Франсис ПОНЖ

 

НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ ИЗ СБОРНИКА "ВЕЩИ"

(Изд. Галлимар, 1962)

 

 

От переводчика

 

 

                Немало света на ключевые моменты понжевской манеры, его "технологии" письма проливает книжка "Разговоры Франсиса Понжа с Филиппом Соллерсом".

                С трудности чтения этой "ни поэзии, ни прозы" и начинается это радио-интервью (1967):

                "Франсис Понж, для начала, мне кажется, что не лишне было бы рассказать, какими путями человек, который будет Вас опрашивать, заинтересовался тем, кто будет ему отвечать – Вами.

                Впервые один из Ваших текстов попался мне в случайной антологии.

                Я был совсем еще подросток, но полученное впечатление сразу было мною воспринято как выражение продуманного "антилиризма", стремление открыть новые пути поэтического вещания, покончить с  "карусельным" верчением по кругу, или по Вашему выражению – "поэтическим мурлыканьем" и перейти к радикальному переосмыслению творческого процесса.

                Ваш текст побудил во мне желание прочесть все, Вами написанное, и тут я должен заметить, что читать Вас – нелегкое занятие. Знакомимся с текстом, и сразу осеняет, что до конца не расшифруем, не потратив на это много времени".

                Приведу еще одно описание Соллерса, найденное в интернете: "Вспоминаю момент первого чтения Понжа, мне было пятнадцать лет. Нечто совершенно новое, неслыханное вершилось на странице. Поэзия? Нет – "Улитка"! Проза? Тоже нет: некое ползание слов, по ходу дела становящееся реальнее самой улитки. Впечатление некоей галлюцинации вспять. После сюрреалистов, этот возврат к дождю, ящику, апельсину, устрице действовал, как сеанс расколдовывания".

                Да не взыщет с меня читатель за многочисленные несовершенства сего нелегкого труда.

 

 

*              *              *

 

                Хочу в порядке ознакомления русского читателя с этим, еще мало изученным и мало переведенным автором, предложить его автопортрет, коим в довольно прямом смысле является текст, первоначально предназначенный к несостоявшемуся сборнику Sapates, позже вошедший в сборник Proêmes ("Проэмы").

               

 

Предисловие к Сапатам[1]

 

То, что я сегодня пишу, возможно, внутренне ценно – не знаю. Имея в виду мое социальное положение, при котором чуть ли не полдня уделяется заработку средств на существование – едва ли у меня могло писаться что-нибудь другое: вечером после работы у меня остается свободных от силы двадцать минут, перед тем как начинает одолевать сон.

Но и будь у меня время, не думаю, чтобы было еще желание подолгу сидеть над сюжетом, возвращаться к нему по нескольку раз. Важно то, что каждый вечер мне попадается новый предмет, из которого я извлекаю одновременно наслаждение и урок. Учусь и забавляюсь – по-своему, конечно.

Приятно, когда друзья одобрительно отзываются о каком-то моем тексте. Но для меня – это не ахти какие сногсшибательные вещи. Амбиции у меня были другие.

                В молодости, располагая всем своим временем, я задавался самыми трудными вопросами – и придумывал себе тысячу поводов не писать. Занятия эти, однако, не пропали даром, и многим нравятся безделицы, которые я сегодня пишу как бы на ходу – не напрягая таланта.

 

 

 

 

-----------------------

 

 

 

 

ПРОСИНЬ ЗИМОЙ

               

                Синева возрождается из серости – подобно мякоти, выдавливаемой из ягодки черного винограда.

                Вся атмосфера подобна чрезмерно волглому глазу, в котором временно исчезла причина и желание дождить.

                А между тем, тут и там ливень оставил о себе воспоминания – зеркала ясной погоде.

 

                Есть что-то трогательное в этой связи двух разных настроений[2], нечто обезоруживающее – в этом закончившемся излиянии.

 

                Каждая лужа теперь, что крыло бабочки, помещенное под стекло.

                Но проезжего колеса хватит, чтоб из нее плеснула грязь.

 

 

ОМЕЛА

 

 

                Омела – смола. Нечто вроде "арктической мимозы" – мимозы туманов. Водяное растение – атмосферноводное.

                Листья формы лопастей вертолета, плоды – капель клея.

                Нечто вроде маниоки, набухающей в туманной среде. Крахмальный клей. Сгустки.

