Владимир Батшев

 

Весна с цитатами

 

Весенний фельетон

 

Весна идет, весне дорогу, - говорили классики.

Да кто же против? Конечно, даем дорогу, эй, там, посторонитесь, дайте дорогу, освободите путь!

Только для кого? Кому давать дорогу? Кто тот, который «дорогу осилит идущий»? Не вижу его. А хотелось бы. Покажите мне его.

«Я хочу видеть этого человека!»

Оглядываюсь. Не видать.

Смотрю в даль неоглядную – нет. Беру бинокль – не видать.

А может, он ТАМ – за 2 тысячи километров?

Да какая там весна, там морозы и снега, холода, да и какие там дороги… Шутите или издеваетесь?

«Дураки и дороги» - то ли Карамзин, то ли Нашевсё.

А дальше копнуть (и копать не надо – и так на дорогах грязи – не проехать!) -

"Мы не можем привыкнуть к этой страшной, кровавой, безобразной, бесчеловечной, наглой на язык России, к этой литературе фискалов, к этим мясникам в генеральских эполетах, к этим квартальным на университетских кафедрах. Ненависть, отвращение поселяет к себе эта Россия. От нее горишь тем разлагающим, отравляющим стыдом, который чувствует любящий сын, встречая пьяную мать свою, кутящую в публичном доме".   А.И. Герцен

 

Спрашивается – зачем такая цитата в редакторской статье о весне и весенних дорогах? Она пригодится.

Говорят: Батшев со всеми ругается.

Это не так. С кем я ругаюсь? Когда? С кем – «со всеми»? И почему? Давайте разберемся.

 Если я ругаю тех, кто пишет всем известное слово через Ц, то это показывает различный уровень грамотности мой и подобных авторов.

Но Бог с ними, весна пришла, новый год,  и не простой, а 2017, во всю идет.

Каким был прошедший год? Удачный год, если показателем  удачи считать участие во франкфуртской книжной ярмарке.

Да какая же удача, возразит скептик, вы уже третий год, после большого перерыва, участвуете в ярмарке.

Нет, возражаю я, это удача. Потому что, если вы сравните наш небольшой стенд в немецком павильоне с громадным стендом путинцев в павильоне «экзотических стран», как их назвал, шутя, один из посетителей, то сразу увидите, насколько отличается русская зарубежная литература, начиная с оформления.

А если заглянуть под обложку?

Один российский почитатель откладывает нашу книгу в сторону, и отходит от стенда, пугливо оглядываясь (а вдруг соотечественники заметили его в столь крамольном месте?) А другой россиянин приходит, покупает книгу, жадно их рассматривает, вступает в разговор, чаще всего не спорит, а пытается только сгладить острые углы. И уходит, оставив визитную карточку и забрав кучу старых номеров «Литературного европейца» и каталоги.

Так появляются у нас новые авторы – тоже удача.

Не всем же пытаться пристроить книгу в любое российское издательство с тем, чтобы считалось, что книга издана в России? Хотя, подсказывает скептик, был у вас автор, который согласился издать книгу с уничтожающим для него предисловием, но чтобы только в России. Да, были такие патриоты. И разве один? Были  и графоманы, полные и наполовину, были люди заблудившиеся – то есть, куда-то шли, а пришли в «Литературный европеец». Потом огляделись, поняли, что не туда.., и побежали в «Единую Россию». Или в какие-нибудь «зарубежные помойки».

Имя, имя! – просят зрители. Да дело разве в имени? Но я разве про это? Я разве про имена?

 Я не говорю о литературе – ТАМ, «литературе фискалов …с наглым  языком» (см. выше Герцена). У них своя литература. У нас своя литература.

Про нее и разговор.

О, у нас разнообразие авторов! Один присылает пьесу с припиской, что Шендерович дал ей высокую оценку. Кто такой Шендерович? Для чего он это пишет? Не знаю ни его, ни Шендеровича (он «не из нашего колхоза»). Послал пьесу на рецензию известному писателю и поэту (сатирику, «из нашего колхоза»). Он написал автору, что думает о его пьесе. Тот обиделся.

Мстить, наверно, будет. Известному ему и неизвестному мне Шендеровичу, наверное, жаловаться.

Ну, да Бог с ним, не с топором же придет глушить рецензента, как тот, в Дюссельдорфе на вокзале… Хотя, лишний раз замечаю – какие у нас авторы предусмотрительные. Ведь рецензент злополучной пьесы не зря за псевдоним спрятался.

Другой автор, вспоминая службу в армии, почему-то пишет «армия» с большой буквы. Но, думаю, здесь дело не в грамматике, а в привычке в Германии писать существительные с большой буквы. Скептик подсказывает, из-за спины, - почему-то этот автор другие слова не пишет с большой буквы, а только слово «армия».

И сам же отвечает - наверное, служба настолько потрясла, что до сих пор не отвыкнет.

Третий – упорно выписывает Вы с большой буквы. Да не пишут Вы с большой буквы! Только в личных письмах к малознакомым адресатам. Не слышит. Пятый год присылает рассказы, где Вы с большой буквы.

