ИЗ ПОЭЗИИ НЕМЕЦКИХ ДАДАИСТОВ

 

Рихард Хюльзэнбэкк

 

 

Идиот

 

Опущены сереют жабры из гримасы,

с трудом топыря уши, точно гиря,

Он замер, тупо на миров ужасных массы

глазами экскремента расс тут зыря.

 

А их гремят вокруг него столовые приборы,

платками красными яря бычину в румбе.

Но, опустившись, он плывёт под оры,

вдали на синей от тюльпанов клумбе.

 

У носа, прямо перед ним, подвесили лампаду,

но не притронется он к ней и лапой обезьяны

и всё ревёт, залившись смехом до упаду,

хоть, вроде бы, к тоске и скорби нудят раны.

 

По кирхам красные висят ковровые дорожки,

ему отмыть священник хочет кистью уши.

Но воз горит. Его хватают тут чинуши

пред алтарём, где бродят свечек рожки.

 

Он упирается в ремни руками, и у швабры

трещит рябинник, стержень твёрд из стали,

и стены, что его тут в плясе обскакали,

рвут внизопущенные жабры.

 

Сидит колибри, щебеча на гнили лета,

ему ж заботливые ветви гладят ноги,

что, возбудясь от солнечного света,

из брюха зрят как указатели дороги.

 

Басят навозные жуки в бедре его и рьяны,

упившись гноем, сгоряча готовят бучу.

Дитя на пальцы ног ему бросает булдыганы.

И на него тут всяк батрак наложит кучу. 

 

Конец света

 

 В общем и целом сё на самом деле 

с миром сим пришло

 На телеграфных у путей столбах сидят

коровы и спокойно в шахматы играют

 Меланхоличен столь лишь какаду поёт

под юбками танцОвщицы фламенко

как штабс-трубач и целый день орудия

горюют

 Это и есть в лиловом тот ландшафт

о коем говорил херр Майер око когда

он потерял

 Только с пожарною командою ночной

кошмар сей и изгонишь из салона

правда распороты кишки их пополам

 Да да тут Соня целлулОйдный пупсик

гляньте эдакий чертёнок и возгласите ж:

God save the king

 На дымоходе „Meyerbeer“ сим скопом

пук монист но только штурман тут один

с понятием о С и столь высоком

 Учёба начата всерьёз и с пальцев ног

анатомический я стягиваю атлас

 Видали рыбу коя перед оперою в Cutaway

стоит уж zween дня и zween ночи?

 Ах Ах Ваш Чёрт великий — Пасечник ах

ах Ваш и Комендантов плацев

 Воля wau wau wau Воля где где где и кто

не знает ныне что наш Отец-Гомер создал

в стихах

 Войну и мир в моей держу я тоге но в ито-

ге предпочитаю всё же шерру-бренди смесь

 Никто не ведает сегодня был ли он вчера

 К сему такт крышкой гроба отобьётся

 Коль кто-то только б мужество имел бы

чтоб отодрать трамваю хвостовые перья

Великое то было б Время

 Зоологи-профессора сбираются в лугах

 Они ладонями там отражают нападенье

радуг

 Кладет великий маг на лоб свой помидоры

 И не наполнишь ни куста ни замка наконец

 Скачет скакун свистит косуль самец

 ( Кто же не стать тут слабоумным может)

 

На кораблях долго мы плыли

 

 На кораблях долго мы плыли и море было

красно и солнце днём и звёзды ночью

 земля и солнце, красные студенты-бродяги,

 а мы плыли сквозь водоросли и вод запахи

и глубь моря, ага, где-то свистит новая буря,

что всё выметет начисто.

 

 Солнца как огненные волчки и звёзды

 как если б от чрева ночи они отпали б,

сверкая,

 нервные звёзды, Бесконечности ноздри

сопящие.

 Так плыли мы под ступнями Бога, гроты

громадные и тень, нас вздёрнув, а мы всё

поём.

 

 Капитан, по имени Алекс, поёт на баке,

 и он кладёт руку на Адамово яблоко,

как хотел бы с себя кожу содрать, но лишь

бушлат его падает,

 и белая шея, лебедь и надувательство,

Явится,

 детская шея, что зовёт в минувшие дни

назад.

 

 Когда-то, полных отваги лет так сорок

назад или более,

 играл капитан в саду у дома, и мать

 сказала «Ага», и капитан сказал вслед

за нею «Ага»,

и так стал из вечера и утра день первый.

