Леонид ИЦЕЛЕВ

 

Серебряное веко

 

Copyright © 2013 by Leonid Itzelev

 

Студентка Женского Императорского института Апполинария  Григорьева в детстве много болела. Она была младшей в семье, у нее были брат и сестра, но любви в семье она получала мало: отца, капитана от инфантерии, часто не было дома;  он пропадал на маневрах, либо в станционном ресторане соседнего городка (в самом Верхневолочинске железной дороги не было); мать днем работала учительницей в начальной школе, а вечером проводила агитацию среди  рабочих кожевенного завода.

С семи до шестнадцами лет Поля была прикована к постели, страдая туберкулезом костей. Эти годы остались в ее памяти как единый поток звенящего одиночества и ожидания чуда исцеления.

От брата и сестры любви она не получала. Коля страдал душевным расстройством, требовал от Поли телесной близости, говорил, что она никогда не выйдет замуж, а если и выйдет, то он отнимет у нее детей и будет их терзать. У сестры Кати, которая была старшей в семье,  психических заболеваний не было, но у нее было много женихов. Каждого нового ухажера Катя приводила в дом и знакомила с больной сестрой.

Любовь Поля получала только от бабушки. Старушка ухаживала за ней, ежедневно молилась за ее чудесное исцеление, но Поле хотелось видеть возле себя не морщинистое старушечье лицо, а красавицу-маму или молодцеватого папу. Уже, будучи взрослой и посещая в Вене лекции профессора Зигмунда Фрейда, Поля осознала: чем больше ласки она получала от бабушки, тем сильнее она ее подсознательно ненавидела.

Однажды бабушка принесла Поле икону Святого Пантелеймона. Она велела целовать образ целителя и говорить: «Младенец Пантелеймон, исцели отроковицу Аполлинарию!» Целый вечер Поля целовала икону. Наутро она попробовала встать на ноги, зашаталась от боли, но смогла пройти через всю анфиладу комнат просторной родительской квартиры.

Когда Поля заново научилась ходить, она решила уйти в монастырь, благо находился он всего лишь на окраине Верxневолочинска. Был теплый майский день. Медленно, прихрамывая, Поля шла в сторону обители. Она остановилась передохнуть возле строющейся станции только что проложенной железной дороги. Из-за скрежета чугуна и матерщины рабочих она не сразу заметила, что на нее внимательно смотрит молодой инженер-путеец. Когда Поля собралась продолжить свой путь, инженер-лейтенант министерства путей сообщения Валентин Васильев предложил Поле свою руку и сердце. Поля ответила не сразу. Она подняла свои карие глаза к голубому небу, потом устремила взор к видневшему вдали мрачному зданию монастыря и, едва сдерживая слезы, сказала: «Я согласна!»

Обвенчаться решили осенью, когда Валентин вернется в Петербург после завершения строительства Верхневолочинского железнодорожного узла.

Лето выдалось холодным, но оно не остужало жаркого любовного пыла двух юных сердец. Когда Валентин приходил со службы, Поля уже ждала его в передней. Она обнимала его обнаженной рукой, и ее розовый пенюар падал к его запачканным цементом сапогам. Валентин на руках нес ее в уютную, обитую розовым кретоном спальню, где они погружались в сказочный мир, возвращаясь к реальности только на короткие обеденные перерывы.

В реальность Поля окунулась только в Петербурге. Валентин ходил на службу, Поля поступила в женский педагогический институт. Влюбленные виделись только вечерами. Ласки Валентина стали еще более пылкими, но Поле стало казаться, что перед ней ее бабушка, и чем крепче и осознаннее становилась любовь Валентина, тем сильнее Поля его ненавидела.

Поля училась на факультете классической филологии. Латынь и греческий она освоила еще в Верхневолочинске. Мечты об утонченной Элладе и суровом Риме скрашивали тогда ее убогое существование. Поля по нескольку раз перечитывала нашумевший роман из древнеримской жизни «Усердная жрица любви».  Книгу написал известный археолог, художник и поэт Сократ Платонович Калошин. Когда Поля была одна в комнате, она тайно любовалась его портретом на цветной открытке: Калошин был похож на Зевса с его огромной головой, львиной шевелюрой и крупным, хоть и рыхловатым телом. Калошин профессорствовал в Петербургском университете, но большую часть времени проводил в Крыму. В Феодосии у него был дом, построенный по чертежам виллы римского патриция. Феодосию он любил за греческое название города и за страстные ласки супруги кондитера Дукакиса, которыми она одаривала Сократа Платоновича в часы полуденной сиесты, когда старик Дукакис  глубоко погружался в объятья Морфея.

Утром 13 сентября 1912 года, направляясь в педагогический институт на Мойке, Поля увидела на афишной тумбе возле Полицейского моста плакат, возвещавший о том, что вечером того же дня в Академии художеств будут выступать поэты Сократ Калошин и Николай Гурилев.

Поля не верила своим глазам. Неужели сегодня вечером она увидит великого Калошина? Ей казалось это настолько невероятным, как  будто Калошин должен был сойти с Олимпа, а не выйти из вагона «Феодосия-Петербург» Николаевской железной дороги.

