Из поэзии немецких экспрессионистов

 

Георг Тракль

 

 

В дороге

 

В мертвецкую пришлого тело

они тащили под вечер;

запах дёгтя, шелест

красных платанов;

галки витают пеплом;

в караул на плацу заступали солдаты.

Затонувшее в чёрных полотнищах солнце;

вновь всегда

возвращается этот минувший вечер.

Сестра играет сонату Шуберта

в комнате рядом.

Тихо её улыбка склоняется к чаше

полуразрушенного фонтана,

что, посинев, в сумерках плещет.

О, как древли узы нашего рода.

Кто-то шепчет внизу, в саду;

кто-то это чёрное небо покинул.

На комоде яблоки пахли;

золотые теплит бабушка свечи.

 

О, как осень нежна. Тихо звенят

в старом парке  шаги

под высокими деревами. О, как серьёзен

гиацинтовый облик в смерканьи.

У твоих стоп, синея, источник,

алая тишь твоих уст исполнена таинств,

изжаждавшись от полусна листвы,

пожухлых подсолнухов тёмного злата.

Тяжелы от маковых смол твои веки

и дрожат в тихой грёзе.

Нежны звоны, сквозь грудь проходя

трепетаньем. На меня опускаясь дымка

твоего ознобного лика.

 

Гитара звучит в чужбинном шенке*,

в смоляных гроздьях там бузина,

день ноября, давно уж минулый.

В сумерках по мосткам доверчивые шаги,

взгляд карих балок,

Открыто окно, от него

в сладкой надежде

ждущее вглубь отступило –

невыразимо, о Боже, всё это,

на колени бросая,

сотрясая рыданьем.

 

О, как темна эта ночь.

Затуши ж у меня на губах

пурпурное пламя. Замирает в тиши

перебор одинокий струн робкой души.

Дай же, коль пьяна голова от вина,

ей утопнуть, поникнув в канаву.

 

______

*В русской традиции ошибочно пишут – шинок.

 

 

Земля заката

 

(Вторая редакция)

 

             Эльзэ Ласкер-Шюлер в почитании

 

1

 

Затонули рухлые сёла

В карем ноябре,

Тёмные тропы сельчан

Под яблонь увечными деревцами,

В серебряном флёре

Жалоба женщин.

 

Вымирает пращуров род.

Стонами полнит

Вечерний ветер

Духов леса.

Тихо ведёт мосток

Кроткого зверя на холм

К облачным розам,

И во мраке звучат

Голубые истоки,

Дабы нежное

Родилось б дитя.

 

На распутье тихо

Покинет тень пришлеца –

И, каменея, слепнут

Его глядящие очи,

Дабы из уст

Слаще песнь бы текла.

Так как  ночь –

Жилище влюблённых,

Голубой лик безмолвен

Над мёртвым,

Длани от висков отводя;

Кристаллический взор.

За коим  по тёмным тропам

У стен

Вослед усопший пойдёт.

 

2

 

Коли ночь наступила,

Появятся наши звёзды на небе,

Под оливами древлими

Или у смоляных кипарисов

Странствем мы по белым дорогам;

Меченосец Ангел:

Мой брат.

Молчат окаменело уста –

Тёмная песнь боли.

 

Вновь встретится мёртвый

В его белом полотнище,

И многие опадают соцветия

По наскальной тропе.

 

Серебрясь, плачет недужное

Прокажённое у пруда,

Где до времени

Радостно пополудни влюблённые

упокоенье нашли.

 

Или звенят шаги

Элиса

В гиацинтовой роще,

Затихая вновь под дубами.

О  этот отрока лик,

Из хрустальных слёз

И теней, проступая в ночи.

 

Чело совершенного, прозревая иное,

Это льдистое, детское,

Если гром над зелёным холмом

Грохочет весенней грозы.

 

3

 

Зеленея так тихи леса

Нашей отчизны,

Опускается солнце на холм,

И мы плакали вместе во сне;

Проходя светлым шагом

У терновой ограды,

Поющие в колосящемся лете

И на муки рождённые.

 

Зреет уже человеку зерно,

И в гроздях святая лоза,

И в каменном хладном покое

Трапеза для него уготована.