                Земноводное растение.

                Водоросли, плывущие на уровне лоскутков марева, пологов тумана.

                Остатки кораблекрушения, осевшие в кронах деревьев на высоте протяжения декабрьских туманов.

 

 

ВОКЗАЛ

 

                За последний век в каждом большом или среднего значения городе (а со временем, от них заразилось и немало селений) возник –

                Флегмонозный квартал, нечто вроде сплетения или бугристого узла, пульсирующего ганглия, слезоточивой и черной, как уголь, луковицы, –

                Вспухшей от смеха и слез, засаленной сажей.

                Ранний квартал, в котором не ложатся, а лишь коротают ночи.

                Слегка адский район – где пачкается белье, и промокают платки.

                Куда люди устремляются лишь в силу чрезвычайных обстоятельств, связывающих их с ног до головы; и не их одних, а чаще всего – с семьей, мебелью, животными, домашними божками и всем вообразимым скарбом.

                Где гужевой транспорт товаров, совершаемый обычно тайком в других местах, здесь идет безостановочно – по изъезженной булыжной мостовой.

                Где вереницы людей и лошадей едва различимы друг от друга, и терпят к себе не лучшего отношения, чем тюки, багажи, ящики.

 

                Подобный петличному узлу, где завязываются и развязываются, начинаются и кончаются причудливые пути – жесткие и одновременно гибкие, сверкающие, – и по которым ничто другое не может продвигаться, скользить, бегать, катиться, кроме длинных, быстрых и страшных чудовищ, громыхающих и скрежещущих, порой стонущих, вопящих и свистящих, собранных из самых крупных, тяжелых и сложных кузовных компонентов – обволакиваемых клубами пара и дыма, более густыми в холодную пору, вроде тех, что валят из ноздрей почтовых лошадей.

 

                Место громоздких и неповоротливых усилий, где ничто не дается без изрядных трудностей разгона, маневрирования и хода, без кузничного и громового грохота, скрежетов, срывов: ничего легкого, гладкого, чистого – по крайней мере, пока не электрифицировали сеть; где звякают и каждую секунду грозят разбиться вдребезги стекла, посудные шкафы, капающие фаянсовые умывальники и смрадные унитазы, тележки, передвижные этажерки с сэндвичами, шкафчики с провиантом, ламповые, где подготовляются, пеленаются, распеленаются, подчищаются и грязнотой промасленных тряпок подтираются пропотевшие фонари, сигнальные огни, светильники, мигающие чудесные  семицветные звезды – вплоть до будки начальника станции, этого раздражительного уличного мальчишки:

 

                Так выглядит В О К З А Л – с его кошачьими усами[3].

 

 

ВИНО

 

 

                Разница между стаканом воды и вина такая же, что между полотняным и кожаным фартуком.

                Общее в коже и вине – танин.

                Но в них есть и другого рода глубокие сходства: от конюшни, как от дубильни –  рукой подать до погреба.

                Не из-под земли извлекают вино, но в каком-то смысле, таки из подземелья – погреба.

 

                Продукт человеческого терпения – терпения без высокой в нем активности – сосредоточенного на сладковатой, мутной, нетонической мякоти неопределенного цвета.

                Путем ее погребения и вымачивания в темноте и сырости погребов, подземелий, подвалов, получают жидкость, обладающую совсем противоположными свойствами: настоящий рубин.

                И еще два слова о такого рода (перерабатывающей) промышленности, где материал помещается в правильное место, в правильной среде... и остается ждать[4].

                Своего рода старение тканей.

                Вино и кожа – примерно одного возраста.

                Взрослые (и уже почти стареющие).

 

                У обоих – одна природа: средняя броня.

                Оба усыпляют члены почти одинаково. Медленно. Попутно, вызволяя душу (?). И от каждого нужна доля какой-то толщины.

                У водки и стали другая закалка: к тому же, обе бесцветные. И требуется их меньше.

               

                Рука вливает в дно желудка холодную лужицу, из которой моментально восстает нечто вроде слуги, роль которого – закрыть все окна, погрузить дом во тьму и  включить свет.

                Оставить хозяина взаперти, наедине с его воображением.

                Звук последней хлопнувшей двери продолжает в нем бесконечно раздаваться, и с этого момента любитель красного вина ходит по миру, как по гулкому помещению, стены которого в унисон вторили бы его шагам,

                Где металлические столбы скручиваются подобно стебельку вьюнка от одного его дыхания, где всё его приветствует, раздается рукоплесканиями и ответными шагами, жестами, дыханием.