Имя молодого поэта Гурилева Поля знала только понаслышке. Он выступал первым, но его гнусавые завывания проходили мимо ее ушей, не достигая сердца. Когда же свои стихи стал читать Калошин, ее душа унеслась в древнюю Элладу, Поля видела себя весталкой, несущей службу в афинском храме Сократа Платоновича Калошина.

Когда вечер закончился, и пелена дурмана сошла с ее чела, Поля подошла к Калошину с томиком его стихов и попросила автограф. Сократ Платонович вежливо подписал книгу и тут же перевел взгляд на высокую стройную блондинку в черном платье, стоявшую в конце очереди за автографами. Не в силах отойти от своего бога, Поля спросила, разрешит ли он ей посылать на отзыв ее стихи. «Да, да, разумеется», - вежливо ответил Калошин и дал ей свою визитку.

Не успела Поля спрятать карточку в ридикюль, как к ней подошел Гурилев.

«Мне тоже интересны будут ваши стихи», - прошептали его губы, но в глазах его она прочла: «Я готов лобзать ваши уста до самозабвения!»

Она отдалась ему в тот же вечер.

Утром, когда она проснулась, Гулилев принес ей в постель кофе на серебряном подносе. Возле блюдечка с вареньем в багровом конверте лежал только что сочиненный им сонет:

         

          Тебе бродить по солнечным лугам,

          Зеленых трав, смеясь, раздвинуть стены!

          Так любят льнуть серебряные пены

          К твоим нагим и маленьким ногам.

         

          Весной в лесах звучит веселый гам,

          Все чувствуют дыханье перемены:

          Больны луной, проносятся гиены,

          И пляски змей странны по вечерам.

          Как белая восторженная птица,

          В груди огонь желанья распаля,

          Приходишь ты, и мысль твоя томится:

          Ты ждешь любви, как влаги ждут поля;

          Ты ждешь греха, как воли кобылица;

          Ты страсти ждешь, как осени земля!

 

- Это шедевр, - сказала Аполлинария, ставя на тумбочку поднос и привлекая Гурилева в свои жаркие объятья.

Насытившись ее чуть полноватым, но ладно скроенным телом, Гурилев предложил:

- Поленька, сочини мне ответный сонет с теми же рифмами.

Поля долго бродила по комнате, машинально вытирая с мебели пыль, но вытащить из себя смогла только вялые первые строки:

 

                     Закрыли путь к нескошенным лугам

                     Темничные, незыблемые стены...

 

Гурилев, чтобы не видеть ее мук, тактично вышел на улицу, направившись в булочную и бакалейную. Когда он вернулся, Аполлинария все еще мучилась в бесплодных муках творчества.

Гурилев неторопясь нарезал колбасу и сыр, выпил стакан водки, занюхал его соленым огурцом, закусил бутербродами и повалил Аполлинарию на кровать. Что было в постели, он не помнил. Когда он проснулся, Аполлинария, аккуратно причесанная и прибранная, поднесла ему на серебряном подносе огуречный рассол и сонет:

                    

                     Закрыли путь к нескошенным лугам

                     Темничные, незыблемые стены;

                     Не видеть мне морских опалов пены,

                     Не мять полей моим больным ногам.

                     За окнами не слышать птичий гам,

                     Как мелкий дождь, все дни без перемены,

                     Моя душа израненной гиены

                    

                     Тоскует по нездешним вечерам.

                     По вечерам, когда поет жар-птица,

                     Сиянием весь воздух распаля,

                     Когда душа от счастия томится,

                     Когда во мгле сквозь темные поля,

                     Как дикая степная кобылица,

                     От радости вздыхает вся земля...

 

Аполлинария осталась у Гурилева еще на одну ночь. На утро он предложил ей жениться.

- Я замужем, - ответила она, вздыхая.

- Как? Где же он?

- В командировке, в Царево-Кокшайске.

- Когда он вернется?

- Сегодня к вечеру.

- Так тебе же пора торопиться. Он, навеное, будет волноваться, ревновать.

- Он меня не ревнует. Он знает, что я ему не изменяю.

Аполлинария, не торопясь, собралась домой и до прихода мужа успела написать письмо Калошину:

«Милый Сократ Платонович! Думаю о Вас ежесекундно. Ваши стихи, Ваш милый образ не выходят у меня из головы. Ни о чем другом не хочется думать, никого не хочется видеть. Мою тоску усугубляют поэтические преследования со стороны Гурилева. Он сейчас живет в Москве, но ежедневно присылает мне свои стихи, которые мне кажутся напыщенными и безвкусными. Вот Вам образчик пошлости (Далее следует текст Гурилевского сонета). Посылаю его Вам по просьбе автора. Он предлагает вам сочинить ответный сонет с теми же рифмами...»

Калошин вскоре прислал пять открыток с видами восточного Крыма, на обратной стороне которых был помещен его сонет:

 

         Влачился день по выжженным лугам.

         Струился зной. Хребтов синели стены,

         Шли облака, взметая клочья пены

         На горный кряж. (Доступный чьим ногам?)

