Борис Рохлин

 

Приезд поздним вечером пешком

 

Рассказ

 

Началось и не остановить. Думал, по-хорошему. Не вышло. Ос­таётся только преступить. И полегчает. Одно условие: никаких наказаний. Не заслужил.

Всё зависит от случая, удачи. Что предназначено, что сужде­но. Будет обязательно. Привожу резоны. Утешения нет.

Я ухожу. Они остаются.

Меловые скалы на,  у. Местность любая.  Сочинение на вольную.

Любаша - алкаш-одиночка с высшим.  Страдающая от отсутствия Коммунизма на земле.

Поиски отца, счастья. И принцип Надежды.

Ты - предатель, - сказала она. И не ошиблась.  А Сарагоса  - столица.  Известна рукописью, найденной в ней.

Переходили через Кировский, где ветер гнал нас, как сор. И правильно делал.

Наслаждайся свободой от страданий и смуты сердца.

Статья на старо-испанском. Сам написал.  Послал по адресу: Мадрид, Университет. Получил ответ. Люди интеллигентные и веж­ливость.

- У нас нет специалистов, которые могли бы её прочесть.

Был огорчён и впал в задумчивость.

У - У - У. Плюнула я в этот кофе и пошла. Степь, да степь кругом. А он побежал, виляя и складываясь, Ваню увидел, сроч­но поздоро... и лизнуть, приложиться.

Боец молодой вдруг поник головой, ехал в ночной тишине, по­скакал на врага. Бум, да на пригорочке. Рамиро, ра. Шёл отрядпо бережку, кровь на рукаве. Бам! И..?

Музыка английская, слова поэта и поём. Песня без слов, песня певца за. То, как я выстроил компанию, меня радует. И есть чему.

Лучше неопределённость. Полезно для душевного пищеварения. Для памяти. Бывают провалы. Страдай потом оставшуюся, преда­вайся оброненным воспоминаниям. На ихтиологических картах и глобусах звучат, как Кох-Яо-Вай и Кох-Яо-Ной. Впрочем, само­чувствия от этого не прибавляется.

Арминий - Фракция Красной Армии. Такая эмоция у меня се­годня. 19.02.20... Вечер, еще непоздний.

Моменты, определяющие угол зрения. Как изволили прика­зать, чтоб мыть, так завсегда и мою.

Гаврош, Городок в табакерке, Сказки Перро. Гробовщик и Отдых на пути в Египет.

- Лучше, - сказала Мария Фёдоровна, - тридцать три морщи­ны на лице, чем одна на чулке. Девятнадцатого августа яблоки готовы. Купание закончилось. Нельзя.

Музейный каталог, комментарий к. Отдохнём. Куда торопить­ся? Успеется. Пописываем, почитываем. Или? Ни то, ни другое. Независимо от.

Декарт, уставая от прямых и окружностей, уходил слушать на каналах песни пьяных матросов. Геракл, наскучив подвигами, за­нялся шитьём у ног владелицы мастерской по кройке и шитью.

Давно никого, а рядом. Уходить не хотят. Две фотографии. Этот и тот. Один и другой. Оба.., не докурив последней. Чей мой? Отец. Теперь уже, наверное, оба.   Не хочется отказывать­ся ни от кого. Заблуждения сердца и ума. Да вот они!

Двадцать первое января. Красные флаги с траурной чёрной кай­мой. Окантовка жизни. Развешаны повсюду. И мороз за тридцать. Город обледенел и безлюден. Все по домам. У раскалённых печек.

Чтение писем с фронта. Вслух. Одна читает. Другой слушает. Погиб в сорок втором. Как раз в день рождения. Надо же такому случиться! Совпадение ироническое. С нехорошей ухмылкой. Пос­леднее предложение в последнем письме:

 - Если родиться сын, сделай из него большевика.

Больше писем не было. Пришла похоронка. Весточка с того.

Чтения в сорок седьмом, восьмом, девятом, пятидесятом, пятьдесят первом, втором, третьем… Обстановка одна и та же. Украшенная ёлка с Нового Года, зажжённые свечи. Стояла в ожидании. Траурная музыка из репродуктора.

Сергей Максимов. Красив, как бог, как человек.

Взрослость и детскость запечатлел снимок. И то, и другое сохранил, не растерял. Погиб в финскую. Как-то сразу, не ус­пев начать. Задерживает взгляд не опрятность пробора. Опрят­ность души.

Одна линия: Аня, Сергей, Борис.