                Одобрение вещей, обвивающих его со всех сторон, утяжеляет ему члены. – Как ветвь виноградной лозы вокруг шеста, так пьяный вокруг уличного фонаря, и наоборот. Не исключено, что рост вьющихся растений сопровождается такого же рода упоением.

               

                Нехитрая вещь – вино. А ведь пламя его полыхает во множестве тел по всему городу.

                Скорее пляшет, нежели светится. Заставляет плясать, нежели ожигает или палит.

                Превращает членистые тела в подобия паяцев, марионеток, кукол.

                Горячо промывает органы, особенно оживляя язык.

 

                Как во всякой вещи, в вине есть свой секрет: но секрет свой вино не хранит, так что можно его заставить проговориться: для этого достаточно его любить, выпить – пропустить его в нас. Тут оно и заговорит.

                Доверчиво заговорит.

                А вот вода умеет хранить свой секрет; во всяком случае, его гораздо труднее раскрыть и постичь.      

                 

               

 

 

ЯЩЕРИЦА

 

 

 

 

краткое Содержание

Сие сжатое, почти черновое писание дает, быть может, представление о том, как сознание вырабатывает иноска-зательные формы и произвольно затем употребляет.

Сначала предмет обнаруживает несколько своих характерных черт, после чего, в силу самостоятельного подвига духа, они видоизменяются и сплетаются в сторону темы, которая, едва обозначившись, тут же дает повод к краткому рассуждению апарте – откуда, как нечто совершенно очевидное следует отвлеченная тема, в ходе (к концу) формулировки которой предмет сам по себе исчезает[5].  

 

 

                Когда в стене предыстории – торцевой стене сада – образуется трещина[6] (имеется в виду сад нынешних поколений – отца и сына[7]), из нее тут же выглядывает небольшое, изящно нарисованное подобие китайских драконов – порывистое, но, как известно, совершенно безобидное животное, потому и столь нам симпатичное. Шедевр доисторического ювелирного искусства, нечто среднее между зеленью бронзы и чернью ртути, лишь брюшко которого текуче, и вздувается наподобие капли жидкого металла. Ничего себе! Пресмыкающееся на лапках! Прогресс или вырождение?

 

                Стена эта, стало быть, не ахти как надежно нас огораживает. Как бы мы ни держались взаперти, продолжаем оставаться во власти внешнего мира, который бросает  – подсовывает нам под дверь этот небольшой стилет. Одновременно, как угрозу и злую шутку.

                Игрушечный стилет, пронизывающий сознание, причудливо – нелепо – извивающийся.

               

                Резкая остановка. На самом горячем камне. – Засада? Запрограммированный отдых? А – затянулся. Воспользуемся случаем и переменим угол зрения.

 

                Недаром ЯЩЕРИЦА в мире слов наделена зигзагообразным z и окончанием, как в словах: лукавица, ленивица, скиталица, пьяница, упрямица. То появится, то исчезнет, то вновь покажется. Ни в коем случае не станет с нами фамильярничать. Вечно слегка потерянная, ищущая втихомолку свой путь. Все это далеко от вкрадчивой фамильярности. И – язвительности. Никакого злого умысла: полное отсутствие знаков взаимопонимания с человеком.

                Подобие проворного игрушечного локомотива на ножках. Миниатюрный состав, или точнее серия поспешных доводов в стиле гризайли[8], на первый взгляд, слегка чудовищных: привычных и странноватых вместе, движущийся с поспешностью, гибельной у механических игрушек с такими же как у них короткими маршрутами, но благодаря большей поворотливости и меньшему упрямству, избегающий фронтальных столкновений с мебелью, стенами. Наоборот, тихому и юркому животному всегда удается – как только кончился порох, аргументы, диалектический заряд – скрыться в щель или трещину каменного сооружения, на котором оно совершило пробег.

                Бывает, меж пальцев она оставляет нам кончик хвоста.

                …Обыкновенная хроматическая гамма? Арпеджио? – В итоге, приятный сюрприз, даже если ящерица поначалу слегка заставляет нас вздрогнуть. Но мы не побоимся вернуться к этому камню.

               

                Или же мы замечаем ее вдруг: неподвижная, она приникла к стене.

