы.

Любые организационные перестройки системы, основанной на жестком бюрократическом абсолютизме, могли начинаться только сверху, и им предшествовало появление нового (сначала - теневого) или смещение старого центра власти. Эту закономерность можно также проследить во всех перестройках. Так, решение о переходе в НЭПу было принято на 10-ом съезде (1921), который санкционировал также и предельную централизацию большевистской партии. Если до этого “хребет” формирующейся государственной власти создавался тремя иерархиями: партией (без генсека), советами (совнарком возглавлял Ленин) и армией (возглавлял Троцкий), то вскоре после этого стержнем власти становится предельно централизованная партия во главе с генсеком - Сталиным, а госбезопасность во главе с Дзержинским постепенно выдвигается на второе место, оттесняя армию и советы. Советская власть (съезды советов и исполкомы) постепенно приобретают декоративный характер. При второй, сталинской перестройке советы становятся подлинными бутафориями власти, военная иерархия подвергается полному разгрому (1937-38), а госбезопасность становится независимой от партаппарата и подчиняется фактически только Сталину. Подогреваемая Сталиным вражда между партаппаратом и госбезопасностью, вместе с их независимостью друг от друга создавали условия для взаимного контроля, а репрессии - их постоянного омоложения. Хрущевская перестройка восстановила доминирующую роль партиерархии с частичной реанимацией военной иерархии (с ее помощью, как известно, громилась бериевская госбезопасность).

При очередной, брежневской перестройке партиерархия продолжает доминировать, а место госбезопасности занимает военная иерархия, впитавшая разросшийся военно-промышленный комплекс (ВПК). Брежневское правление было поистине “ренессансом” партноменклатуры: никогда раньше правящей верхушке не удавалось так эффективно и спокойно паразитировать на обществе. И хотя процедура отстранения Хрущева была осуществлена с помощью госбезопасности (Шелепин, Семичастный и др.), вкусившая “свободу” партноменклатура не пожелала возвращаться к системе перманентного страха. Назначение главой госбезопасности Андропова (1967), непричастного ни к военному, ни к сыскному делу, казалось, решало проблему. Но сохранение достигнутого ядерного паритета требовало колоссального разрастания этого ведомства (главным образом для промышленного и военного шпионажа), что не могло не  изменить его роль. 

Не является исключением и последняя перестройка, которая тоже началась сверху. Ее начало принято связывать с избранием Горбачева генсеком на пленуме 11 марта 1985 года. В действительности перестройка началась зачительно раньше. Правящая верхушка (“клан Брежнева”) начала стареть и деградировать уже к концу 70-х годов. К этому времени госбезопасность снова усилилась и начала занимать свое привычное место в иерархической структуре. Кадровые перемещения в командном элементе прослеживаются уже с начала 80-х годов (убийство Машерова в 1980 г., самоубийство Цвигуна и смерть Суслова в 1982, исчезновение с политической арены Кириленко, разоблачения коррупции высших чиновников вплоть до родственников Брежнева и т.д.), а с избранием Андропова генсеком (ноябрь 1982) значительно усиливаются. “Кулак” очередной перестройки, включающий и Горбачева, формировался именно в госбезопасности. По улицам столицы начинают бродить ловцы прогульщиков (провозглашена борьба за дисциплину на производстве и в учреждениях), извлекая последних не только из магазинов, но и из бань. Эта запомнившаяся всем кампания и являлась первым внешним проявлением глубинных перестроечных процессов.

Все перестройки, включая последнюю, требовали изменения способов маскировки паразитизма правящей верхушки. Вот тут-то и всплывает особая, даже - решающая, роль идеологии: формулирование идеологических маскировочных целей и их противопоставление реальным. Идеология - консервирующий и стабилизирующий  элемент любого  тоталитарного государства, охватывающий всю его иерархию власти сверху донизу. Идеологическое прикрытие реальных целей не только маскирует борьбу новых рвущихся к власти групп, но и помогает системе адаптироваться и “перестроиться”, когда возникает угроза ее самосохранению. Во время последней советской перестройки именно гласность разрушила идеологическое прикрытие и ускорило распад советской  тоталитарной системы.

