Борис Майнаев

Сакура в цвету

Отрывок из повести

Новочеркасск, а с ним и весь Дон, задыхался.

Казалось, незнакомый недуг гнет и ломает огромного и сильного человека. А он, не понимая, что с ним творится, мечется по крохотной комнате, рвет на себе одежду и, натыкаясь на мебель, разносит все вокруг. Новые раны появляются на его теле. Они заливают кровью его лицо и руки. Широко распяленный рот пытается ухватить побольше воздуха. Сердце тяжело ухает в груди. В глазах темно. Даже свет солнца не в состоянии разорвать темень надвигающейся смерти. И нет ему помощи.

Невиданный зимний холод выстуживал казачьи дома.

Безжалостный степной пал революции выжигал из душ веру и любовь.

Алешка Башлыков бежал. Он не слышал ни хруста промерзшего снега под башмаками, ни тонкого свиста студёного ветра. Как и не замечал, что тонкие пальцы левой руки, которую он прижимал к груди, опухли и покраснели. Правую ладонь юноша держал в кармане гимназистской шинели. Молодой человек сжимал в кулаке крохотный квадратик, вырезанный из ученической тетради. На нем аккуратным подчерком с округлыми буковками была написана короткая фраза. «Помогите! Я жду Вас! Может свершиться непоправимое». Эту записку всего полчаса назад принесла Феклуша, горничная Ветровых.

Юноша задыхался. Ему казалось, что никто, даже единственый друг Сашка Ветров не знает, что он влюблен в его младшую сестру. И вот Она, Леночка Ветрова, написала ему. Она просила помощи. Да, что там помощь, он готов был отдать за один ее взгляд всю кровь без остатка, да, что кровь – жизнь.

-  Леночка! – Юноша то ли говорил вслух, то ли мечтал вполголоса, - Господи, ну, почему, так длинна эта улица!.. День-то, какой особенный... Я запомню его на всю жизнь... Леночка, - Алеше казалось, что он слышит  звонкий девичий голос, слышит, но не может понять, о чем она говорит. Тогда он инстинктивно ухватился за единственную, по его мнению, здравую мысль. - «День... Какой сегодня день? А, сегодня тридцатое ноября тысяча девятьсот семнадцатого года. Тридцатое ноября... Тридцатое ноября», - повторил Башлыков несколько раз.

Юноша представил себе, как летит на кауром жеребце к дому любимой, а она, в белой шляпке с алыми лентами, ждет его у дверей. Он видит ее взгляд, трепещущий от волнения, и прыгает прямо с высокого седла к ногам Леночки...

«Ах, эта скаредность папеньки! Ведь мог же хотя бы одного жеребца держать на конюшне...»

Размечтавшийся Алеша  поскользнулся  на наледи около крыльца Ветровых. Юноша едва удержался на ногах и единым духом взлетел по ступеням. С трудом сдерживая себя, от желания то ли петь, то ли кричать, молодой человек потянулся к рукояти звонка. Дверь с легким шелестом открылась.

Перед Башлыковым появился незнакомый гимназист в великоватой шинели и фуражке, съехавшей на уши.

-  Господи, Алеша, как вы, право, долго... - Леночкин голос звенел от напряжения.

-  Вы!? – Только и сумел выдохнуть Алексей.

Ее  горячая ладонь обожгла его палицы.

-  Бежим!

Она тащила его за собой, и он почти не понимал ее скороговорки:

-  Сашка, дурак, пошел в офицерское собрание. Хочет записаться добровольцем... Воевать с этими, с немецкими шпионами, с большевиками... Дон защищать... Мальчишка... Ему только шестнадцать...

Жар ее руки не давал Алексею дышать. Он вдруг увидел, что она в женских ботиночках, отороченных беличьим мехом.

«Нас могут не пустить, - подумал он, - женщины ходят туда только с мужьями и по приглашению. Но, Господи, хорошо-то как...»

-  Мама в обмороке... Папа телефонировал из Москвы. Не знает, когда сможет вернуться. Господи, ну, до чего вы, мальчишка, глупы... Какая война?! Государь прикажет и все... Верные полки... У него столько обожающих его офицеров... Господи, какие же вы дураки!

Ее голос звонким колокольчиком отражался в хрустящем воздухе морозного утра, но Алексей почти не понимал смсла ее фраз. Юноша упивался незнакомым ему ощущением близкости к предмету своего обожания.

