Дмитрий Казьмин

 

Иды

 

Цезарь: настали Иды марта.

Прорицатель: но, Цезарь, не прошли.

   Шекспир.  "Юлий Цезарь".

 

В этом марте по прихоти календаря

Заговенье на пост приходилось на Иды -

День в который у каменного алтаря

Искупались Юпитера злые обиды.

 

На страну, на народ, и на гордый сенат,

На деревни, на город, на край и столицу,

Ничего не забыто - любой виноват

В том что враг у ворот, и зерно не родится.

 

Белорунною жертвой немая овца

При стеченье народа железом забита

За убийцу, за вора, и за подлеца

Чтоб никто не забыт, и ничто не забыто.

 

Каждый каждому враг, и на каждом вина.

Жирный дым вытекает из двери раскрытой:

Будет спел урожай и победна война,

Мы прощаем друг друга в весенние Иды.

 

Мы прощаем друг друга до будущих Ид,

Оскорбляя на миг достоянье священства.

Ничего не забыто, никто не забыт,

Месяц - это не срок в круговерти вселенской.

 

Нынче к вечеру будто слегка рассвело.

Клочковатый туман оползает по крышам.

В этот час о помиловании письмо

Принесли адресату, да тот уже вышел.

 

Мелкий мартовский дождь и ступени блестят.

Поднимаясь к сенату добавил небрежно:

"Что за чушь нынче, брат, про меня говорят -

День уже на исходе, а я еще здесь же".

 

Аве Цезарь! Идешь - так иди до конца!

Кем бы мы в этот час прощены быть могли бы?

Чернь ликует на площади возле дворца.

Ночь черна, но еще не закончились Иды.

 

 

Старение. Простая благодать…

 

Старение. Простая благодать

Полночной слабости, когда все тихо в доме,

Когда уснули дети, внуки, жены внуков,

И правнуков приплод, раскинув руки,

Весь милый, беспокойный, долгий род

Спит вперемешку: деды, дети - кроме

Её одной, а ей одной - не спать,

Не спать, не спать, не спится, мочи нету

Сомкнуть глаза, с собой наедине -

О, одиночество, карету бы, карету,

Да нет, не спится, явью - как во сне

В её барсучьей старческой норе

Виденья детства, длинной залы, света,

Стоящего в узорчатом окне.

Опять явятся милые живые

О, наваждение, кошмар, в который раз

Встают из-за предела - вы ли, вы ли?

Как восемьдесят лет тому назад -

Вас позабыли правнуки - вас, вас!

Вас нету больше, вы давно в могиле,

Да в памяти моей, в моих глазах,

В моих глазницах мутных - ваше зренье,

В моих остывших венах - ваша кровь,

И чем слабее глаз, тем память злее,

И прошлые обиды вновь и вновь

Являет мне с настойчивым терпеньем.

 

Вот фотография. На ней десяток лиц.

Обскура, магний, вспышка, отпечаток.

Так отпечатан в памяти начаток

В печать еще не вышедших страниц.

Кто помнит вас? И я уже не помню.

Вот дед Семен. Вот дядя Моисей.

Вот некто безымянный, но по сей

Момент живущий в памяти знакомый,

Племянник чьей-то тетки, без затей,

Хоть и впоследствии служил в четвертой конной

Иль в первой? Кто их, к черту, разберет...

Зеленые, то белые, махновцы,

Красновцы, красные, узнать бы наперед

Чей флаг вывешивать... Народ? Народ - что овцы.

Народ безмолвствовал, на то он и народ.

 

Не рассказать - никто не станет слушать.

Что этим? Тьфу. Одна воткнула в уши

Наушники, другой всегда спешит.

А мы с тобою, милый друг Петруша,

В Оренбургской крепостной тиши

Готовимся к осаде. Здесь есть Пушкин.

Зашел однажды, да навек остался.

Вот мне б тот век, да мне иной достался -

Бомбежки, зарево, спасите наши души,

Ах, няня, что ж, сполна напомним кружки,

Пой няня, пой, за упокой души!

 

Спой, няня, мне как за морем синица

Тихонько коротала птичий век,

Как с коромыслом поутру девица

Спускалась на речной песчаный брег.

Сейчас сказали б - берег. Повезло ж ей

И с веком, и с рекой. Дай мне напиться

Из решета моих угасших дней -

Напиться ненависти. Дай мне, дай мне, дай мне

Не исчерпать течения её!

Не прорастет забвения былье

На пахоте моей обиды давней.

У, ненавистный! Ненависть сильней

Твоей могилы, и мечтать не смей

Что смерть твоя несет тебе спасенье!

Что? Вновь ты здесь? Вся душу истоптал...

И сорок лет спустя мне нет покоя,

Но я не сплю, не сплю, и в своем бденьи

Я снисхождением тебя не удостою -

Ни дня когда ты в этот дом попал,

Ни знак судьбы, ни провиденье злое,

Ни случай, тот, что нас с тобой связал.

 

Я всем чужая здесь. Мне все здесь равно чужды.

Все ждут моей лишь смерти. Что ж, дождетесь.

Уже недолго. Мне не будет нужды

В цветах, в речах, в слезах что вы прольете

Неискренно и наспех, и помчитесь

Скорее накрывать столы, салаты кушать

Воспоминанья смешивать с вином,

Ну что же, ешьте, пейте, но учтите -

Мне ваша скорбь в говяжьем заливном

Противна и смешна. Не стану слушать

С расчетом не ко времени речей

О том сколь я была вам всем бесценна

И сколь вы без меня осиротели.

Я среди вас всегда была ничей,

Я заживо была взята к вам пленной,

И пленной оставалась в этом теле,

И в этом веке, в этом доме, с этим,

Чье имя было отзвуком того,

Иного имени, кто предо мной в ответе

Что на мгновенье подменил его.