Другая: Мелехов, Петухов. Оба гениальны. Каждый в своей.

Первый - врач, второй - лётчик-испытатель.

Третья: БУДДЕНБРОКИ, ВОЛШЕБНАЯ ГОРА, ДОКТОР ФАУСТУС.

Четвёртая: Институт народов Севера и Гоша Миронов, неудав­шийся гегельянец.

 Пятая: Вера Павловна Андреева-Георг. Добрая, светлая, как луна, наклонилась над спящим младенцем. Вот уж дары волхвов.

 Ксения Петровна - Бесстужевские Курсы.

 Марья Ивановна: Библиотека Приключений, Жюль Верн, Майн-Рид - невероятная  аранжировка детства.

 Готя, Верочка, Лариса и Театр Юного Зрителя. Но самое вкус­ное мороженое было в Цирке.

Вера Валерьяновна, Карлуша, Лина Миновна. Первая и фантас­тическая - медсестра, платонически и страстно влюблённая в Бейбутова. Второй - инженер-вольноотпущенник. Третья - мама инженера. И в восемьдесят - примадонна.

Они протягиваются в далёкость, чтобы там сойтись вместе. В одной точке пространства и времени. Давно уже утраченных.

Эвакуация, возвращение в послеблокадный. Чем определялась жизнь? Страхом, холодом, нищетой. Зависимостью от всего и всех. Пугливым ожиданием завтрашнего дня. Когда придут, а при­дут.

Время суток и времена года неактуальны.

Окружающими людьми. Почти святыми. В одиноком - ничем не заполненном - пейзаже времени.

Уйдя по одному, они остались. Теперь и завтра. В буквах, существительных и прилагательных, в глаголах и междометиях, в запятых и восклицательных знаках.

 Запечатленные и не подверженные забвению.

Впрочем, четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту - температура, при которой горит бумага.

Линейное единство от... и до... перебивается вставными но­веллами о них же или их о себе. Выдумано-реальными. Как всегда. Записки, наброски, воспоминания. Мало знакомого или забытого за давностью лет.

 Что-то читалось, что-то говорилось. О чём - при гостях. О чём - после их ухода.

 О Вере Фёдоровне Пановой и её романе "Кружилиха".

- Ругают, - сказал вождь. А мы Вам Сталинскую премию да­дим.

 И дал.

 О "Дневных звёздах" Ольги.

- В моей жизни было много трагического, страшного, но ни­когда жирного пятна, расползающегося по листу белой бумаги, - сказала Вера Павловна.

Они возвращаются такими, какие они были. Они продолжают стоять на своём.

Они возвращаются и остаются.

Квартиры, обстановка. Готина - книги, книги, книги. Как символ. Знак интеллектуального и социального уюта, надёжности и прочности миропорядка.

Верочкина комната, где жили все вместе: Верочка, мама, я.

Большая комната в большой коммуналке. Средний проспект, дом прошлого века. Добротный, грамотно построенный.

Квартира поэта Всеволода А. Издал три книги. Написал и из­дали. Был приглашён. Читать и рассказывать о поэтическом мас­терстве. В класс седьмой или восьмой.

-   Всего три, так мало, - сказали дети. Пушкин вон сколько написал.

Анечка, пойди, купи. Магазины, аптеки... Нашли девочку на побегушках. Пришлось расстаться. Одним приятелем на лад ста­ринный стало меньше. Оно и к лучшему.

-   О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что многое, слишком многое, препятствует такому знанию. И вопрос темен, и людская жизнь коротка.

За это Протагора изгнали из города, а книги его сожгли на Главной площади. Отобрав их у всех, кто имел.

Почтенная традиция. О ней нередко вспоминают во все времена.

Аристипп написал "О роскоши древних", Сотион "Преемства", а Каллимах-стихотворец совершает подвиг Чкалова и Маресьева. Называется "таблицы". Библиографии литературных гениев, бродяг, хулиганов, мучеников в ста двадцати книгах.

Сжигай - не сжигай, а любители буквы, иероглифа и прочих знаков не переведутся.

Раздался звонок. Я тебе послал. Недели хватит? Меня не бу­дет.

Стиль изменился. Спотыкается, не заканчивает, не договарива­ет. Так живём. Не договаривая, останавливаясь, прислушиваясь. На цыпочках. Ни мысли, ни предложения до запятой, вопроси­тельно-восклицательного, двоеточия, тем более точки.

 - Что скажешь? - Спрашивает.