Они пролетели две улицы, на секунду задержались в толпе казаков, толпившихся у подъезда офицерского собрания. Алеша услышал чей-то смех. Кто-то за их спинами выругался.

Расталкивая военных, она протащила его через небольшой вестибюль, и громкий гомон десятков голосов отрезвил Алексея. Зал был тесно заставлен столиками, за которыми сидели военные. Мест для всех не хватило, и десятки офицеров заполняли все свободное пространство помещения. Они стояли вдоль стен и в оконных проемах. Кое-где среди них виднелись гимназисты и ученики старших классов реальных училищ.

-  Туда, - прошептала она, - вон Сашка, у дальнего окна.

Юноша открыл рот, чтобы остановить ее, но Леночка, непонятным образом, протискаваясь среди военных, потащила его вперед. Он увидел распахнутые от удивления глаза Сашки.

-  Сумасшедшая девчонка, - прошипел друг, - как ты влезла в мои брюки и что ты тут делаешь?

-  Пошли домой, - Лена не выпускала руки Алексея, и он невольно чуть не ткнулся лицом в Сашино плечо, - ты убьешь маму. Как можно? Это же мальчишество?!

Ветров вскинул голову, посмотрел в глаза Алексея  и отрицательно покачал головой.

-  Алеша, ты тоже хочешь со мной? – Голос друга дрожал от невиданного напряжения. – Извини, не успел тебя предупредить

Друг, словно, не слышал того, что сказала сестра, и не видел, что она стоит вплотную к нему.

-  Куда?

Алексей вдруг почувствовал, что Леночкино ухо почти касается его губ и перестал дышать. Из-под фуражки, чуть съехавшей с ее головы, выбился небольшой завиток золотистых волос. Юношеское сердце отчаянно заметалось в груди. Ему показалось, что воздух в помещении застыл, словно патока. Он с трудом проглотил комок, перехвативший дыхание, и повел взгляд в сторону.

Юноша увидел, как откуда-то сбоку вывернулась невысокая, стремительная фигура. Офицер вскинул над собой стул и люди, стоявшие вокруг него, чуть подались в стороны. Он резко вбил ножки стула в пол и одним движением взлетел на сидение. Алеша увидел скуластое, смуглое лицо, сверкающие глаза молодого офицера обожгли его.

-  Есаул Чернецов, - жарко прошептал в его ухо Ветров. - Он известный партизан. Герой, как Денис Давыдов. Он немцев... Смотри темляк на шашке... У него Георгиевское оружие. Только самым храбрым... Самым отчаянным...

Есаул что-то говорил высоким голосом, но Алексей не разбирал слова. Он обратил внимание, что слушатели почти не реагировали на речь Чернецова. Юноша увидел, как потемнели и без того темные глаза офицера и резче обозначились скулы.

-  Я пойду драться с большевиками! И если меня убьют или повесят «товарищи», я буду знать, за что; но за что они вздернут вас, когда придут? – Голос есаула стал тверже, из него исчезли высокие ноты. Теперь в голосе офицера звучало что-то устрашающее.

-  Кого защищать хотите, - откуда-то сбоку пророкотал хрипловатый бас, - за кого кровь проливать изволите? Царь отрекся, бросил нас. Временные, во главе с этим сукиным сыном Керенским, - предали. Старой власти нет. А большевики...

Дальше последовала длинная тирада, состоящая из витиевитого мата, и Алеша не понял отношение говорившего к новой власти.

Фигура Чернецова стала походить на натянутую струну, казалось,  еще мгновенье и он зазвенит.

-  Дон! Честь! Свободу! – Словно, ворочая тяжеленные глыбы, медленно, но четко проговорил есаул.

Юноша вдруг почувствовал озноб, мелко трусцой пробежавший по спине. Что-то незнакомое потянуло гимназиста к есаулу. Потянуло и отбросило. Ему захотелось встать рядом с этим удивительным человеком. Но в этот же миг, невиданный страх сковал все тело. Юноша хотел двинуться вперед и не смог. В следующее мгновенье его рука, словно, живая и не подчиняющаяся ему сущность, поднялась вверх. Алексей увидел восторженный взгляд Саши и наполняющиеся слезами глаза Лены. Потом, вслед за Чернецовым, Алексей оглядел зал и поразился тому, что всего с десяток рук, потянулось вслед за его движением.