                В одном ее силуэте тогда проглядывает нечто страшноватое: слишком броский профиль, напоминающий дракона, или – стилет.

                Но – вскоре успокаиваемся: вовсе не на нас намагничена (как змеи). – Ящерица охотнее птиц дает нам себя разглядеть: для нее вполне естественно остановиться на самом горячем камне... Колебание? Волнение? Оцепенение? Капуанская нега? Засада?

 

                Ящерица – враг приземлившейся мухи! Нельзя сказать, что ящерица и "мухи не обидит", поскольку она ими питается. Надо же чем-то кормиться маленькой яйценосной безделушке, вынужденной самой заботиться о продлении себя. Как если бы,  например, подсвечник или какая-нибудь бронза на каминной полке доктора позволила бы себе спазму, выказала бы секундную специфическую судорогу. Тут  ящерица и выбрасывает свой язык, словно пламя.[9] Но не огонь, не пламень выходит у нее изо рта, а подлинный язык, длинный и раздвоенный, так же молниеносно выпускаемый, как втягиваемый назад – весь трепещущий от чувства собственной отваги. А чем объяснить их пристрастие к поверхностям садовых стен? Никак ослепительной белизной этих своеобразных пляжей, призывающих муху к посадке, где ящерица ее и поджидает, цепляя кончиком остроконечного языка.

                Итак, ЯЩЕРИЦА подразумевает стену или такой же белизны камень. Ярко освещенный и горячий.

                И на этой поверхности щель, через которую она сообщается (коротко говоря...) с предысторией, и через которую ящерица улизывает (вынужден придумать слово[10]...).

 

                Вот, значит, каковы  (ибо нельзя слишком глубоко вдаваться в детали) – вот, стало быть, те необходимые и достаточные основания…, на деле – вот как надо расположить вещи, чтобы наверняка предстала перед нами ящерица.

 

                Первое – стена с блестящей, раскаленной солнцем поверхностью. Второе – трещина, через которую эта поверхность сообщается с тенью и прохладой, царящей внутри нее или за ней. Прибавим муху, приземлившуюся как бы в знак того, что ничего не грозит на горизонте... Из этой щели, на этой поверхности, появится ящерица (тут же проглатывая муху).

 

                А теперь, почему бы не показать себя порядочным, хотя бы задним числом? Почему не попробовать разобраться? Зачем ограничиваться стихотворением – ловушкой для читателя и для меня самого? Так ли мне это важно – оставить после себя стихотворение-ловушку? А не лучше ли было бы на шаг-два продвинуть мое сознание? Чему больше подобна эта сверкающая поверхность камня или стены, как не странице, освещенной и добела раскаленной безудержным желанием записать наблюдение. Так вот, значит, как преобразуются вещи. 

 

                Должны быть обеспечены три условия:

                Страница бумаги, освещенная и добела накаленная безудержным желанием записать наблюдение. Пропасть, через которую она сообщается с тьмой и прохладой, царящей в недрах духа. Прибавим сюда одно или несколько слов. На этой странице, из этой пропасти... может предстать (тут же глотая все предыдущие слова)... лишь небольшой состав серых[11] мыслей, стремительно и охотно влезающих в туннели сознания.

 

  

 

РАДИО

 

 

                В этом лакированном ящичке нет ничего выдающегося, кроме кнопки, которую нужно повернуть до ближайшего щелчка, чтобы вновь внутри него тускло загорелось множество крохотных алюминиевых небоскребов и стали раздаваться дикие крики, соперничающие между собой в попытках овладеть нашим вниманием.

                Небольшой аппарат поразительной избирательности! О, как удачно мы себе усилили слух! А для чего? Для того чтобы без конца вливать в нас обиду беспардонных похабств.

                Всю навозную жижу мировой белиберды.

                Что же в этом плохого, скажете вы! Навоз полагается выносить и расстилать на солнце: такого рода ливень иногда удобряет...

                Однако поспешим вернуться к ящику, дабы определиться с ним раз и навсегда.

                С каких-то пор – обязательный в каждом доме, в самом центре салона с открытыми настежь окнами – мурлычущий, весь сияющий – наш второй, чуть меньших размеров мусорный ящик.