 

 Если красный себя с жёлтым размножит,

возникнет земля,

 и индейцы на сбитых ступнях танцуют на

движимой гальке, тёплой ещё от живота

крокодила,

 и там, где лежало каное, теперь лишь его

отпечаток,

 как если б гигант землю бы вытоптал.

 Песок и Сода подмастерья  сих игр

индейцев, кои напоказ выставляют голов-

ные уборы из сельдерея.

 

 «Глядите, друзья, корабль.» — молвил

Вождь, когда он табак из ушей выплюнул,

скручен ревматизмом и раком, коий ему

чрево желтит, и нет мага, помочь коий мог

бы .

 « Глядите, корабль,» — он молвил.

 И индейцы сказали «Ага».

 

 И они все встали, рядами, тряся металло-

лодыжками,

 и киноварь пала с их лиц, добросовестно

выбранная,

 и начали перья чирикать, перья колибри,

зелёные и переливчатые, из птичьих хво-

стов надёрганы.

 И все сказали «Ага».    

 

 

 

 

 

Эмми Хэннингс

 

После кабаре

 

К рассвету мне идти домой одной.

Часы бьют пять, и брезжит утро еле.

И свет горит ещё в отеле.

Но, наконец, дверь в кабаре

                          закрылась уж за мной.

А на углу ёжатся дети в рани,

И к рынку едут на возах крестьяне,

Чреда старух к церкви бредёт тиха,

Лишь первые звонят колокола,

Растрёпанная шлюха у своего угла,

За ночь озябнув, кутается в куцие меха.

Любя, очисть меня от всякого греха.

Взгляни, я снова ночь всю не спала.

 

Танцовщица

 

Тебе — как если б я была

                           помечена уж смертью

и в список мёртвых бы внесения

                           ждала как довершенья.

Удержит это от любого пригрешенья.

Как изнуряет, медля, жизнь

                             всей этой круговертью.

И так пуглив мой каждый шаг стал ныне,

и сердце бьётся как сжигаемо недугом,

и всё слабее день за днём, идя их кругом.

И Ангел Смерти в комнате моей

                                     стоит посередине.

Но танцевать мне снова! И поверьте,

что скоро буду я лежать во тьме могилы,

и никому ко мне прижаться

                                    там не хватит силы.

Ах, целоваться бы до самой смерти!

 

 

Вальтэр Мэринг

 

Коитус в Доме «Три девчушки»

 

(Мое новейшее стихотворение с новым национальным гимном в качестве

приложения)

 

 Зад до лиловости себе стегай, мой

сладкий шалунишка

 Плешь лунный свет ( и я внимаю

росту трав)

 Где прежде улюлю охот Дворов

(Феноменальнейшая дичь си мандо-

вошки)

Германия Ты Штатс-кокотка

 И мне как раз одна щекотит Heerstra-

ße вдоль

 Как после ПОтсдама однажды в мае

 Не может тут ни кайзер ни король

 Лишь мазь сера

 1,25 гарантия чиста

 Из замковой аптеки бывшей средства 

 Тебе Kleene

 ЖАру что не поддает

 (Говаривал принц Ойгэн знатный ры-

царь от корпуса гвардейцев Pour le

Merite)

 И титьки из куста

 Так же республика нуждается в сол-

датах

 (НОскэ лыбится стыдясь

коль дойч-национально черно-бело

реют флаги)

 Сэсилия мой ангел

 Проветривай рубаху День рожденье

Кайзера  как раз

 Мы проведём к сему особый тур

 В Амеронген

 Окольными путями то есть сзаду

 Старый 175-ый

 Расчитываю я на Вас!

 Дисциплинирован полк Reinhard

превосходно

Дневным вознаграждением в пять

марок

 (Не путайте с Артуром Каханэ из

дойче театра)

 И Ящиком Пандоры

 Иль к стрельбе готов в любое время

 Да попадает в чернь всегда дойче

солдат

 Где нет уж белокурей

 Приветствуемо будь Ты дивное моё

Сорренто

 Ах пощекоти мне лацкан на штанах

 Человек в Ваймаре Эбэрт!

 Ну толстушка хочешь ты разок

 Последняя любовь от Йоте

 Дети и народопорученцы лишь за

полцены

 Без принужденья к чаевым

Обер, чашу девьих плев

И чтобы сверху Melange изрядно

Сей херр тут нов ещё

И теки же в развлеченья!

 Семейная купальня сё Националь-

ное собранье.

 

Ревёт, как отзвук грома, зов,

Как звон мечей и волн валов,

Дойче жены под шнапса дух:

Ах! в талии меня крючь! Ух!