Верхняя губа Чернецова приподнялась то ли в усмешке, то ли в оскале, а ладонь левой руки упала на рукоять шашки:

-  Всех вас я согнул бы в бараний рог, - теперь голос офицера был отрешенно холоден, - и первое, что сделал бы – лишил содержания.  Казаки-и-и... Позор!

Поднялось еще несколько рук.

-  Пойдем, - Саша развернул друга в сторону двери, - там... Он сказал, что там, в вестибюле идет запись в его отряд. Идем.  

-  Лена, - Алексей оглянулся и только сейчас ощутил, что ее горячая ладонь по-прежнему сжимает его левую руку.

-  Алеша, что вы наделали, - девушка едва сдерживала слезы,- что вы наделали?!.. – Она громко всхлипнула, - это я во всем виновата, простите меня, Алешенька...

 Сквозь тьму времени трудно говорить о том, что в тот момент властвовало в душах казаков? О чем думали, во что верили и на что надеялись эти офицеры? Потомственые воины. Они столетиями держали в страхе и напряжении целые государства. Царизм, устав бояться этой неукротимой вольницы, дал им невиданную свободу и не посягал на их право ношения оружия и владения плодороднейшими землями донских степей. Умные политики смогли вложить в головы казаков идею защиты южных рубежей православия. И вчерашние борцы с любой тиранией, постепенно превратились в стражей империи, в самый дисциплинированный, боеспособный и инициативный оплот русского царизма. 

Во время Октябрьского переворота казаки были единственной силой, способной не только подавить восстание, но и начисто лишить большевиков даже надежды на хоть какой-то успех в обозримом будущем. Они обратились с этим предложением к главе временного правительства Керенскому. Тот некоторое время размышлял. И все эти часы большевики, засевшие в Смольном и возглявляемые Троцким, не дышали от ужаса. И они, и те, кто стоял за ними – понимали, что стоит Керенскому согласиться с предложением казаков, как «революция», так и не начавшись, закончится. Глава временного правительства сделать это, почему-то, не решился. А среди казачьей старшины не нашлось не то, что Стеньки Разина, а и крохотного Бонапартика. Казачье генералы могли избавить нашу страну от гражданской войны и кровопролитных семидесяти лет, но хотели это сделать по чьей-то команде или с чьего-то разрешения.

Даже на склоне лет, когда Советский Союз был на грани гибели, Керенский, все эти годы спокойно живший в Лондоне, не решился открыть правду, что же стояло за его поведением? Почему он не только не попытался удержать власть, но и не вывел верные правительству части, а такие еще оставались, из казарм? Почему, уезжая из Зимнего, никого не оставил во главе правительства вместо себя.  Кто и какой ключик смог подобрать к болтуну и фонфарону волей случая в смутную годину ставшему во главе России?! Только нерешительность, если не предположить, что это могло быть открытое предательство, Керенского, двурушничество временного правительства – оттолкнули казачество и отдали власть большевикам. 

Дни перед Октябрьским переворотом были единственным и коротким временем, когда большая часть казачества еще помнила о присяге и верности долгу – защищать Россию. Совсем скоро их распропаган-дировали так, что они не понимали ни друг друга, ни своих отцов или старших братьев. Но этот короткий миг, когда казачья шашка была занесена над большевиками, этого ни Ленин, ни Троцкий, ни Свердлов, ни, много позже, Сталин не могли забыть. Ненависть, порожденная страхом, не оставила казакам места под солнцем. Только  они этого еще не знали.

Казаки, поверившие в пропаганду и потерявшие себя, не поддержали порыв Каледина, не пошли в добровольческую армию Корнилова и не записывались в партизанский отряд Чернецова. Было много и таких, кто устал от войны, решил отсидеться, надеялся на лучшую долю, и, конечно, как во все времена, среди них  было много безразличных людей, как и скрытых, и открытых предателей...

Кроме того, слишком многие, как внутри России, так и вне ее жаждали гибели страны. Близкая победа в мировой войне, которую тогда звали Великой, могла, а русские войска были в полушаге от нее, как после наполеоновского нашествия, вывести государство в число сильнейших стран мира. Этого не хотели допустить ни немцы, стоявшие за Лениным; ни англичане и американцы, платившие Троцкому; ни шведы и французы, подкармливающие других, менее известных гробовщиков царской России. Да и  в самой стране были достаточно влиятельные силы, желавшие переделать державу.