 

 

ЭСКИЗ[12] РЫБЫ

 

(Ралли c Рыбами)

 

                Как – тысяча рельсов под локомотивом, тысяча штрихов или  телеграфных знаков Морзе, тысяча полых тире в партитуре шарманки  – рыбы несутся друг за другом и уносятся – следуют и наследуют одна от другой – по прямой линии; речь идет о вещах, не подлежащих изложению, ибо сами о себе вещающих – будучи вещами столь схематическими и безостановочными.

                Однако...

 

 

(Верчун[13])

               

                Верчун –, рыба толщиной в оконную ставню[14] –, порой вертится, как ставня на петлях –, порой, кажется, что вопит (но один вид его рта оглушает).

 

(Китайские Рыбы)

 

                Есть рыбы китайские; на кинг-чарльза смахивающие; в кимоно – с широкими рукавами.

                Но... ВОТ ОНА!

 

(В погоне за истой Рыбой)

 

                …Основная ее черта: она так победоносно профилирована, так безупречно по команде равняйсь вобрала в себя члены для передвижений в среде – среде густой, – что кажется будто тело в ней чувствует себя вполне комфортно, вольно резвится, не испытывая ни тени стеснения.

                Но тогда почему выражение лица ее так трагически противоречит телу?

                – В нем затаилась тревога.

 

                Тут-то мы и начинаем догадываться, что рыба охвачена ужасом при виде того, что саму себя сделала безрукой. И что для хватания у нее лишь одна пасть (способна ли она хотя бы выплевывать?)

                Подобно карманщику, который настолько связал бы себя по рукам и ногам, что невозможно было бы далее отправлять ремесло. 

 

                Победоносно-впустую окутанная, раскутанная. Победоносно-впустую профилированная, гладкая, проворная. Победоносно-впустую проникающая, округлая, промасленная.

                Узница собственной смазки и стали.

                Рыба – механическая деталь (вал, поршень, челнок), приносящая с собой в среду, где ей назначено действовать, одновременно сталь и смазку, твердость и чувственность, отвагу и побег, влагание и вынимание.

 

                Но тогда почему это выражение тревоги?

                Имею ли я хотя бы право об этом говорить? – Без сомнения, поскольку страх в этом знаке так недвусмысленно о себе заявляет.

                ... Но это – лишь когда рыба останавливается или замедляет. И тут, возможно, кроется важное указание... Тут-то мы, возможно, и постигнем что-то важное насчет значения таких знаков для нас самих... Или вы скажете, что не в этом существенное в рыбе...? Но – надо подбирать добро, которое нам выпадает! ...Полноте! Вернемтесь к рыбе.

 

                Так почему же я пишу "впустую", когда "победоносно" начинает замедлять (но впустую, здесь – без тени сомнения).

                Круглый глаз – фасный, не профильный – придает... Словно люк, мишень, слабость, огромное уязвимое место... О, можем ли мы простить это природе?

                Слабое место с выкаченным глазом.

                Снаряд! Смятенная торпеда (как только замедляет скорость). С огромным, как мишень, уязвимым местом: выпяченным глазом...

 

                Точно атлет-коротышка в трико с золотиной, пойманная рыба выказывает поразительную силу, норовит выскользнуть из рук и вынуждает воздевать ее в воздух – благодаря живости и крайней силе реакций, целеустремленности к побегу – несмотря на кольчугу – ведь, она промаслена, смазана...

               

                Трико из монеток, подобных цветку лунника[15] (но голубоватых); изношенных, истертых (особенно, с одной стороны); безупречно собранных в единый корпус в виде кошелька, отдающего себе отчет, что ему любой ценой надо от нас ускользнуть!

 

                Так, рыба в моем воображении образует нечто среднее между кошельком для мелочи и одетыми в шелк, икрами ног (имея в виду ее мускулистость).

 

                Отныне мы уполномочены называть кошелек чулком шелковым, а не шерстяным[16], потому как он блестящ, мускулист и норовит ускользнуть, как из рук, так и из кармана.

 

                Вот как выглядит рыба, выгнув которую можно определить метод сборки и стыковки чешуи... Вплоть до поломки.

 

                (Отпавшие чешуйки – голубоватые "монетки-папы", имеющие ход под водой...

                А вот на улицах, вокруг Биржи[17] – какая тишь под унылым поверхностным плеском!)...

                (Когда чешуя отпадает – начинает вонять, рыбой; так и от жилистых челюстей...)

 

                Но до этого – эти поразительные удары хвостом! Как колотушкой. И у нее... Ой! Особенно у нее – голова! Голова, без сомнения![18] Голова, так мало отличающаяся от нашей!