 

 

Йоханнэс Баадэр

 

Фифи

 

 Починка по мерке специально работа по

раме...  Фифи кладёт 16 яиц в зелёный

сточный канал-Риннштайн. Нихт Айнш-

тайн. О ты зелёный сточный канал-Рин-

нштайн! Станешь ты 16 яиц высиживать?

Пожалуйста, ну пожалуйста, Фифи упра-

шивает.

 Зелёный желток в зелёных моих яйцах. И

у цыплят зелёные стеклоглаза.

  Фифи и чего ж ты крупу зелёную а не

красную берёшь в жидкость для волос?

  Но Фифи не слышит и не видит. Она всё

ещё думает о сточном канале-Риннштайне

и его зелёных вылупленных глазах.

 Что у тебя за большой рот, сладко-сточный

канал-Риннштайн! Мои цыплята станут есть

взбитые сливки. Я Фифи буду варить их. Го-

товить зелено. Всё зелёное что жёлтое. Фифи

синяя от радости.

 Стань же синим, зелёный канал-Риннштайн!

Мои цыплята хотят жрать лучше синее.

 Фифи сошла с ума. Фифи хочет ещё зелёных

жарить цыплят. И кто Фифи.

 Починка по мерке специально работа по

раме, поёт Фифи и свистит к тому синерант-

ными ногтями ног. Зелёные синь-глаза Фифи

вспыхивают жёлто сквозь резедослепящий

сточный канал-Риннштайн.

 Фифи хочет примерить себе сапоги на норд-

зюйдной железной дороге, Фифи покупает

коричневый билет для 16 цыплят и весь путь

мерит шагами. 400 миллионов стоит норд-

зюйдная железная дорога а раньше лишь З2.

И Фифи берёт зелёный канал-Риннштайн

под руку садится в траву и поёт серую песнь

о норд-зюйдной жележной дороге:

O Fifi soda, fifi, fifi, fifi, ffa. ffa. Fifi soda, fifi,

fifi,ffa, ffi, ffa, fifi, ffa, fifi, ffa.

  Идём, зелёный сточный канал-Риннштайн,

садись на норд-зюйдную железную дорогу.

И тогда мы сбудем 16 моих цыплят: кого за

семнадцать, кого за пятнадцать а кого и за

четырнадцать миллиардов красных круп.

   

 

Ханс Арп

 

Оволосатевшие сердца

 

 

1.

 

арабесок два маленьких взрослых араба

играли на палках-скакалках-скрипчонках

зажав между ног их у конских головок

вдруг всплыла перед ними табачная трубка

табачная трубка на кукольных стопах

в такие мгновения это уж точно

как метрики яблоки жирные точки

упали б на все наши отточья

но  арабесок оба араба

вместо того чтоб дрожать чихали

как отважные черепахи

кои свой панцирь-щит потеряли

вместо того чтоб дрожать чихали

они с такою силой чихали

что унесло их скакалки-скрипчонки

в далёкое но музыкальное Царство

в коем они очарованы были

наполовинуналитым бокалом

что находился на полдороге

чей бесконечный конец кончался

на плешеморе прикрытом клеёнкой

тут  арабесок оба араба

табачную трубку допрашивать стали

по делу о полуналитом бокале

«вино – моё»

твёрдо та отвечала

но с сочностью в голосе продолжала

« тьфутысяч две тысячи три и до чёрта

всё его пьют но оно натюрморта

да если позволите то бы сказала

совсем мертвотихого натюрморта

что лежит у дороги этой начала

чей бесконечный конец как известно

на плешеморе кончается вечно»

тут арабесок оба  араба

два маленьких взрослых подобные видом

двум маленьким жрущим всё пирамидам 

опустошили бокал тот вина

( до половины налитый)  до дна

и кроме того заглотили к тому же

коробок спичек три груши

и яблоко да так глубоко 

что стало внутри им весьма rokoko

и с помпейскими помподувами схожи

лавропомпой кои помпЯт помпадур

они выпускать стали наружу

из  изящных гузок своих амбразур

огромных монгольфьеров из кожи

с дикобольшими как звёзды глазами

что в пергаменты-туфли были обуты

и каждый из коих был шляпой ошляпен

из полированного агата

на сём  арабесок оба араба

внезапно манеры свои позабыли

и на всех фарфоровых  всхолмьях

и натуральных и натюрмортных

четырехстопными новорожденными

вскосрости забросали камнями

тех соловьёв что будильники били

и нырнули затем в арабскую ночь

коя была ароматно опрыскана

ароноарумоаттракционами

 

Дополнительная информация