         Чей голос с гор звенел сквозь знойный гам

         Цикад и ос? Кто мыслил перемены?

 

         Кто с узкой грудью, с профилем гиены

         Лик обращал навстречу вечерам?

         Теперь на дол ночная пала птица,

         Край запада луною распаля.

         И перст путей блуждает и томится...

         Чу! В темной мгле (померкнули поля...)

         Далеко ржет и долго кобылица,

         И трепетом ответствует земля.

 

Приглашение от Калошина посетить его в Крыму Аполлинария получила, когда у нее ночевал Гурилев. Напившись за ужином водки, Гурилев храпел в спальне, а Поля, с волнением выводила неровные строки:

«Милый Сократ Платонович! Я уже три дня лежу с простудой и мне грустно. Ваше письмо пришло сегодня. Оно – длинное, ласковое и в нем много стихов. Стало лучше. Ваш сонет о гиене – лучший из трех. У нас холодно. Думаю о Вас много и скучаю от здешнего. Если достану билеты, то выеду в воскресенье. Поеду через Москву. Возможно, что там ко мне присоединится Гурилев. Когда он узнал, что я еду к Вам, он буквально напросился в попутчики. Я его не звала, но так как мне нездоровится, то пусть...»

В Москве Григорьева и Гурилев остановились в знаменитой гостинице «Славянский базар». В последние годы жизни Григорьева рассказывала своей внучке:

«Наше путешествие запомнилось мне, как дымно-розовый закат. Я звала его Гуру, не люблю имени Николай (Так звали моего брата). Он называл меня моим домашним именем Поля. - Это имя звенит, как серебряный колокольчик, - говорил Гурилев».

В Феодосии Калошин отвел для Григорьевой удобную прсторную комнату, увешанную коврами. Возле кровати стоял письменный стол, а в углу – настоящая античная арфа.

Гурилеву досталась крохотная комнатка на чердаке: шесть шагов в длину и три - в ширину. Там помещалась только крохотная кровать и узкий деревянный столик.

В Феодосии отношение Григорьевой к Гурилеву резко переменилось. Вместе с Калошиным она часто уходила к морю, ничего не говоря Николаю.

«Самая большая моя в жизни любовь, - говорила она внучке, - самая недосегаемая - был Сократ Платонович. Николай же Степанович был для меня цветением весны. Он был для меня алой благоухающей гвоздикой! Сократ же Платонович был где-то высоко на пьедестале, если не на Олимпе. Мне не верилось, что он когда-нибудь обратит внимание на меня, маленькую и молчаливую. А оказалось, что он любит меня и сильно. И тогда я рванулась к нему вся!

Там в Феодосии Калошин мне сказал: «Ты сама должна сделать выбор. Если ты уйдешь к Гурилеву, я не скажу тебе не слова, но я буду молча тебя презирать!»

Я подошла к Николаю Степановичу и все ему сказала. Он молча поднялся в свой чердак, просидел там сутки, написал одну из лучших своих поэм, собрал вещи и уехал.

В Петурбург Григорьева вернулась вместе с Калошиным. На заседаниях различных  поэтических обществ она как бы невзначай сообщала всем, что Калошин хочет на ней жениться и в качестве доказательства демонстрировала подаренное Сократом Платоновичем серебряное «кольцо Клеопатры», сделанное в виде глазного века.

После того, как «Зевс» предложил Поле выйти за него замуж, ее опять потянуло к Гурилеву. Она проводила с ним утренние часы, забывая все на свете, а вечером рыдала, проклиная себя, и ждала свидания с Калошиным.

«Я собиралась выходить замуж за Сократа Платоновича, - делилась Григорьева со своей внучкой, - так почему же я так мучила Николая Степановича? Почему не отпускала его от себя? Нет, это была не жадность. Эта была тоже любовь. Во мне есть две души: одна из них была верна Калошину, другая – была предана Гурилеву».

Свои покаяния Григорьева обычно завершала словами: «Ах, почему они вошли в мою жизнь не попеременно: в один день пришли и в один день ушли!»

В сочельник 1912 года в разгар вечеринки в кафе «Бродячая собака» появился Валентин Васильев, все еще считавшийся мужем Григорьевой. Поля сидела за столиком с Калошиным, глядела ему в глаза и не сразу заметила стоявшего рядом мужа.

-  Аполлинария, выйдем на улицу, мне надо с тобой поговорить, - сказал Валентин Васильев, как ему казалось, спокойным тоном.

- Поговорим здесь, сказала, вставая Григорьева. – Вон там, в углу – свободный столик.

Валентин по-джентльменски подал жене руку, чтобы проводить к столику, и вдруг воскликнул:

- Что это у тебя за кольцо?

- Это семейное. Мне его подарил дедушка.

- Но ты же мне говорила, что у тебя не было дедушки!

Васельев сорвал с мизинца жены кольцо и готов был замахнуться на нее. В этот момент подскочивший Гурилев схватил Васильева за запястье и кольцо оказалось в руках Николая.