Всем хотелось чего-то нового, свежего и никто, или почти никто, не понимал, что распахивает ящик Пондоры. Отравленный снаружи, разлагающийся изнутри гигант могло спасти только чудо... Но Русь тем и Русь, что в смутные времена, чудеса на ее просторах не замечаются. Есть все: самая грязная ложь и удивительные образцы  честности, истинная святость одних и подлая низость других, но чудес...

Было холодно и страшно. Башлыков и Ветров стояли в первом в своей жизни карауле и берегли сон своих соотрядников-партизан. Алеша иногда поднимал голову и смотрел на звезды. Но даже они дрожали от стужи и страха. Время от времени юноша прислушивался к шагам друга, ходившего вдоль тыльной стороны барака, но не решался ни подойти к нему, ни окликнуть. Друзья гордились заданием и, не говоря ничего, друг другу, боялись оплошать.

Юноша вынул руки из карманов гимназической шинели и, пытаясь плотнее укутаться в тонкую ткань, неожиданно коснулся затвора своей винтовки. Кожа мгновенно прилипла к промерзшему металлу. Алеша дернулся и вскрикнул от боли, пронзившей ладонь.

-  Тихо! – Алексей снова вздрогнул, но, узнав голос Саши, удержался от вскрика. - Слышишь!?

Друг стоял рядом и, выставив перед собой винтовку, вглядывался в темень ночи.

Алеша, загоняя ледяную дрожь внутрь тела и сжав зубы, чтобы не стучали, замер рядом.

-  Нет, а что?

И почти тот час он явственно расслышал негромкие, крадущиеся шаги и чье-то тяжелое дыхание, доносившееся из темноты. Не успело сердце замереть от ужаса, как юноша закричал, начисто забыв об оружии на своем плече.

- Тревога!

В ту же секунду Саша Ветров вскинул винтовку и выстрелил в темноту, надвигающуюся на них.

Башлыков, только сейчас вспомнивший об оружии, сорвал винтовку с плеча, но его трясущиеся руки никак не могли справиться с предохранителем. Юноша выставил оружие перед собой и, не замечая, что его штык продолжает висеть на поясе, принялся стволом тыкать в темноту.

Из бараков, за спинами друзей, выскочили их соотрядники. Есаул Чернецов, держа в правой руке обнаженную шашку, а в левой – наган, подбежал к своим часовым.

- Что случилось?

Алеша вдруг почувствовал жар в груди. Ему захотелось спрятаться за спину командира, но он разомкнул заледеневшие губы:

- Там...

Саша пришел к другу на помощь:

- Там, в темноте, кто-то ходит, я не знаю... И дышит...

В руке Чернецова шелкнул фонарик, рядом вспыхнули еще несколько электрических лучей. Они высветили угол барака, отразились в зеркале лужи перед хлевом и белым шатром охватили корову, непонятно как попавшую сюда в это время. Кто-то из бойцов всхлипнул от сдерживаемого смеха.

- Отставить! – В голосе есаула не было и тени веселья. – Молодцы! Благодарю за службу! Такими и должны быть партизаны.

Луч его фонарика пробежал по лицам бойцов.

- Маклаков, сменить караульных. Остальным отдыхать.

Когда тишина снова опустилась на помещение, где спали партизаны, поручик Курочкин, помощник Чернецова, чиркнул спичкой и закурил.

- Не спится? – Негромкий голос есаула заставил Курочкина приподняться на локте и повернуть голову в сторону командира.

- Простите, Василий Михайлович, но, право слово, опасаюсь я за наших гимназистиков. Ну, дети, право слово, а там кровь, смерть?..

В темноте было слышно, как Чернецов зашевелился, и по скрипу походной кровати Курочкин понял, что есаул сел. Поручик тоже приподнялся и, нашарив рукой сапоги, натянул их на озябшие ноги.

- Вы, поручик, правы только в том, что они необстреляны, плохо обучены, но это пройдет с первым боем. – Голос Чернецова, казалось, звенел от наполняющей его силы.-  И только что происшедший казус, еще раз доказывает, что у нас в отряде нет трусов. Они неопытны, юны, эти мальчики, но они храбрецы. Ведь, вспомните, он кричал не «Мама!», а «Тревога!» Юноша еще до конца не ощутил, что такое долг солдата, но даже в этот момент ужаса, а я представляю, как ему было страшно, он думал о нас, а не о себе и своем страхе.