                Жабры на шее напоминают известный тип ставень – сухие, как из бумаги или бристольского картона. Ставни, жалюзи из красного бристоля, кровоточащего...

                Однако, полно!

 

                Под брюшком у некоторых видов рыб – мало разницы со спинкой. У других (и это нам нравится меньше) – совсем мягко, хрупко, квело, уязвимо. Как дефект брони. Тут же располагаются кишки, как в корзине дирижабля – откуда они вскоре смогут провисать, как гайдропы...

                Ненадежный мешок...

                Но, ах! Не будем!.. В доме висельника не вспоминают о веревке!

 

 

 

 

ПАУК

 

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ В ВИДЕ КУРАНТЫ ИЗЛОЖЕНИЕ (ТЕМА САРАБАНДЫ)

КУРАНТА В ОБРАТНОМ НАПРАВЛЕНИИ (ПОДТВЕРЖДЕНИЕ)

САРАБАНДА ПО ОКОНЧАНИИ СПЛЕТЕНИЯ ПАУТИНЫ (ЖИГА ЛЕТАЮЩИХ ВОКРУГ НАСЕКОМЫХ)

ФУГА[19] – В ПОРЯДКЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

                               

 

                Да, я знаю... (потому ли, что когда-то сам имел случай размотать ее из себя, – или это мне было преподано с началами всякой науки?), что паук из себя самого испускает нить, из собственной слюны плетет паутину... потому-то и лапки его так отдалены друг от друга и отдельны, походка – осторожна, что ему назначено впредь ее межевать: пробегать взад вперед, во всех направлениях собственное слюнявое сооружение, не разрушая его при этом и не путаясь в нем – когда все другие, не осведомленные насекомые застревают в нем тем безвыходнее, чем отчаяннее их порывы и пируэты к побегу.

                Но сначала попробуем разобраться в его образе действий.

                Самонадеянный ли это скачок в пустоту, или опускание, не отпуская нити рассуждения, с тем, чтобы можно было, далее, неоднократно возвращаться в отправную точку разными путями, проходя всем телом по всем намеченным и  протянутым прямым: прядильня и тканье, одновременно.

                Откуда и объяснение задуманной им паутины через самого себя:

 

                "ЖИВУ ОДНОЙ СЛЮНОЙ СЛОВ, БРОШЕННЫХ НА ВОЗДУХ, ОДНАКО КАНОНИЧЕСКИ[20], ТЕРПЕЛИВО СПЛЕТЕННЫХ – БЕЗ ПРОЧЕГО ПОВОДА, КРОМЕ ЖАЖДЫ ЧИТАТЕЛЕЙ".

 

                По поводу него – следуя его примеру – мне надобно  теперь забросить фразы, одновременно довольно смелые, и исключительно мои, но достаточно прочные, и поступь выработать как можно более легкую, чтобы тело мое, опираясь на них, но не обрывая, могло бы придумывать, закидывать еще другие фразы, во всех направлениях – включая обратное, чтобы мое рукоделье было соткано столь безупречно, что чрево[21] мое могло бы затаиться и покоиться в нем, и я бы мог зазывать сюда мои жертвы – вас, читатели – Вас, внимание моих читателей – чтобы затем, ни словом с вами не обмолвившись, вами же отобедать (что и называется "славой"...)

                Так, вот я – широкими шагами нагрянувший вдруг на вас из угла комнаты[22], на Вас – внимание моих читателей, попавшееся в западню моего слюнявого рукоделия, и – что не наименее забавный момент игры: именно тут я Вас колю и усыпляю!

 

 

/………../

 

 

                Много позже паутина, к тому времени мною покинутая, блистая росой, накрахмаленная пылью, станет совсем по-иному привлекательной...  

                Пока, наконец – чудовищно или гротескно – не наденется на любопытствующего в кустах, чердачных закоулках – энтузиаста, который в сердцах выразится, но так и останется ею покрытым.

                И настанет конец...

                Но – тьфу!

                Этот отвратительный апофеоз, достигнутый ценой разрухи моего сочинения, не оставит в моей памяти ни гордости, ни печали, ибо (будучи функцией одного моего тела и его аппетита), что до меня – то моя мощь пребывает!

                И тогда, не мешкая – чтоб испытать ее вновь, я убегу отсюда...