- Вам померещилось, сударь, - сказал Гурилев, глотая кольцо. - Никакого кольца не было. У вас делириум. Надо вызвать карету скорой помощи...

Это были его последние слова. Гурилев стал безостановочно икать и вскоре потерял сознание.

Приехавшая через час карета скорой помощи отвезла его в Мариинскую больницу на Литейном проспекте. Рентгеновское просвечивание показало, что кольцо попало поэту в аппендикс.

В коридоре больницы результатов рентгена ожидали две дюжины человек, фактически все представители серебряного века.

- Будет жить, сказал рентгенолог Иммануил Бегак. – Если и погибнет, то не из-за серебряного века.

Григорьева была настолько восхищена рыцарским поступком Гурилева, что после выписки из больницы позвонила ему по телефону и сказала, что готова развестись с Васильевым и выйти замуж «за моего милого Дон Кихота Гуру»!

- Поезд ушел, - мрачно произнес Гурилев.

После этого звонка его интимные отношения с Григорьевой прекратились.

 

Зимой 1913 года главный редактор журнала «Аполлон и Психея» Сергей Маховский лежал дома с плевритом. В постель ему принесли конверт без обратного адреса. На листах с траурной каймой черными чернилами были выведены стихи:

         

           С моею царственной мечтой одна брожу по всей вселенной,

           С моим презреньем к жизни тленной,

           С моею горькой красотой...

           И я умрю в степях чужбины,

           Не разомкну проклятый  круг.

         

           К чему так нежны кисти рук,

           Так тонко имя Херубины?

 

Под стихами была подпись: Херубина фон Эстергази.

Стихи вызвали сенсацию в серебряновековом стане. Калошин и Гурилев были от стихов в восторге. Умный и циничный граф Алексей Ростов стразу же заявил, что это мистификация, а престарелый Маховский складывал листы со стихами у себя в спальне, и тайно от жены перечитывал их перед сном.

Маховский послал Херубине восторженный отзыв на ее стихи, после чего она стала звонить ему по телефону. Низким журчащим голосом она много рассказывала о себе: она из знатного австро-венгерского рода, воспитывалась  в монастыре, где выучила русский язык, приехала в Петербург, чтобы усовершенствоваться в разговорной практике и испытать полноту жизни.

Маховский подал прошение на развод, заложил имение и решил посвятить очередной номер своего журнала исключительно стихам Херубины Георгиевны.

В феврале в Петербург приехал из Берлина видный славист Гюнтер фон Пиллау. Он намеревался составить по золотым крупицам антологию поэзии серебряного века. Одновременно капитан генерального штаба фон Пиллау по крупицам пытался составить, на основе оперативных данных, план военного развертывания российских вооруженных сил. Неизбежность предстоящей русско-германской войны осознавали не только генштабисты, но даже поэты-декаденты.

К числу «открытых» заданий капитана относилось выяснение личности Херубины фон Эстергази. Неужели это реальное лицо? Неужели Австрия, младшая союзница Германии, посмела ввести своего агента в круг петербургских декадентов, не проконсультировавшись с Берлином!

Прежду всего, капитан решил установить доверительные отношения с поэтессами Петербурга. Интуиция подсказывала ему, что под именем австрийской аристократки, возможно, скрывается русская аванюристка из простолюдинов. Расследование он начал с Аполлинарии Григорьевой. На поэтическом вечере в Лесотехнической академии фон Пиллау подошел к ней, с восторгом хваля ее стихи. Они разговорились. Оказалось, что Григорьева хорошо знает поэзию Херубины. Аполлинария цитировала стихи Эстергази по памяти, но подвергла их блестящему критическому анализу.

Фон Пиллау проводил Аполлинарию до дома, однако сойдя с извозчика, она попросила профессора немного пройтись.

В своих воспоминаниях, опубликованных в 1969 году, фон Пиллау так описывал дальнешие события:

«Она остановилась. Я с удивлением заметил, что она тяжело дышит. После долгой паузы, она с волнением сказала:

- Я вам открою одну тайну, только обещайте мне, что об этом не будет знать ни одна живая душа, ни мужчина и ни женщина!

 Она подошла ко мне, положила руку мне на плечо и вдруг, побледнев, теряя сознание, повалилась в сугроб, увлекая меня за собой.

Достав из кармана флягу с коньяком, я вылил ей на лицо чуть ли ни все ее содержимое. Григорьева открыла глаза и, прошептав: «Херубина фон Эстергази – это я», поцеловала меня в губы».

Фон Пиллау сдержал слово и не выдал эту тайну ни мужчине, ни женщине. Он только все расказал своему любовнику, поэту Кузькину.

Кузькин сообщил эту новость Гурилеву.

- Интриганка и блядь, - сухо прокомментировал сообщение Николай Степанович.

Фон Пиллау не преминул процитировать это высказывание в разговоре с Калошиным.

- Я убью его, - сообщил Сократ Платонович Григорьевой.

- Подожди, милый, - сказала Аполлинария, - не торопись убивать этого мерзавца. Может быть, он этого и не говорил. Надо устроить Гурилеву очную ставку.