Также доброму

Примирено сердце в зелёной тиши,

И в прохладе высоких дерев

Хлеб он делит нежными дланями.

 

Многое – бдящий

В звёздной ночи,

И прекрасна лазорь,

Ступая бледное, дуновеньем сквозящее,

Струн перебор.

Прислонившись к холму брат

И пришлец,

Людом покинутый,

Опустились чьи влажные вежды

В невыразимой тоске.

Горький мак

По капле стекает

Из черного облака.

 

Лунно бела безмолвна тропа

У того тополя,

И вскоре закончит странствие человек,

Праведное страдание.

И радует тихость детей,

Близость ангелов

На хрустальном лугу.

 

4

 

Отрок с разбитой грудью –

Замирает пенье в ночи.

Давай, только тихо, пойдем у холма

Под деревьями,

Пред тенью следуя зверя,

Сладко пахнут фиалки там на лугу.

 

Или давай вступим в каменный дом,

В полной скорби, матери тени

Склоним голову.

 

Во влажной лазори светит лампадка

Всю долгую ночь;

Так как боль не утихнет боле;

 

Также тут белые облики

Дуновений, друзья, что далёко ушли;

Вокруг жестоко молчат стены.

 

5

 

Если на улице станет темнеть,

И давно усопший

В  синем саване встретится,

О как звучная поступь его закачает –

И умолкнут уста на прозеленевшем лице.

 

Велики возведённые грады

И каменеют на равнине воздвигнуты;

Но лишённый отчизны

С открытым челом

Вслед за ветром меж голых деревьев

Восходит на холм;

И нередко закат сего устрашится.

 

Зашумят вскоре воды

Громко в ночи,

Отроковицы хрустальных ланит

Ангел коснётся,

Её белокурых волос,

Отяжелевших от сестринских слёз.

 

Часто это и есть любовь;

Коснётся цветущий терновник

Хладных перстов пришлеца,

Когда он мимо проходит;

И исчезнут лачуги сельчан

В синей ночи.

 

В детской тиши,

В колосьях, где безмолвно высится крест,

Стеная, глядящему явится

Тень его и его скорый конец.

 

 

Альфрэд Лихтэнштайн

 

После бала

 

Средь мусора пьяна шелков плетётся вереница –

Ворча, белёса заползает ночь в подвал.

Над градом утра посиневшего накал –

Измяты и заплесневелы лица.

 

Как музыка и жажда танцев тут иссякли скоро!

Уж пахнет солнцем – день настал:

Сквозь крик и ветер конка тянется на вал,

И божий торс вновь красят серым у забора.

 

Досуг с работою пылят на люда холки.

Жрут семьи немо за обедом то, что Бог послал.

Но в чьём-то черепе ещё летает  зал

С тоскою дымною и чьей-то ножкой в шёлке.

 

 

Зимний вечер

 

По жёлтым окнам тени пьют горячий чай их нег.

Раскачивают лёд пруда тоскливые, упрямы.

Рабочие находят трупик нежной дамы.

Горланя, мрак кидает синий снег.

 

Уж отмолясь, свисает спичечник с шестов.

Мерцает свет зловеще в наледях витрины,

Пред нею призраков толкает ветер в спины.

Студенты режут «заморозку» двадцати годов.

 

Как нежен вечера хрусталь! На firmament

струит уж платину луна сквозь крыш зазоры.

А под мостом, чьи фонари чуть зеленят опоры,

Лежит цыганка. И звучит какой-то инструмент.

 

 

Эротическое варьете

 

Средь улицы, лишён манер,

Трактирщик ночью снял штаны.

Взбешён ужасно инженер,

Вдруг заблудившись у жены.

 

Такой же взглядом ищет скот

Столь гомосексуальный пёс.

В паху играя, дед речёт:

А чаще – вред себе б нанёс.

 

В зелёном соусе плывёт

Синюшный сифилиса срам.

Боксёр дрожит. Дитя орёт.

Гниёт с цилиндром херр, упрям.

 

Сбивает девушку автО,

Вскрывает девочку малец.

Что ж горько люду так? А то:

Начать соитье б, наконец.