Есаул вздохнул и щелкнул портсигаром. Поручик услышал привычное постукивание мудштука папиросы о металлическую крышку. Он много раз видел, как этим постукиванием Чернецов успокивает себя.

- Знаете, если бы в октябре, в столице у меня было бы несколько сотен таких мальчишек...

Послышался легкий шерох, и в огоньке вспыхнувшей спички, Курочкин увидел острые скулы есаула и зажатую в зубах папироску.

- А где вы были в те окаянные дни?

Есаул громко скрежетнул зубами:

- В кабаке, пил с веселыми мамзелями. Когда эта сука Керенский не разрешил нам Крестный ход при оружии, я понял, что скоро вся Россия превратится в сборище умалишенных и поехал кутить. Что еще прикажете делать?! Мои партизаны оставались на фронте, а я, непонятно зачем был вызван в столицу. Ну, вот и воспользовался случаем...

- А вы, поручик, по-прежнему резали тевтонов в их блиндажах?

Курочкин усмехнулся. Он не видел лица собеседника. Огонек папиросы высвечивал лишь плотно сжатые губы. Офицер достал из нагрудного кармана френча свой портсигар, вынул из него папиросу и присоединился к молча курившему Чернецову. Только когда есаульский окурок, пущенный резким шелчком, рассыпался искрами в углу барака, поручик сказал:

- Вы можете смеяться, но и все это время перебираю события той ночи. Даже во сне, снова и снова, вижу захват телеграфа большевиками.

- Вы были там?!

- Почти. Я наблюдал эту операцию с противоположного тротуара. Между мной и авто с вооруженными захватчиками было метра три.

- И что «товарищи»?

- Не было там «товарищей».

Даже в темноте Курочкин увидел, как Чернецов удивленно привстал с койки:

- Как?

- Сам понять не могу,- поручик достал новую папиросу и снова закурил. - На фронте, вы знаете, я, как офицер военной разведки, был в команде охотников. Лазили мы в тыл к тевтонам за языками и, как вы только что изволили выразиться, резали их в блиндажах и траншеях. И был среди нас один финн-офицер. Право слово, не помню его имени, мы звали его для простоты Суомиляйненном. Славный был вояка, знал какую-то диковинную азиатскую борьбу. У меня был унтер, громадина с силищей, как у Поддубного, так, не поверите, этот финн, штабс-капитан, моего унтера, как ребенка на лопатки укладывал. А, уж, тевтонов набил – вся грудь в орденах. Попали мы с ним, как-то раз, под артобстрел, ну его и приложило осколком по голове. Так получилось, что я его на себе часов пять по лесу и болотам пер. Право слово, не поверите, сам не знаю, откуда сила взялась этого телка на плечах нести. Вояка был славный, храбрый и верный долгу.

Чернецов внимательно слушал своего помощника. Он не заметил, как руки сами достали из портсигара очередную папироску, и принялся постукивать мудштуком о крышку.

Курочкин смотрел в темноту, и, казалось, снова видел картину, о которой рассказывал своему командиру.

- Подъехало авто с группой вооруженных карабинами при двух «льюисах» суровых мужчин, в черных кожаных куртках. Я удивился тому, что на поясах, почти у каждого были маузеры и бутылочные гранаты. Они стремительно, без единой команды, кинулись к подъезду телеграфа. Там стоял какой-то хлипкий солдатик на посту. Так ему и голоса подать не дали. Я, было, сунулся свой наган из кобуры достать, но едва приподнял руку, как увидел, что на меня уже смотрит маузер. Я и взглянул в глаза смерти, а они оказались глазами моего бывшего сослуживца, штабс-капитана Суомиляйненна. Право слово, неудобно, но не могу вспомнить его имени. Замер он, похоже, тоже меня узнал, потом усмехнулся, бросил какую-то короткую фразу. Только тут я увидел, как опускается ствол «льюиса», который, как оказалось, тоже держал меня под прицелом. Суомиляйненн сунул свой пистолет в кобуру и, не глядя на меня, скрылся вслед за своими подчиненными в здании телеграфа. За ним побежали два гражданских с огромными алыми бантами на груди, похожие на этих ряженых – комиссаров.