На масленицу 1913 года в мастерской художницы Лидии Брюлловой (внучки знаменитого живописца, с фотографической точностью изобразившего гибель Помпеи), собралась примерно половина представителей серебряного века.

В разгар веселья Григорьева подошла к Гурилеву и громко спросила:

- Николай Степанович, это правда, что в разговоре с Гюнтером Ивановичем вы назвали меня легкомысленной женщиной?

- Нет, я этого не говорил,  я только сказал, что вы блядь и интриганка, - сказал Гурилев и вышел из комнаты.

Аполлинария зарыдала, но душа ее пела от счастья. Скандал неизбежен! Ей, маленькой и неприметной, удалось рассорить двух великих русских поэтов! Чем бы скандал ни кончился, репутация «Ля фам фаталь серебряного века» ей обеспечена!

«Я вызову его на дуэль, я убью его!» - гремел бас Калошина на всех поэтических сходках. Однако никаких конкретных шагов «Зевс» не предпринимал.

Между тем из печати вышел номер журнала «Аполлон и Психея», целиком посвященный стихам Херубины фон Эстергази. Престарелый метр русского модернизма Иннокентий Аленький предполагал, что в журнале, по случаю его юбилея, будет помещено хотя бы несколько его стихотворений... Не увидев своего имени в самом передовом русском журнале, Иннокентий скончался от инфаркта.

И тогда Гурилев сам вызвал Калошина на дуэль.

Стрелялись они на Черной речке, точно определив место дуэли Пушкина и Дантеса.

Ранним утром 28 февраля 1913 года в сторону Новой Деревни отправились два автомобиля. В первом сидел Гурилев и два его секунданта – художник Зноско-Боровский и поэт Кузькин. Следом за ними ехал Калошин. Он сидел на заднем сидении и так дрожал, что его секунданты, граф Ростов и князь Шеварнадзе, сели по бокам, чтобы тремор мощных конечностей «Зевса»  не сотрясал машину.

Погода была отвратительная. Мокрый снег падал на серые островки талого льда. На одном из поворотов автомобиль Гурилева застрял в сугробе. Граф Ростов побежал в ближайшую подворотню за подмогой. Князь Шеварнадзе, граф Ростов и дворник-татарин стали разгребать лопатами снег. Колеса автомобиля продолжали буксовать. Толкать его пришлось всем четырем секундантам. Когда автомобиль, наконец, выбрался из сугроба, выяснилось, что художник Зноско-Боровский потерял в снегу свою галошу.

Выехав за черту города, дуэлянты и секунданты оставили автомобиль возле занесенной снегом свалки и пешком пошли через поле к месту поединка.

Граф Алексей Ростов позднее вспоминал:

«... Гурилеву я принес пистолеты первому. Он стоял на пригорке длинным, черным силуэтом различимый во мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился в яму с талой водой. Гурилев спокойно выжидал, пока я выберусь, - взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью смотрит на Калошина. Передав второй пистолет Калошину, я по правилам в последний раз предложил мириться, но Гурилев перебил меня, сказав грубо и недовольно «Я приехал драться, а не мириться».

Гурилев поднял пистолет, когда услышал слова графа: «Раз... два...» В этот момент поэт Кузькин от волнения сел прямо в талый снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть истекающих кровью собратьев по перу.

Ростов крикнул: «Три!» Гурилев выстрелил. Калошин поднял пистолет и тоже на счет «три» нажал на курок, но выстрела не последовало. Позже Калошин вспоминал: «... Гурилев промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Гурилев предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него... Не попал...»

Гурилев крикнул: «Я требую, чтобы этот господин стрелял!»

Перед тем, как выстрелить во второй раз, Калошин спросил Гулилева: «Вы отказываетесь от своих слов?» Гурилев гордо ответил: «Нет!» Калошин выстрелил во второй раз. Пистолет вновь дал осечку.

После второго выстрела князь Шеварнадзе крикнул Ростову: «Алеша, хватай скорей пистолеты!» Граф Ростов подбежал к Калошину, выхватил у него пистолет и выстрелил в снег. «Я требую третьего выстрела!» – кричал Гурилев. Секунданты отошли в сторону, чтобы обсудить ситуацию. Их совещание было недолгим. Все четверо проголосовали против продолжения дуэли.

Поэт Кузькин записал в своем дневнике:

«Бежа с револьверным ящиком к автомобилям, я упал и отшиб себе грудь. На обратном пути наш автомобиль опять застрял в сугробе. Кажется, дворники записали наш номер. Назад ехали веселее, но потом Коля загрустил о том, что ему не удалось убить Калошина».

На следующий день о неудачной дуэли писали все петербургские газеты. Фельетонист «Биржевых новостей» А.Измайлов под заголовком «Галоша. Опыт некролога» опубликовал следующее четверостишье:

    

     На поединке встарь лилася кровь рекой,

     Иной и жизнь свою терял, коль был поплоше.

     На поле чести нынешний герой

     Теряет лишь... калоши.