 

 

 

 

ЛАСТОЧКИ

ИЛИ

В СТИЛЕ ЛАСТОЧЕК

(НАЛЕТЫ)

 

 

 

                Каждая ласточка от природы непрестанно бросается – безошибочно упражняется подписывать небеса.

 

                Острое перо, обмакнутое в темно-синие чернила – ты пишешься легко!

                Даже если не остается следа...

                Или только в памяти – воспоминание о безудержном порыве, чудном стихотворении,

                С крутыми поворотами, разворотами, стремительными скольжениями на крыльях, ускорениями, разгонами, акульим плаваньем. 

                О, я наизусть знаю это причудливое стихотворение! но не дам ему долее самому выражаться.

                Вот слова – мне надо их произнести. 

                (Быстро, проглатывая слова по мере выговаривания).

                Ласточка: прекрасное слово; гораздо удачнее воронка, инстинктивно отвергаемого.

                Ласточка – ласкательная, как сама ласка: ластится долу, перекувыркивается – вольное плаванье на спине.

                Барышня ошалелая: преследуемая/преследующая, в вечном побеге/погоне – пронзительно крича.

 

                Робкая стрела (стрела без стержня), и тем более стремительная и прожорливая – дрожь пробегает тебя, когда ты садишься, подмаргивая крылом.

                Неповоротливая ласточка, когда с краю крыши или провода ты норовишь упасть, тут же вновь взлетаешь!

                Увертываешься, лишь бы не пасть

                (как моя фраза).

                А потом – не забывая о гнезде под балкой крыши, где пищат слова: голодное семейство небольших головастых слов с раскрытым клювом и выпяченными глазами  –

                Снова садишься на провод, где ты призвана создавать численный перевес.

                (Не спеша, с красной строки).

 

                Число их – на фоне светлого неба – разборчиво, как ноты на нотоносце: равномерно распределено на одной-двух строках. Что бы оно могло значить?

                Не их ли это нотация гимна? (Что было бы не ахти как оригинально).

                Текст их закона? (Ах, то был бы мой закон!)

                Неисчислимые в небе – по команде или с вопросом они воротятся на борт.

                Но – что за волнение разом вдруг их уносит?

                Все опрометью бросаются неизвестно куда.

                Они непогрешимы.

                Каждый из их налетов – как ни были они различны, ни опасны, лишь подтверждает им это.

                Но, ни одна из них не способна в это поверить, ни запомнить; и все они лишь продолжают без конца упражняться.

                Каждая, опрометью кидаясь в пространство, на подписание пространства тратит больше всего времени.

 

                Стрелы пламени (спиртного) – синие пламена.

                Одиночные, самовольно далеко забегающие – стремглав и причудливей стрелы. 

                Управляемы ли они изнутри себя, благодаря небольшой грелке с неистощимым в ней запасом спирта?

                Через эту небольшую грелку – душу и волю, что в них?

                Или же на расстоянии – через род?

                Попеременно рассеиваемые и порождаемые на проводах этим любопытным родовым троллейбусом-фантомом.

 

                Во всяком случае, это – то пламя, те стрелы, которых мы ближе всего; которые почти присутствуют в нас – наши.

                Ласточки выделывают в небе то, на что мы не способны и можем лишь об этом мечтать, иметь какое-то представление.

                Более гибкие, чем наша душа и более жесткие, они, порой, подобны ей – подобны нашему стремлению.

                Но ласточки не только это, не только идеи или адресованные нам жесты: осторожно!

                В мире животных, они больше всех других напоминают пламя, стрелу.

                Стрелу – нами и вовсе не нами запускаемую: довольно, иллюзий!

                Что было бы, если мы должны были бы делать то же, что они!

                Ласточки ставят нас, повергают – в роль зрителей.

               

                Венецианская маска[23], или скорее, азиатская.

                Раскосые глаза, рты до ушей. Как рассеченные саблей – саблей скорости.

                Каски и костюмы: комбинезоны, в которых очки занимают самое видное место; все остальное, исходя отсюда, вытягивается в сторону висков, ушей – и вплоть до кончиков крыльев!

                Окажем же ласточкам чуть больше человеколюбия; внимания к ним, уважения, серьеза.

                А не в том ли, именно, их отдаленность от нас, их разница с нами, что то, что их наиболее с нами сближает – чудовищно притесняется, насилуется другим их родством – родством с абстрактными символами: пламя, стрела?