 

Что ждет меня за гранью бытия?

Старею я - уж тело стало в тягость,

Как в тягость Парке труд её шитья.

Ну что ж, терпи, труда осталось малость,

Я долее не утружу тебя.

Не верю в ад. Не верю в рай, не верю.

Все врут попы. Видала я всех этих

Что бьют поклоны, крестятся, целуют

Все что ни попадя, пьют горькую, звереют,

Рвут глотки, каются, все в праведники метят,

И в рай гуртом пролезть желают всуе,

Беспомощные, злые лицедеи!

Вы зря кривляетесь, слова ваши - что ветер,

Вы сами их талдычите вслепую,

И сами им не верите. Не те ли

Бездарные актеры, что на сцене

Вещали о божественной любви,

Переодевшись, грим сняв еле-еле,

С хоругвями громить евреев шли?

 

Ад - памяти моей набрякший плод.

Ад - горечь неисчерпанной обиды.

А вы, беспамятные, жить так не смогли бы

Как я живу уже который год.

О, слабость подлая дряхлеющего тела!

Весь на виду приватный обиход.

О, как отгородиться б я хотела

От вас стеной, чтоб больше не зависеть

От вашей памяти, в которой нет мне места,

От ваших ссор, обид, уловок лисьих,

От вашей суеты, от вашей лени,

От вежливости вашей бессловесной,

И если  рай ваш есть - он мне не нужен,

И если ад и есть - я в нем давно,

Но мне в воспоминаниях дано

Увидеть рай, что выше, чище, глубже

Чем все что во мне видеть вам дано.

Ведь рай и ад - внутри, а не снаружи -

Вот символ моей веры неуклюжей.

 

Я вижу детство. Пол. Полоску света

У двери кухни в темном коридоре,

Смех взрослых. Голоса. Звук скрипки где-то.

Рояль. Шопен. Мазурка в ре-миноре.

А в кухне кур попался сдуру в ощип.

А в темноте шуршит газетой мышь.

И, по стене ведя рукой, малыш

Идет на звук, на свет, на жизнь, наощупь.

Малыш тот - я. Мне здесь лет пять иль шесть.

Я не успела людям надоесть

И люди меня больше привечали -

- Должно быть по неведенью - вначале.

 

Покой вещей есть памяти мерило.

Тогда, чтоб позвонить в дверной звонок

Влезать мне приходилось на перила,

И, мелкой дрожью неокрепших ног

Дрожание руки уравновесив,

Тянуться к кнопке в крашеной стене.

И пел звонок, трезвоня обо мне,

И восхищался собственным известьем.

 

Полвека минуло. Случайно я опять

Неволей оказалась в том же доме.

Взялась было ступени сосчитать,

Но сколько быть должно их - нет, не помню.

Не узнаю ни дома, ни людей,

Ни этажа, ни двери, ни квартиры.

Но током - прикасание ногтей

К дряхлеющим, расшатанным перилам...

Прошла вся жизнь - Москва, семья, война,

Работа, дети, радости, печали,

Дом тоже повидал всего сполна:

Его бомбили, жгли, в него стреляли,

Он еле жив, но вот - он сохранил

Иных времен дословную цитату -

Свидетельство расшатанных перил

О росте девочки, что здесь жила когда-то.

И кнопочка в исписанной стене

Хранила память о моей семье.

 

Должно быть, вот вещей предназначенье -

Лелеять голос давнего мгновенья,

И через много лет - опять, опять

Неповторимость эхом повторять.

 

Последняя любовь - как отголосок

Заката в бересте седых берез,

Как отзвук, что над миром эхо носит,

Что ветер мне под старость лет донес

И положил у моего порога.

Что мнилось и звалось, что не сбылось,

Что чаяла дуреха - недотрога

В подвальной коммуналке, меж пеленок:

Любви всесовершенной, разделенной,

Единства душ, родства дыханья, глаз

Соединенья, удвоенья слуха -

Та-та-та-та! Твоих шагов виденье

Дом пробудило в мой закатный час.

Что было не дано, то я, старуха,

Обманом у судьбы взяла добычей;

Что вымолить я не сумела в дар -

То создала сама, создавши внука.

Его черты, повадки, голос птичий,

Улыбку его глаз, ладоней жар -

В нем отразила я свои виденья,

Свою семью, себя саму - иную,

Он наш, ростовский, видно без сомненья -

Вот - Тодины глаза! Вот - пальцы Вени!

Я целовала их, его целуя,

Его любовь себе присвоив - я

Искала повторения себя,

В своей судьбе ища судьбу чужую.

 

Живых - любите. Мертвые не имут

Ни срама, ни почета, ни любви.

Любите недолюбленных - такими

Как их сейчас и здесь застали вы

Любите искалеченных - так трудно

Любить невидимое, прошлое - живое

В судьбою пережеванном огрызке.

Любите - любящих. Любить чужих - пустое.

Так трудно быть любимым, нужным, близким,

Так трудно нежным быть... Любовь - ярмо такое...

Сколь многих я обременила им,

Скольких обременила я собою,

Крадя любовь, и требуя любви,

Что не была отпущена судьбою,

Но спит младенцем в старческой крови.

 

Я девочка. Я в коридоре темном

Крадусь на цыпочках, держась рукой за стену.

Босые ступни холодит паркет вощеный,

Из кухни пахнет завтрашним бульоном,

Там Эльзочка с него снимает пену.

Я в зал парадный дверь приоткрываю

И - свет в глаза. И время - не беда,

Здесь все - мои. Здесь музыка играет

И мама у рояля - навсегда.

 

Полную подборку стихов Д.Казьмина вы сможете прочитать в «бумажной» версии журнала.

 

Дополнительная информация