 

Другой автор «Биржевых новостей» А.Зорин со знанием дела комментировал:

«Двадцать пять шагов расстояния, гладкоствольные пистолеты, сбитые мушки, половинный заряд. Да при таких условиях и в корову попать трудно!»

Первого марта о «дуэли декадентов» уже писали московские газеты, а еще через неделю поединок поэтов  обсуждали газеты в провинции.

Гордый Гурилев не знал, куда деться от позора. Поначалу он намеревался уехать в Париж, но друзья писали ему, что тема «галошной дуэли» – самая популярная в русских салонах французской столицы.

И тогда он решил осуществить мечту своего детства – отправиться в Африку, в Абиссинию.

Однако путь в «страну черных христиан» лежал через Киев. Там жила его возлюбленная – поэтесса Анна Сидоренко, которая публиковала стихи под псевдонимом Анна Рахматова.

Последние пять лет Гурилев регулярно на Пасху приезжал в Киев делать ей предложение, но гордая Сидоренко каждый раз отказывала ему.

На этот раз поэтесса ответила Гурилеву согласием. Люди серебряного века не могли понять, чем можно было объяснить ее неожиданную благосклонность. И только спустя пятьдесят лет после этого события новозеландская славистка Virginia Lust высказала предположение, что на решение Рахматовой повлияла дуэль Гурилева с Калошиным. По мнению Вирджинии Ласт, поэтесса знала, что мужу она будет изменять, и в своих эротических мечтаниях она видела его стреляющимся с кем-либо из ее поклонников.

В Киеве они обвенчались в тихой уютной церкви на Подоле. Свадьбу решили не справлять, а вечер провести в «Обществе ревнителей русской словесности», председателем которого был друг детства Анны Сидоренко – присяжный поверенный Изяслав Рабинович.

После поэтического вечера, готовясь к первой брачной ночи, Сидоренко рассказала Гурилеву о некоторой свой сексуальной особенности: после полового акта ей необходимо съесть суп из потрохов, иначе она не испытывает полного удовлетворения. Довольная видом остолбеневшего Гурилева, Сидоренко прочитала стихи:

  

 

   Ночью буду лобзать твое тело, как жрица,

   Как восточная женщина... без культурных оков,

   А на утро супчика захочу напиться, мой милый,

   Из твоих же собственных потрохов...

 

Утром Гурилев сел в одесский поезд, а через сутки уже плыл в сторону Африки.  На пароходе «Тамбов» он добрался до Джибути, французской колонии на африканской  cтороне  Аденского залива.

На плоском берегу ярко белели беспорядочно разбросанные дома. На скале посреди кокосово-бананового сада возвышался губернаторский дворец. Оставив вещи в таможне, Гурилев пешком отправился в отель Imperial, где ему сказали, что поезд, на котором он собирался отправиться вглубь материка, отходит по вторникам и субботам. В Джибути ему предстояло пробыть три дня. Эта новость его не огорчила. Гурилеву сразу же пришлась по нраву мирная и ясная жизнь этого городка. От двенадцати до четырех улицы Джибути казались вымершими.  Двери домов заперты. Изредка, как сонная муха, проползал какой-нибудь сомалиец, но вдруг неведомо откуда появлялись экипажи и автомобили, управляемые арабами в пестрых чалмах. Мелькали белые пробковые шлемы европейцев, даже светлые костюмы спешащих с визитами дам. Террасы обоих городских кафе наполнялись разноязыкой публикой. Потом все шли на прогулку. Улицы окутаны мягким предвечерним сумраком, в котором четко вырисовывались роскошные виллы в мавританском стиле, с плоскими крышами и зубцами, с круглыми бойницами и дверьми в форме замочных скважин.

Спустя три дня, за несколько часов до рассвета, слуга-араб обошел со свечой комнаты отеля, будя уезжающих в Дире-Дауа. Большинство пассажиров заняли места в вагонах второго класса. Третий класс предназначался для туземцев.  Первый - для дипломатов и немецких снобов. У паровоза было свое имя – «Слон», которого он не оправдал. Отъехав несколько километров от Джибути, поезд стал двигаться со скоростью метр в минуту. Двое абиссинцев неторопливо шли впереди состава, посыпая песком мокрые от дождя рельсы.

В два часа дня поезд прибыл на станцию Айша в 160 километрах от Джибути. Там пассажиров ожидал изысканный ланч, приготовленный буфетчиком-греком. После ланча начальник станции объявил, что поезд дальше не пойдет: путь размыт дождями и рельсы висят в воздухе. Гурилев раздобыл дрезину и отправился в дальнейший путь самостоятельно.

В Дире-Дауа он прибыл через сутки. В отеле он с наслаждением выспался в чистой постели с белыми простынями, а утром за завтраком любовался прозрачной ящерицей гекко,  которая носилась по стенам в поисках комаров, то и дело оборачиваясь к Гурилеву своей уродливой, но уморительной мордочкой.

От Дире-Дауа железная дорога еще только строилась. Гурилеву предстояло организовать караван. Слуг и охранников – ашкеров - он решил нанять в Дире-Дауа, а мулов купить в Хараре, где они стоили гораздо дешевле. Для надежности, имена нанятых ашкеров и их поручителей полагалось записать, а список заверить у городского судьи.