Первая (ленинская) перестройка сопровождалась изменением идеологичекой интегрирующей цели: укрепление захваченной власти вместо мировой революции (внешняя экспансия). Первоочередной задачей власти стало создание соответствующего централизованного аппарата для экспансии внутрь общества. Переход на “мирные рельсы” и НЭП служили идеологическим прикрытием этой первоочередной задачи. Необходимость в нем отпала, когда аппарат был создан. Теперь создались благоприятные условия для внешней экспансии. Первоочередной задачей купола и нового аппарата стало освобождение от остатков старого аппарата, нацеленного на мировую революцию (включая и военную верхушку). Идеологическим “обоснованием” этой задачи стала, как известно, концепция обострения классовой борьбы в условиях капиталистического окружения, а идеологическим обоснованием внешней экспансии - доктрина “социал-фашизма” и необходимости “выхода из окружения”.

Третья перестройка совпала со временем, когда в странах Запада начала набирать силу научно-техническая революция, в мировой экономике началось оживление. Возможности внешней экспансии СССР сошли на нет. Очередной задачей правящего режима становится достижение военно-стратегического паритета для подготовки очередного броска. Снова потребовалась “передышка”  и маскировка реальной цели. И такая идеологическая цель появилась: построение коммунизма за два десятилетия. Появилась и новая доктрина: мирное сосуществование. Почему же именно “маскировка”? Потому что реальная цель - паритет - была в конечном итоге достигнута, а для достижения идеологической цели не было сделано даже первого шага; все ограничилось лишь принятием программы, как и с другими идеологическими прикрытиями.

После достижения паритета в 1970-е гг. первоочередной задачей власти становится его сохранение и начало нового витка экспансии.  Этому благоприятствовала и мировая обстановка: начало очередного спада в экономике. Формулируется новое прикрытие - разрядка, а также новая идеологическая доктрина ограниченного суверенитета и зрелого социализма. Начинается внедрение этого социализма на всех континентах. Но не учтен такой малозаметный факт, как новый этап научно-технической революции - компьютеризация (первый микропроцессор создан в 1971 году). А это затронуло все стороны жизни, включая и военно-промышленный комплекс. Сохранение паритета стало невыполнимой задачей, и, как следствие, замедлилась экспансия. Под непосильным бременем военных расходов ускоряется деградация экономики. В процессе охоты за научными и промышленными секретами начинает разрастаться госбезопасность, чем подготавливается следующая  перестройка.

За семь десятилетий своего существования советская власть очень редко осуществляла одновременно и внешнюю, и внутреннюю экспансию, и такие периоды были очень кратковременными. Обычно внешняя экспансия приостанавливалась и заменялась передышкой (“адаптацией”), как только возникала опасность утраты устойчивости власти. Такое типичное чередование сопровождалось перераспределением власти внутри “хребта”: при внешней экспансии необходимо усиление армии и всего военно-промышленного комплекса, а при внутренней - прежде всего КГБ. Смещение центра власти, способствующее “просачиванию” новых людей в правящую верхушку и появлению новых идей, замедляло старение и деградацию системы. Но в то же время оно создавало опасность нарушения “чистоты рядов” и появления неоднородностей в прежде монолитной номенклатуре, что не могло не привести к разногласиям и трениям в правящей верхушке. В отсутствии сталинских чисток все это постепенно и происходило, вместе с оживлением теневой экономики, возрастанием духа приобретательства и тому подобными явлениями, немыслимыми при Сталине. Система власти деградировала и для сохранения своей устойчивости требовала очередной перестройки.

Первоначальные задачи этой перестройки, сформулированные еще при Андропове, были ограниченными: устранение чрезмерной милитаризации экономики (для этого нужна разрядка) и усиление дисциплины на производстве и в учреждениях. Это - типичные признаки перехода от внешней к внутренней экспансии. Эти же задачи сохранились и при Черненко, с добавлением борьбы с алкоголизмом, курса на интенсификацию производства и ускорение научно-технического прогресса (июльский пленум 1984 г. и идеологическая конференция 11 декабря 1984 г. с докладом Горбачева). Очередная смена лидера (11 марта 1985) внесла в перестроечные задачи лишь то изменение, что борьба с алкоголизмом выдвигается на  первое место, оттесняя две другие задачи (постановление пленума ЦК 17 мая 1985 г., продублированное затем Совмином и президиумом Верховного совета). А через год, на 27 съезде (март 1986) научно-техническое ускорение выдвигается на первое место.