- И что?

Поручик коротко хохотнул, и Чернецов услышал в этом звуке горечь.

- Не знаю, не понимаю. Я стоял, как в воду опущенный. Меня извиняет всеобщий бардак и присяга. Я ее царю-батюшке давал, а не временным.

Поручик замолчал, о чем-то размышляя, потом громко вздохнул:

- Это были вышколенные воины, право слово, уверен, что все офицеры и не наши разгильдяи. Выправка, обращение с оружием... От них веяло такой силой и уверенностью. Но не тевтоны, я их на фронте навидался, мне все больше кажется, что финны, право слово, до сих пор голову ломаю. Командовал-то ими финн, наш, русский штабс-капитан, но финн?.. Вот такие «товарищи» брали телеграф.

- Сволочи! – Прошипел Чернецов.

Даже в ярости он помнил, что рядом спят его партизаны. Но  спали не все. Алеше Башлыкову не давал уснуть стыд. Ему казалось, что своим криком он опозорил весь свой род и даже добрые слова есаула не служили ему утешением.

- Умереть за него, - прошептал в воротник своей шинели юноша,- только так, чтобы все видели. Он представил себе, как огромный, косматый большевик с ручным «льюисом» наперевес, кидается к Чернецову, но он, Алешка Башлыков, успевает принять в себя очередь вражеского пулемета. И к нему, лежащему на земле и истекающему последними каплями крови, склоняются партизаны.

«Герой», - говорит Чернецов.

«Славный вояка», - подтверждает Курочкин.

И Леночка Ветрова роняет горячие слезы ему на лицо... 

Откуда-то из-за бугра неслась разухабистая песня. Алешка не мог разобрать слов, но общая тональность говорила о том, что певцы изрядно пьяны. Башлыков никак не мог совладать с внутренней дрожью, бившей его с того момента, когда Чернецов достал из кобуры наган и, как показалось юноше, буднично скомандовал:

- К бою!

Они шли редкой цепью, и Алеше казалось, что Саша Ветров, шедший слева от него, последний в цепи, дальше была только поземка. Юноша в страхе завертел головой и увидел, что офицеры справа от них перешли на бег.

- Саша, бежим!

Крикнул Башлыков, боясь отстать от своих.

Когда они пролетели несколько метров, Алеша услышал, что Саша зовет его по имени. Он повернул голову к другу:

- Алешка,- кричал Ветров,- слышишь?! Обещай добить меня, если что! Слышишь? Добей!

Башлыков удивился тому, что Саша первый раз обратился к нему на ты, и только потом, вбегая  за казаком, сегодня примкнувшим к отряду, на станцию, понял слова Ветрова. Юноша еще успел подумать о том, что надо отругать друга, как увидел несущегося на него солдата в распахнутой шинели. Глаза противника сверкали каким-то нечеловеческим блеском. Башлыков закричал и изо всех сил ткнул солдата штыком. Острие, к удивлению молодого человека, мягко провалилось в человека. Юноша ясно видел, что штык почти исчез в животе мужчины, но не понимал, почему нет сопротивления.

«Как же так, - подумал Башлыков, - это же тело, человеческое тело!..»

Солдат резко переломился и, падая навзничь, увлек за собой Алешу. Тот упал рядом с поверженным врагом и, вытянув руку, попытался оттолкнуть упавшего. Ладонь обожгло чем-то горячим.

«Кипяток?!»

- К паровозу, - где-то рядом закричал поручик Курочкин, - не дать уйти!

Башлыков вскочил и, видя перед собой бегущего в сторону поручика, бросился за ним. С паровозной площадки ударил пулемет. Курочкин упал на колено и дважды выстрелил из нагана. Пулеметчик приподнялся и Алеша, автоматически вскинул винтовку и навскидку послал пулю в солдата. Тот рухнул вниз.

- Коробки с лентами! - рявкнул поручик. Он одним движением стянул «Максим» вниз. Пулемет завизжал, скользя колесиками на льду, и тут же забился в диком хохоте.