 - Так сразу? Сейчас я ничего не могу сказать. Замёрз, раз­бит. Согреюсь, оттаю. Тогда скажу.

Вы всегда так. Жёстко, насмешливо.

Другая манера. Поставить его имя. Ты инкогнито. Балалайка без струн. Гармоника без гармониста. Писать в соавторстве с покойником, с тенью его шляпы.

Песни нашего детства и путешествия. Ремесло историка и ремёс­ла персонажей. Осень шестьдесят восьмого. О природе вещей, лю­дей и отношений.

Огненные анонсы восемьдесят девятого одна тысяча семьсот и застольные беседы - Плутарх отсутствовал по болезни грипп - в Пушкине. Поедем в Царское Село! Конечно. И с ночёвкой.

Фёдор и неизлечимая паранойя. Такой же профессор поста­вил вождю. Отравленное пирожное в театральном антракте. Летальный. Не ешь пирожные и не ходи в театр. Фёдор в те­атр не ходил. Любил теннис и женщин. Нашёл что! Но склон­ность.

Бургундское государство. Могущество, красота и благодать художества. Недолго. Отравленное пирожное в антракте форту­ны, страстей, гордыни действующих лиц местной драмы.

Остались. Фруассар и Шателлен - историки, Усташ Дешан - поэт, Жан Жерсон, Дионисий Картузианец - теологи, Ян ван Эйк - художник красок.

Сожжение сует: игральные карты, кости, ларцы,  украшения, картины Боттичелли. Сам принёс. Саванаролла был удивлён. Что принёс, правильно. Но чтоб сам!? Вида не показал. Принял, как должное.

Вот тебе и радость жизни, и ликование, и интеллектуальный триумф.

 Восприятие, исполненное робости. Жизнь располагает к та­ковому. Робеешь перед. Источник неактуален. Робость сущест­вования. Придать ей. Робости, жизни? Если не смысл, то форму.

Ангельские существа составляют иерархию, которая именует­ся девять чинов ангельских. Высший чин - приравнивается к генеральскому - Серафимы, низший - ангелы. Оклад мичманов и сержантов. Склонны к протесту и возмущению. Иногда выходят и устраивают. Сидячие забастовки и.   Уязвлены положением и субор­динацией. Но мирно. Никаких насильственных. Противоречит мо­ральным принципам. Отчасти фаталисты. Сознают, порядок уста­новлен раз и навсегда. Изменению не подлежит. Но свойственен оптимизм. И сохраняют.

Прозрачно-ясный сквозной текст. Много мужчин и женщин. Все живы и не собираются.   Реальность и грусть.

Замужняя вдова, Возвращение в небывшее, Гений поневоле, Боря, Леночка, Серёжа. Рассказ будет напечатан.  За "Таньку"  спасибо. Продолжение следует.

 Ветер шевелил кусты сирени на Марсовом. Впечатление было, как от лубочной картинки. Лубок вызывал жажду. Скинулись по рублю, чтобы удовлетворить.

 А "Мост поздней улицы" так и не появился на свет. Обе­щано было давно.

Прозрачная моча! Значит? Ещё живём. Но доверяться вол­нам!? Не будем» Да и поэтический образ по сей день строится на переносе. Смысла и прочего, что в согласии с. Бытом, постановлениями и резолюциями. Всплёскивает адреналин в бескров­ных жилах, как крымская волна в картинах мастера кисти.

Что делать и Записки охотника, История ВКП (б), Вопросы марксизма-ленинизма.

 - Буржуазия сама продаст нам верёвку, на которой мы её повесим.

Дедушка Ленин лучше Сталина. Пятого марта пятьдесят третьего сообщили. И зачирикал. Портрет в учебнике. На уро­ке истории. Страшный урок. До сих пор помню.

Согласен. Превращай чувственность в чуткость. Будь крот­ким, т.е., искренним с собой.

Вернёмся к тем временам, когда соловьи пели, а цветы бо­готворились. Но в запале поднимаешь, а в твоей руке оказы­вается раненый голубь. Возьмём за образец, возвысимся до. В мире предостаточно раненых голубей, жаворонков и воробь­ев. Дадим им право голоса. Пусть они заговорят и выскажутся.

Катали девочки серсо. И такое было. Потом перестали. Дру­гие запросы. Мария с супругом уже на помосте. Не сказать, что любимый, но на тот вместе. Свобода, равенство, брат­ство. Земля крестьянам. И выстрел "Авроры". Десять дней, которые потрясли мир. Бухарин Николай Иванович левее Уль­янова Владимира Ильича. Заканчивается всё, - как всегда, - слепящей тьмой.