Столь нерешительное и даже бестолковое начало перестройки свидетельствовало о разногласиях внутри перестроечного “кулака”. Но что более важно, сами эти задачи выглядели нелепыми применительно к реальной ситуации в стране (какое же ускорение в условиях деградирующей экономики!) и невыполнимыми (например, борьба с самогоноварением). Перестроечная ситуация создавала редкую возможность небольшой сплоченной группе прорваться к власти, оттесняя стареющую геронтократию. Поэтому главной причиной бросающихся в глаза странностей перестроечного начала являлось, скорее всего, оживление борьбы за власть внутри номенклатурной верхушки. Объединяло борющиеся группы только общее осознание бесперспективности достигнутого с США паритета в ядерном устрашении. Именно поэтому на протяжении трех первых лет перестройка свелась почти исключительно к кадровым перемещениям и к мерам по разрядке международной напряженности.

Первые попытки приступить к действительной перестройке системы власти были предприняты лишь в середине 1988 г. на 19-й партконференции. И сразу же определилась их главная направленность: реанимация иерархии советов путем наделения их некоторой реальной властью (провозглашение гласности, частично свободных выборов и решение о съезде народных депутатов). За этим угадывалась попытка возврата к двухиерархической системе власти ленинского типа с тем, однако, отличием, что партиерархию и иерархию советов должен был возглавить один вождь[3].  И сразу же проявилась нерешительность и половинчатость принятых решений: гласность не тождественна свободе слова, а характерное добавление о совмещении постов сводило на нет  независимость и, следовательно, взаимный контроль иерархий. Поэтому давление слабой иерархии советов на партаппарат было слишком незначительным, чтобы побудить его к перестройке. Горбачевская двухиерархическая модель, в отличие от ленинской и сталинской, оказалась неэффективной и нежизнеспособной. Она лишь расшатывала старую систему власти, не создавая ей жизнеспособной альтернативы.

Введение президентской формы правления на третьем чрезвычайном съезде депутатов (15 марта 1990) произошло уже после того как деградация старой системы приблизила ее к опасной границе неустойчивости (первым признаком наступающего распада было отделение компартии Литвы 21 декабря 1989 г.). Поэтому этот шаг, скорее всего, являлся попыткой предотвратить распад системы. Эта попытка оказалась последней, знаменуя собой конец перестройки. Она означала, по существу, появление нового центра власти вне существующей системы, что не могло не нарушить ее устойчивости, ускорив распад КПСС. Он произошел всего за несколько месяцев: возникновение еще одного центра власти во главе с Ельциным (30 мая 1990), съезд РКП (июнь) и, наконец, 28 съезд (июль), на котором обнаружилось существование по крайней мере четырех враждующих “партий” внутри когда-то единой КПСС. Все дальнейшее - лишь агония тоталитарного монстра, завершившаяся в августовском путче 1991 г. (“захлебнулись в собственных соплях” - И.Мильштейн, “Огонек”, 52, 2).

Перестройка не удалась уже хотя бы потому, что двадцатимиллионная КПСС являлась не политической партией в обычном смысле этого слова, а элементом государственной структуры общества, складывающейся на протяжении семи десятилетий. Территориально-производственный принцип ее построения означал, что помимо вертикальной иерархии партаппата существовали органически связанные с ней иерархии профессиональных и территориальных органов. К этому необходимо добавить и миллионные структуры армии и госбезопасности, пронизывавшие вместе с КПСС все общество. “Перестройки” таких социально-политических систем требуют отрезков времени, охватывающих жизнь поколений, и они происходят главным образом снизу, а не сверху.

Попытки советских властей реформировать общество сверху были обусловлены вовсе не желанием улучшить жизнь своих подданных, а стремлением сохранить свою власть и свои привилегии. Власти прекрасно понимали, что для того, чтобы “удержаться на плаву” в быстро меняющемся и динамичном мире конца ХХ века, было необходимо ослабить хватку тоталитарного монстра над личностью и человеческими коллективами. Это ослабление и произошло во время пятилетней перестройки, оказавшейся, по существу, процессом разрушения тоталитарного купола власти. Если же ее рассматривать как созидательный процесс, то мы сразу сталкиваемся с нагромождением ошибок и даже нелепостей. Иначе говоря, задуманная и осуществленная перестройка оказалась в действительности лишь необходимой подготовкой  к любой реальной перестройке, понимаемой как минимальное восстановление гражданского общества, его жизнеспособности и конкурентоспособности (но без потери собственной власти и собственных привилегий!)