 

 

Эрнст Штадлэр

 

Еврейский квартал в Лондоне

 

Теснясь у блеска площадей, грызут себя оравы

Проулков, спутано сцепившись в плотской злобе:

Построек щели, точно язвы на утробе,

Нафаршированы дерьмом, стекающим в канавы.

 

Битком набитые лавчонки рвутся на свободу,

Прилавки в кучах хлама, в чьей начинке:

Отрезы ситца, рыба, фрукты, платья – к обиходу

Всё скопом в жёлтом свете керосинки.

 

Вонь гнили липнет к стенам, как и мухи.

Пьет воздух кисло-сладкий чад с вечерним чаем.

В помоях жадными руками роются старухи.

Слепец-бродяжка хнычет псалм,

                                             никем не замечаем.

 

Сидят перед дверьми одни, другие к тачкам

                                                                  гнутся.

Визжат оборвыши в игре, как при погроме.

Из граммофона женщин хрипы раздаются.

А город издали грозит в автомобильном громе.

 

 

 

 

Тэодор Дойблэр

 

Тайна

 

Восходит полная луна по медным  гор уступам

В смоковниц сизую страну. Её средь темноты

Умерший зверь призвал.

                         Иль птица, прошумев по купам?

Лелеют их теперь сребристые персты?

 

И милая луна, вся после спешки, ныне

Покоить может средь людей свой светлый взгляд.

Влюблённо майские жуки мерцают по долине,

И муку смерти заглушил жасмина аромат.

 

Но вот какой-то зверь  взрычал здесь снова

Иль возопил?! – нет, ветр то средь древес.

Всё стихло – лишь луна лампадой светит крова,

В чей свет души погружены и существа, и лес.

 

Она отсюда улетела некогда, как птицы,

Об утешении и счастье вестницей чтоб стать.

За нею белые затем тянулись голубицы –

И не вернуться в Божью длань ей никогда опять.

 

 

Казимир Эдшмид

 

Я обласкан огнями

 

Нынче блещет оранжево озеро в осени,

и берёз вдалеке пламенеет окрас.

В тёмной комнате рамы оконной щеколды

стынут звёздами только у нас.

Дух гвоздики с корицей от платьев твоих

в море запахов движет свой вал.

Сквозь сгустившийся матово сумрак

не мелькнёт даже проблеск зеркал.

Вдоль по бели и золоту стен

уносимый отливом фонарь –

на волне немо меркнущий контур волны,

проплывая сквозь хмарь.

Нынче длань возлегает моя, прорезавшая

шкуру другого вчера в полыхавшем огне,

(ту на коей тебя на песчаный карьер

я волок на моём скакуне,

и на коей все точки я счёл,

где кислот твоих пыл её жёг,

и на кою, ты пала тиха на колени,

взвёл когда пистолета курок)

ныне длань возлегает моя как волчок,

что качается только и не жужжит в темноте,

на твоей раскалённой и выгнутой плоти

лежащем щите.

Вижу: как разверзаются очи

в граните подушек средь скал –

два пруда отшлифованных вод,

помня кои, в скитаньях страдал.

Замерцав, чуть белеют бока,

коль баюча ты ими поводишь среди темноты –

затаившийся бёдер экстаз,

в коем нежно со мной соплетаешься ты.

Чую: молоты крови – ни тёплой, ни жгучей –

из шёлковых тех

ледяных одеял, коих коршуны в желти,

и из сини на ложе  утех,

возбужденной,

подобной сцепивщейся хищников пары,

слоновой кости отлив...

О касания розовокрапчатый мрамор!..

О венцы из волос, цвета слив!..

Погляди – ты с издёвкою хочешь мне бросить:

«Что ж, силач, стал бледней полотна...»

Я, со смехом покинув постель,

вниз, на город, гляжу из окна:

белым пламенем улицы ночь прожигает,

проходя вдоль домов,

кроет снег, пороша и запенясь,

трубы, фризы и ветви садов.

О теперь, в свете рани, вскипает язычник во мне,

ощутив новый пыл –

я обласкан огнями, зардевший мошенник,

и исполнен отваги и сил,

вскинув руку, крик ястреба слышу, хмелея вконец,

И врезается пурпур в окнА лунный круг и свинец.

 

 

Перевел с немецкого

Алишер Киямов