На террасе дома, выходящего на просторный двор, сидел, поджав под себя ноги, статный судья, окруженный помощниками и просто друзьями. Шагах в пяти перед ним лежало бревно, за которое тяжущимся запрещалось переступать.

По ту сторону бревна стоял высокий абиссинец с красивым, но искаженным злобой лицом и приземистый, одна нога на деревяшке, араб, весь полный торжеством в ожидании близкой победы. Дело заключалось в том, что абиссинец взял у араба мула, чтобы куда-то поехать, и мул издох. Араб требовал уплаты, абиссинец доказывал, что мул был больной. Говорили по очереди. Абиссинец перепрыгивал через бревно и в такт своим аргументам тыкал пальцем прямо в лицо судье. Араб принимал красивые позы, распахивал и запахивал свою мантию и, выбирая выражения, старался угодить галерке. Действительно, дружный сочувственный смех сопутствовал его выступлениям. Наконец, когда оба тяжущиеся поклялись смертью императора Менелика, восторг сделался общим. Спорщики в Абиссинии всегда клянутся смертью императора или кого-нибудь из высших сановников.

Не дожидаясь конца судебного заседания, Гурилев, оставив список ашкеров, ушел, но видно было, что победит араб. Суд в Абиссинии обыкновенно выигрывает тот, кто сделает судье лучший подарок. Но как узнать, сколько дал противник? Дать же слишком много тоже невыгодно. Тем не менее, абиссинцы очень любят судиться, и каждая ссора кончается традиционным приглашением во имя Менелика явиться в суд.

В Хараре Гурилев остановился в греческой гостинице, единственной в городе. За скверную комнату и еще более скверный стол с него взяли цену, достойную парижского «Гранд Отеля».

В гостинице он встретил российского подданного Артема Иоханжяна, прожившего в Абиссинии около двадцати лет. На его визитной карточке значилось: доктор медицины, доктор технических наук, негоциант и бывший член суда. На вопрос, как ему удалось получить столько званий, Йоханжян только пожимал плечами и жаловался на трудные времена.

Когда город обошла весть, что белый хочет купить вьючных животных, к отелю потянулась цепь мулов, иногда очень хороших, но безумно дорогих. Когда эта волна спала, началась другая: к отелю вели мулов больных, израненных, с перебитыми ногами, и только потом, по одиночке, стали приводить хороших мулов и за хорошую цену. К трем часам дня Гурилеву посчастливилось купить четырех мулов.

Харар был основан тысячу лет назад мусульманами и долгое время был независимым государством, но в 1888 году абиссинский негус Менелик в битве при Челонко наголову разбил харарского негуса Абдуллаха, а его самого взял в плен. После победы Менелик поручил управление Хараром своему двоюродному брату расу Маконенну. Тот удачными войнами распространил пределы своей провинции на всю землю данакилей и на большую часть Сомалийского полуострова.  Потом провинцией управлял дедзаг Бальча. Когда он прибыл в Харар, там был целый квартал веселых женщин, и его солдаты начали ссориться из-за них. Бальча приказал вывести всех женщин на площадь и продал с публичного торга как рабынь. Покупатели были обязаны следить за нравственностью своих новых рабынь. Если одна из них будет заниматься прежним ремеслом,  то она подвергнется смертной казни, а соучастник ее преступления будет оштрафован на десять талеров. Таким образом, Харар превратился в самый целомудренный город в мире.

Для путешествия вглубь Абиссинии необходимо было получить пропуск от правительства. Гурилев телеграфировал об этом русскому консулу в Аддис-Абебу. Из консульства пришел ответ, что указание выдать пропуск направлено начальнику Харарской таможни. Однако там в выдаче пропуска отказали и потребовали потдверждения от самого губернатора Харара – Тафари. К губернатору необходимо было идти с подарком. По совету Йоханжяна, Гурилев с этой целью приобрел ящик армянского коньяка. Дворец губернатора представлял собой большой деревянный дом с крашеной верандой, выходящей во внутренний, довольно грязный двор. Все это напоминало не очень хорошую дачу где-нибудь в Парголове или Териоках. Тафари был одет в шамму, как все абиссинцы, но по осанке и манере держаться в нем сразу же можно было угадать принца. Поначалу Тафари отказал Гурилеву в его просьбе, но после вручения подарка сразу же сделал соответствующее распоряжение.

Тафари охотно согласился сфотографироваться с Гурилевым. В российском Историческом архиве хранится фотография – ведущий поэт серебряного века рядом с губернатором Тафари, который через десять лет станет императором Эфиопии Хайле Силассие Первым.

Из Харара Гурилев намеревался пройти на север, в Данакильскую пустыню, чтобы исследовать нижнее течение реки Аваш и изучить рассеянные там загадочные племена. Номинально они находились под власью абиссинского правительства, фактически – были свободны. В архиве российского министерства иностранных дел была найдена служебная записка Гурилева, в которой он излагал план объединения этих племен и сформирования нового государства, которое бы включало приморский султанат Рагейта.