Сила всех тоталитарных режимов в их агрессивной изоляции. Поэтому восстановление гражданского общества могло начаться лишь с ослаблением этой изоляции. Разрядка международной напряженности и стала первой задачей перестройки: прекращение гонки вооружений, снижение их уровня, “горячие точки”, освобождение Сахарова (16 декабря 1986 г.) и  других узников и т.д. Затем следовало ослабить государственный контроль над информацией внутри страны; провозглашение гласности на 19-й партконференции (19 июня 1988), прекращение глушения зарубежных радиостанций (30 ноября 1988) и законы о печати преследовали именно эту цель. Необходимо было, наконец, ослабить давление государственных структур на граждан, неформальные группы и общественные организации с целью привлечения их к свободной общественной и экономической деятельности. Законы старого Верховного совета о частично свободных выборах и об изменении некоторых статей Конституции (1 декабря 1988), а также деятельность съезда народных депутатов и нового Верховного совета, подготавливали для этого почву. Все это осуществлялось с большой осторожностью, со множеством компромиссов и даже отступлений. Но не удалось оживить социально-экономическую деятельность внутри общества: реформы сверху не стимулировали изменений снизу. Вновь созданные законодательные и исполнительные органы продолжали “выпекать” множество законов и постановлений, которые никто не спешил выполнять. Тоталитарный монстр начал разваливаться.

Раскол начался с верхушки правящей 20-миллионной партии, ее купола, который распался на несколько враждебных фракций, за которым последовал распад СССР. В каждом из его осколков (за редким исключением) сформировались в конечном счете два центра власти и две соответствующих им иерархии. Так, в Российской федерации президентская иерархия впитала в себя главным образом сторонников радикальных реформ, тогда как все сторонники реанимации прошлого осели и укрепились в Верховном совете, съезде депутатов и всей иерархии советов. Такого рода “двоевластие” не могло долго существовать уже хотя бы потому, что преступные конспиративные организации мафиозного типа (каковой и являлась верхушка власти в СССР) несовместимы с двоевластием, ведь при этом делить приходится не только власть, но и территорию, имущество и многое другое. Поэтому их внутренние противоборства всегда бескомпромиссны и разрешаются обычно “разборками”, подчиняющими или устраняющими один из противоборствуюших кланов. Яростные схватки сторонников президента и советов в первую половину 90-х годов прошлого века часто напоминали именно такие “разборки”. Подобного рода схватки между реформистами и антиреформистами, но в более мелком масштабе, наблюдались и в регионах. Все это сопровождалось параличем властных структур, спадом производства, хозяйственным беспорядком, ростом коррупции и преступности, падением и без того низкого жизненного уровня населения и многими другими явлениями. Многие автономии одна за одной стали отпадать от метрополии, продолжая разрушене системы.

Что же при этом разрушалось? Разрушался прежде всего тоталитарный режим власти, то есть паразитирующая на собственном населении партократия. Ну и хорошо, что паразитизм разрушался! Разрушалась и распадалась Российская империя, возникшая в основном в результате завоеваний и державщаяся на насилии. Тоже хорошо! Именно в отделившихся автономиях могло бы начаться (и во многих началось) формирование нормального гражданского общества и нормальной государственности, что давало надежду на их постепенное вступление в мировое демократическое сообщество.

Однако многие из новых структур власти состояли в значительной степени из бывших коммунистов и номенклатурщиков, не желающих расставаться со своими привилегиями и своей властью. Распад СССР на независимые свободные государства  являлся угрозой им всем потерять все. Во многих новообразованных государствах почти немедленно произошла даже консолидация осколков КПСС, КГБ и других ведомств. Власть центра лишь распалась на части и перешла ко множеству более мелких и более устойчивых тоталитарных структур, таких, как нацпартии, военно-промышленные объединения, агропром и его осколки с совхозами и колхозами и проч. Они-то и блокировали дальнейшую перестройку, каждое в своем месте и в своей сфере, даже отказавшись от своей идеологии, своих названий, непомерных претензий, уйдя, где надо, в подполье и затаившись до поры до времени.  Каждое из них было способно, как рассеченная гидра, восстанавливать свою структуру и затем объединяться с другими в “партократию” меньшего размера, но со всеми ее атрибутами. Это в конце концов и произошло на значительной части пост-советского пространства.

 



[1] В данной статье использованы материалы из архива Александра Корчака (1922-2013). 

[2] “Вестник русского христианского движения”, 1976, 118, с.176; 119, с. 144.

[3] Формально двухиерархическая система была восстановлена уже 1 ноября 1988 г. заменой Громыко Горбачевым с его последующим избранием на этот пост на съезде народных депутатов.

Дополнительная информация