Лучше прочитал бы вот это.

 

В РОССИИ УМИРАЮТ ОТ ГОЛОДА

 

В Екатеринбурге умерла 78-летняя пенсионерка, задержанная за кражу продуктов из магазина. Как сообщает прокуратура Свердловской области, женщине стало плохо, когда ее доставили на допрос в отдел полиции. Из отдела пенсионерку увезли в больницу, через два дня она скончалась. Прокуратура начала проверку.

В апреле 2015 года в Санкт-Петербурге в отделе полиции умерла 81-летняя женщина, задержанная за кражу трех пачек масла общей стоимостью около 300 рублей. В феврале этого года в Ивановской области была осуждена 70-летняя пенсионерка. Как сообщалось, бедность вынуждала ее красть продукты. Женщину приговорили к году условного лишения свободы.

В России за чертой бедности, только по официальным данным, живут около 22 миллионов граждан. Более чем у 40 процентов россиян не хватает денег на еду и одежду, еще у 11 процентов нет средств на продукты. В стране при этом по закону о так называемых "контрсанкциях" за последние годы были уничтожены десятки тысяч тонн еды.

 

Радио «СВОБОДА»16.04.2017

 

И вот я думаю - что же ни у кого из тех, кто в России пишет бессмертные литературные произведения не повернулась рука, чтобы написать об этой (об этих!) несчастных русских бабушках?

Не видать, чтобы кто-то написал.

А ты сам напиши! – твердит скептик. Но он забывает, что мне неинтересны «больные вопросы» России. Свои у меня проблемы – большой роман и фильм для конкурса эмигрантского кино, над которыми работаю давно. И журналы. Не могу же я все объять.

Тем более, за бесплатно.

За бесплатно птички на деревьях поют и русские писатели в эмиграции пишут свои произведения.

В Распутинщине же они пишут за деньги. Правда, за копейки. Мой знакомый за роман в издательстве ЭКСМО (600 страниц) получил гонорар 300 (триста) долларов. Переведите на евро.

А ЭКСМО – самое богатое российское издательство. В мое время за роман такого объема в ЭКСМО платили 10 тысяч долларов.

Впечатляет?

Меня – очень.

За 300 долларов отдавать ИМ свой труд? Никогда. Лучше получать свое социальное пособие или пособие по безработице и писать для безгонорарной русской зарубежной прессы.

И пишут российские писатели  не про несчастных бабушек, что умирают с голода «на просторах родины чудесной», а о совсем других проблемах.

Но весна говорит – все пройдет зимой холодной!

Но зима-то уже прошла.

И Евтушенко умер в США.

Он там почти 30 лет жил и преподавал в университете. Каждый год ездил в Переделкино, где у него загородный дом, кокетливо называемый дачей, в писательское гетто (можете себе представить человека, который мечтает жить в гетто?)

Я представляю. И знаю таких людей. Они были готовы на все, чтобы поселиться в этом гетто. Почти каждый год Евтушенко устраивал авторский поэтический вечер в Политехническом музее в Москве. Несомненно, в 1950-60-е годы он оказал большое влияние на современную ему поэзию и поэтов.

Я всегда был равнодушен к его стихам, потому в них главное то, что можно высказать  прозой - содержание.

А Вознесенский, который шел от Цветаевой и Пастернака, оказался мне ближе. В первую очередь тем, чего не было у Евтушенко – формой.

И Анри Волохонский умер в Германии. Я узнал о его смерти, и целый день слушал песни, написанные им вместе с (тоже покойным) Алексеем Хвостенко.

И хороший израильский журнал «22» перестал выходить - состарились его редакторы Воронели, некому работать над журналом. Хотя журнал имел постоянную государственную дотацию.

Но о чем я? Куда-то меня понесло от нашей литературы.

Недавно ругался с коллегой, который никак не может расстаться с российской тематикой и перейти на «местный материал». Очень хотел процитировать ему Майю Каганскую:

«Для меня это различие очевидно, хотя очень многое здесь начиналось по-эмигрантски. Потому что самое простое – это описать комплекс ностальгических чувств. Так Хемингуэй советовал любому прозаику сначала попробовать покончить жизнь самоубийством для того, чтобы обзавестись травматическим опы-том, который стоит описать. Поскольку писать хотелось, т.к. литературный зуд у выходцев из России не проходит никогда, ни в каких поколениях, то самое первое и легкое, что описывалось, это ностальгия. С другой стороны, таким же сильным был другой момент – расчет с Россией, возможность плюнуть в ее ненавистную морду. И в этом смысле – тематически и психологически – различие очень большое. Если настоящая эмигрантская русская литература пыталась удержать образ России, то здесь этот образ изживался путем полемики, взрывов ненависти, предъявления счетов».

Все правильно, со всем согласен. Но если ты уехал давно – 10-20 лет назад, и по-прежнему расписываешь российские красоты и свои страдания, то значит, ничего ты в эмиграции не увидел? Не захотел или не смог.

Или исписался.

Дополнительная информация