В последнюю харарскую ночь Гурилеву приснилось, что за участие в каком-то абиссинском дворцовом перевороте ему отрубили голову, а он, истекая кровью, аплодировал умению палача и радовался, что все так просто, хорошо и не больно.

 

В ночь на 28 июня 1914 года Анна Андреевна сидела на террасе своей чернобыльской дачи и заканчивала поэму «Я смертельна для тех, кто нежен и юн».

В восемь часов утра пришел почтальон и принес телеграмму из Петербурга: ИМПЕРАТОРСКАЯ  АКАДЕМИЯ  НАУК  ПРИСКОРБИЕМ  СООБЩАЕТ ГИБЕЛИ СМЕРТЬЮ  ХРАБРЫХ  СБОРЕ  ЭТНОГРАФИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ ПОРУЧИКА  ГУРИЛЕВА

Анна долго вчитывалась в странный текст, не в силах понять, что он означает. Она уже убедила себя в том, что у нее бред от бессоницы, но тут на террасе появился ее возлюбленный - ассиролог Владимир Шилейко.

- Коля возглавлял экспедицию, организованную генеральным штабом, - сказал Шилейко. – Под прикрытием сбора абиссинских народных сказаний и сомалийской домашней утвари, твой муж изучал возможность размещения российских военных баз на границе Абиссинии и Сомали. Проживающие там языческие племена враждебны Аддис-Абебе, но при умелом контроле со стороны России их можно было бы цивилизовать и создать дружественный Петербургу эмират.

- Володя! Поедем в Абиссинию хоронить Колю! – воскликнула Анна.

- Коля объявил своей группе, что идет охотиться на львов, но вскоре пропал без вести, - холодным тоном продолжал Шилейко. - Но я не верю в то, что он мог погибнуть в лапах льва. Коля был прекрасный охотник и в схватке со львом победил бы поэт, а не зверь. У меня есть другие версии... Колю могли убить холостые сомалийцы...

- Почему холостые?

- У сомалийских племен есть традиция: юноша имеет право жениться, только если он убъет человека.

- Какое варварство!

- Возможно, но навязывание африканцам европейской цивилизации является еще большим варварством!.. Не исключаю, что Колю убили англичане или итальянцы. Коля вел разведку в районе между Итальянским и Британским Сомали. У нас есть сведения, что спецслужбы этих держав следили за ним.

Анна решила отправиться в Африку одна. Не имея никакого четкого плана, она села на пароход, идущий до Джибути. На корабле она познакомилась с русским антропологом Макрухо-Маклином, который обещал ей помочь. Благодарная Анна пригласила его в свою каюту, но ученый вежливо отказался, сославшись на педофилию.

В Джибути Макрухо-Маклин встретил знакомого арабиста из Берлина доктора Лео Фробениуса. Герр доктор сразу же стал ухаживать за Анной и Макрухо-Маклин с легким сердцем продолжил свой путь к людоедам.

Фробениус показался Анне весьма обаятельным. Он напоминал ей немецкого писателя Карла Мая, который описывал приключения в африканских джунглях, ни разу там не побывав. Фробениус был такой же милый и неуклюжий толстяк, в неизменном пробковом шлеме и с неизменной берданкой, из которой он не умел стрелять.

Утром, когда слуга принес Анне в номер суп из потрохов буйвола, Фробениус признался, что в Африке он выполняет задание кайзера Вильгельма – с отрядом дервишей и головорезов он провоцирует среди местных мусульманских племен джихад, священную войну против зазнавшихся англичан.

Оказалось, что Фробениус знал и любил стихи Гурилева и из уважения к его памяти взялся со своим отрядом проводить Анну до тех мест, где Гурилев так загадочно пропал без вести.

Отряд Фробениуса разбил лагерь возле селения Уобе. Фробениус поселился с Анной в командирской палатке. Когда на рассвете Анна с аппетитом ела суп, только что сваренный из потрохов гиппопотама, тишину саванны нарушил топот и ржание арабских скакунов. В лагерь ворвались несколько десятков всадников в арабских одеяниях, которые за считанные минуты перестреляли из пулемета всех дервишей и головорезов, а бедного Фробениуса связали веревками. Отрядом всадников руководил высокий голубоглазый блондин с тяжелым волевым подбородком. Спешившись, он подошел к Анне и сказал по-русски: «Позвольте представиться, мадам, полковник британских королевских войск Томас Лоуренс. Но вы можете называть меня просто «Лоуренс Аравийский».

Оказалось, что Лоуренс хорошо знал русскую поэзию и увлекался стихами Гурилева. Когда Анна пригласила его в свою палатку, он сказал ей, что обычно после битвы у него возникает желание охотиться на львов.

Ночью Лоуренс притащил в лагерь убитого им льва и вошел к Анне в палатку.

 

На рассвете Анна впервые в жизни ела суп из львиных потрохов. Вкус был необычный, и она смаковала каждую ложку похлебки. Вдруг, поперхнувшись, она вытащила изо  рта странный предмет: это было изящное кольцо из серебра в виде глазного века.

Дополнительная информация