 Восьмого сентября началась блокада города. Так быстро. После двадцать второго, месяца белых ночей, всего ничего про­шло. Нева продолжала брать начало в Ладожском и впадать в Финский.

Городок из пяти тысяч жителей. Есть фельдшер, акушерка, агроном и механик по уходу за часовым механизмом звёзд.

Есть повар-китаец. Очень вкусно. Мэра и шерифа нет. Справля­ются сами. На общественных началах. Коммунистический уголок на северо-западной окраине Млечного Пути.

Не живём, вот и пишем. Есть чем заняться и время уплывает незаметней. Ахеронт или Стикс перейдёшь. И кеды не замочишь.

 В краю чудес, в краю живых растений. Вчера, размышляя о смерти, - вечером, с семи до девяти пятнадцати, - к опре­делённым выводам не пришёл.

Сделай что-нибудь доброе. Из чувствительности сердца. Прослезился - и вдруг. Пытался, старания не отнять. Но! Мешало, не давало и отнимало возможность.

Два города. От... до... Из Петербурга в Москву, из Москвы в Ленинград. Радищев и проза восемнадцатого. Николай Остров­ский и проза тридцатых. Андрэ Жид посетил святого. Слепой, неподвижен. Лежит во френче. Есть фотография.

Ничего не происходит. Меняются названия, да транспортные средства.

Пейзажи, идиллические картины в рамах. Но письмо вызывает беспокойство. Недоговорённость сцены. Главное за ней. В ми­нувших улицах и мостах.

 - Вы партийный?

 - Нет.

 - Я так и думал. Увы, Вы не можете быть директором кино­театра.

Пересекаемся, изменяемся, впадаем в оторопь и грусть. Пе­регорает лампочка Ильича. И мир остаётся наедине с собой.

 - Это бесконечно печально, - сказал старик и закурил труб­ку. - Встретил как-то, манит ручкой, зовёт на тот. Но не ко времени и отказался следовать. От расстройства налетела на колодезный и сгинула. Душа - такое дело.

Всего не сочтёшь, что есть, было или будет. Подвижность из­вилин ограничена. Скудостью быта, страхом, давностью детства.

 Ассирия в эпоху модернизации. Азиатский способ производ­ства. И Женитьба Ивана Петровича.

 Элегия не сочиняется, на телеге не едем, нет синего платочка, и никто не строчит за него.

Время дня, а ветер холодный. Не согрелся. Осень жизни. Дав­но, забывчиво и воздуха не хватает. В поисках за. Бытием, теплом, светом. Так растение тянется к солнцу. Но язык молчит, глаза закрыты и нечем прополоскать глотку.

Мир продолжает жить и выживает. Причины и следствия неу­ловимы. Кто придёт после и что его ждёт? Ни устья, ни дель­ты. Не останется того, что жило на трёх китах или кружило вокруг оси.

Но вижу дирижёра, бегущего на журавлиных ногах от горя­щего поезда, где кричат. Ещё кричат. В Алма-Аты закусывал дурные сны дынею. Большая, спелая и сочная. Закончилось хоро­шо. На оптимистической ноте. Вернулся в родной. Играл  "Мой Ленинград".

 Смешно сказать, но можно быть открытым и с честными глазами. Недосягаем и свободен. Вольный стрелок в Созвездии Стрельца.

 -  Куда, куда Вы удалились? - Прокозлил Козловский.

 Герои - меридианы от рождения до рая. Роман в виде абажу­ра. Тема детства в письмах. И отрочества на полях прочитан­ного. Главное, разнообразие. Нестыковки состыкуются и выйдет заподлицо.

 Болезнь Паркинсона. Внезапно и без объявления. Чтение Чехова по десять часов в день. С перерывами и перекурами. И десятка на подзеркальнике. Большие. Долгушин устроил.

Время шло легко, не привлекая внимания. Стоило миновать од­ному году, как другие уже миновали сами собой. События были отменены и отсутствовали.

Разве что шекспировские страсти в пивной с последующим вы­трезвителем до утренней побудки.

 Всегда с уважением. Забота и получал положенное.

Утром выспатый, в форме, готов к новым свершениям и лёгкая небритость.

 Остатки, обломки прожитой.

 

 Приезд поздним вечером пешком.

Дополнительная информация