Башлыков увидел открытую коробку, оставшуюся на площадке, стянул ее вниз и лег рядом с Курочкиным. Тот стрелял короткими очередями по вагонам, из которых выпрыгивали солдаты. Некоторые из них падали. На секунду остановившись, офицер перекинул коробку на другую сторону. Алеша понял, что и его место с той стороны. Пулемет снова забился и почти тут же замолчал. Поручик шелкнул крышкой, моментально вставил новую ленту и чуть расправил ее рукой.

- Держите ее так, - он взглянул на Башлыкова, и юноша увидел смешинку во взгляде офицера. Поручик снова припал к «Максиму». Алексей смотрел только на ленту. Она короткими рывками выползала из его рук. И вдруг все стихло. Юноша поднял голову и удивился. Поручик стоял во весь рост и прикуривал папиросу.

- Как, - от неожиданности у Башлыкова прорезался голос, - вы только что?..

- Все, юноша, смотрите, они бегут. И уже никто этот сброд не сможет остановить. Смотрите, радуйтесь, мы победили!

Поручик чему-то усмехнулся и, протянув руку, помог Алеше подняться.

- Вы молодец! Я рад, что воюю с такими храбрецами. Первый бой и два врага. Молодец.

Неожиданно лицо Курочкина напряглось:

- Что это, вы ранены?

Алеша опустил взгляд и вздрогнул. Его левый рукав и тыльная сторона ладони были густо покрыты кровь.

- Я, - сердце провалилось куда-то вглубь живота, - это, наверное...

Он сжал пальцы левой руки. Они работали нормально.

- Эта кровь того солдата, - комок подкатился к горлу.

Поручик хлестанул снятой перчаткой по своему бедру:

- Нале-е-во! Бегом к командиру! Доложите, что мы захватили исправный «максим». Бегом!

Башлыков вздохнул полной грудью морозный воздух и кинулся выполнять приказ. Только сейчас молодой человек увидел широкий проем между вагонами и зданием вокзала, местами покрытый  людьми в серых солдатских шенелях. Бесформенная серая толпа, в которой было трудно признать людей, неслась к дальнему концу перрона, исчезая в сизой поземке. Там, на грани видимости, стоял какой-то мужчина, одетый во все темное. В его вытянутой руке посверкивал редкими выстрелами револьвер. В шагах тридцати от стрелка, опершись левым локтем в колено, полусидел Ветров. Он, рывками передергивая затвор, стрелял в мужчину. Мимо юноши в разные стороны пробегали казаки из их отряда, но никто не обращал внимания ни на Сашку Ветрова, ни на его противника. Неожиданно мужчина дернулся, и Башлыков увидел на его груди большой алый бант.

«Комиссар»,- решил Алеша.

В эту же секунду фигура в темном как-то нелепо вскинула руки и рухнула на спину.

- Попал! - Восторженно заорал Сашка, - попал!

Ветров поднялся и, забыв про оставленную на земле винтовку, принялся прыгать и кричать что-то неразличимое. Башлыков видел сверкающие глаза друга, и ему тоже захотелось прыгать и орать.  

- Дети, право слово, дети, - насмешливый голос Курочкина, прозвучавший из-за спины, отрезвил Башлыкова. Он вспомнил о приказе и, повертев головой, увидел есаула Чернецова. Тот стоял на ступенях вокзала и что-то говорил подхорунжему Маклакову. Юноша кинулся к командиру и, недобежав полшага, вскинул руку к козырьку гимназической фуражки и скороговоркой выпалил:

- Поручик Курочкин приказали доложить: «Мы захватили исправный пулемет».

Чернецов бросил руку к козырьку:

- Благодарю за службу!

Алеша хотел сказать, как он любит есаула, как восхищается его храбростью, но увидел рядом с собой поручика Курочкина, и смешался.

- Покажите руку санитару, - кивнул головой куда-то в сторону есаул.

Восторг жаром обдал Башлыкова. Он выпрямился насколько мог и звонким голосом прокричал:

- Прошу простить, но это не моя кровь. Это солдат... Большевик!.. Я заколол его своим штыком...

Темное лицо Чернецова озарила улыбка. Он стянул с руки тесную перчатку и протянул широкую ладонь Алеше. Крепкое рукопожатие чуть не бросило юношу на грудь к своему обожаемому командиру. Похоже, тот понял, какие чувства владеют его подчиненным. Свободной рукой он хлопнул Башлыкова по плечу:

- Поздравляю! Первая победа – это на всю жизнь...

Курочкин охлопывал перчатками заснеженную шинель и, время от времени, оглядывался, чтобы не терять из виду своих казаков.

Чернецов, от чего-то нервничая, водил ногтем по двухверстке. Карта была много раз сложена и местами обтрепалась. Это, непонятно почему,  раздражало есаула. В очередной раз, прочертив прямую линию на ветхом листе, покрытом тапографическими знаками, он громко выругался и повернулся к поручику:

- Вы понимаете, ну, победили мы... Ну, отогнали очередной эшелон «товарищей», а что дальше!? Если мы не расшатаем, не пробудим к жизни казачью душу, что тогда?! Мы же не можем скакать, как блоха, по границам Войска Донского?! Казаки, не гимназисты и реалисты, только казаки могут защитить себя от большевисткой заразы. Мало нас. Вот-вот большевики хватятся и вместо этой разболтанной солдатни... А эти мальчики...

Поручик, прикуривая папироску, усмехнулся. От этого побелевшее от холода лицо офицера на мгновенье превратилось в скрученную маску.

- Мальчики, - Курочкин повторил слова своего командира, и тот, заинтересованный незнакомой интонацией, повернулся к поручику всем телом, -  Право слово, а  вы видели, как они шли в первую в своей жизни штыковую атаку?

- Как? Храбро...

Курочкин выпустил из ноздрей вместе с дымом облако пара.

- Я не об этом, - он с силой потер занемевшую щеку, - я, помню себя молодым офицером, после училища. Так, в первом бою я  всю землю лбом истыкал. От страха чуть сердце из груди не выскочило, а они? Мальчишки, как вы изволили заметить, шли, как на свадьбу, весело, а с азартом. Тот реалист, с чубчиком, так чуть не приплясывал от куражу... А этот, Башлыков, он только что к вам подходил для доклада. Так этот гимназист с ходу насадил на штык пьяного солдатика. От неумения загнал острие прямо в позвоночник, когда клинок вытягивал, все руки вымазал в крови. Право слово, я помню, когда первый раз увидал убитого на моих глазах немца, так рвал, что и об атаке позабыл. Хорошо денщик был старый казак и в чувство привел, не то уже гнил бы где-то в Галиции. А этот мальчик, когда мы рвались к паровозу, одним выстрелом снял пулеметчика. Я два раза стрелял и опростоволосился, а он...

Чернецов забыл о своем раздражении:

- Друг мой, что-то вы рано постарели и забыли, что в этом и сила молодости. Они не знают, не ведают, что такое смерть. Мальчишки еще подспудно верят в свою неуязвимость. Для нас, бывалых бойцов, это тяжелая, кровавая работа. Для них это все салочки. Они даже не понимают, что играют со смертью. Но поверьте мне, выжившие, после второго, третьего боя станут бесстрашными, непобедимими воинами. Такие казаки ведут народ к победам, такие становятся атаманами...

Поручик отбросил докуренную папиросу и медленно натянул правую перчатку на ладонь:

- Может быть, вы и правы, но я, право слово, боюсь, что из них могут получиться хладнокровные убийцы. Мне хотелось бы, чтобы они стали, как вы сказали, воинами, но...

Чернецов, протестую, поднял руку:

- Они пошли не в войну играть и не в банду разбойников. Даст Бог, мы сделаем из них настоящих казаков, патриотов Дона...   

 

Единственным человеком, единственным генералом русской армии, выступившим почти сразу после Октябрьского переворота публично против большевиков, был атаман А.М.Каледин.

25 октябрь 1917 года он выпустил обращение к казакам.

Генерал прямо заявил, что считает действия  большевиков преступлением и впредь, до восстановления законности в России, Войсковое правительство, во главе с ним, принимает на себя всю полноту власти в Донской области. Через два дня Каледин ввел на землях войска Донского военное положение. Атаман попытался создать центр сопротивления большевизму, но не думал об отделении от России. Генерал предложил приют и возможность работать Временному правительству и «предпарламенту», Временному Совету Российской республики, пригласив их членов в Новочеркасск.

 Это был рискованный шаг. Большая часть казаков относилась к Керенскому и его министрам резко отрицательно. Похоже, атаман хотел показать всем, что не отказывается от ценностей новорожденной русской демократии. Но казаки не услышали своего атамана.

Дополнительная информация