                Родство, которого нам удалось избежать, благодаря превосходству, особой способности в нас.

                А вот, вероятно, что в их условиях существования, поистине чудовищно: они никогда не раздеваются, не разгримировываются!

                Согласитесь! Докатиться до такого ничтожества принуждает их к этим растяжениям, гримасам. Затянуть себя этак в корсет – без возможности вернуться в какое-то другое состояние... Ой, бедняжки!

 

                Жестокий спорт!

                Не только погоня одна за другой, но и спорт.

                Две ласточки, летящие бок обок, создают рельсы, визжащие, особенно на поворотах.

                Но чаще всего они гонятся вереницами одна за другой.

                Соревнование их возбуждает.

 

                Однако, очевидно, они охотно залетают и в самые высшие пласты атмосферы – где спокойнее летать одним.

                При этом чувствительные к музыке сфер, ласточки тут же отключают свой пищевой режим.

                Безучастные, праздные (тут уже нет насекомых); плюя на все и на вся, забавы ради разыгрывают нерешительность.

                Вскоре, после наступления ночи – полумертвые от усталости устраиваются на отдых под крышами и навесами.

                Страшно мне напоминают электрические вагонетки, расставленные (я это видел у самого поэтического из моих дружков) на этажерках, чуть ли не до потолка.

                Там-то они и вздрагивают во сне на рассвете.

 

                Круги – чуть не сказал "вольтаические"[24], – описываемые ласточками: какое несчастье, доиграться до такого!

                Счастье-несчастье ласточек. Я их уже называл "бедняжками": а почему?

                Счастье/несчастье – не связано ли оно с их жестокостью?

                А значит ли жестокость – счастье-несчастье?

 

                Иногда, садясь – тяжело дышат.

                И вновь ими овладевает отчаяние.

                Ждут неизвестно чего – с выкаченными глазами.

 

                Давайте же, ласточки!

                Неситесь во весь дух,

                Вопреки вероломной случайности,

                Мирясь с неизбежностью.

 

                Что знаем, и чего не знаем...

                Хищные, пронзительно кричащие на рассвете – ласточки.

                Возбужденные колокольным звоном монастыря невежествующих (людей).

               

                Вновь слышны городские и деревенские звуки. Невинные просыпаются – первыми встают. Они одни – до какого-то часа. Включают краны – вода журчит и утекает; заводят моторы, заставляют реветь локомотивы, а между тем – птицы воркуют в прохладе нового дня.

                Лишь позже – когда газетные крикуны, автомобили, разбросавшие свертки у парадных дверей адресатов, почтальоны, сортирующие телеграммы подготовят им почву – проснутся убийцы и хозяева; протрут глаза, подумают: "Где же мы остановились?" – и снова начнут свое гнусное хищническое дело.

 

Возгласы в вышних!

Ласточки – во всю прыть!

Освистайте случайность вероломную!

Ласточки, давайте же!

Ошикайте!

Мирясь с неизбежностью.

 

Прибавьте шагу!

Усильте крики!

Мчитесь, грабьте насекомых небес!

Травите ничтожные жизни,

Страшите их криками!

 

Травите слова ничтожные,

Глотайте строчные буквы,

Небесную очищайте лазурь!

Взывайте, ласточки!

Рассеиваясь в небесах,

Уходя, наконец, с этой страницы,

Бегите, одна за другой, пронзительно крича!

 

                Вот каков в стиле ласточек смысл – на мой взгляд – их неисправимых налетов.

 

 

-------------------------------

 

 

 

 

                Отрывки датируются:

 

 

                Просинь зимой – 1932

                Омела – 1941

                Вокзал – 1943

                Вино – 1943-46

                Ящерица – 1945-47

                Радио – 1946

                Эскиз рыбы – 1947

                Паук – 1942-48

                Ласточки – 1951-56

 



[1]               Сапата: "дорогостоящий подарок, преподносимый под видом другого, гораздо более скромного, например, фрукта, в котором скрыт бриллиант; так делают в Италии, Испании"; такими, видимо, являются в глазах автора подарки, делаемые им читателю в своих невзрачных, на первый взгляд – без ямбов, ни тени романтики – стихах. Текст датируется 1935 г., и был опубликован в "Proêmes" в 1948.

[2]           У слова humeur– два значения: настроение и – влага (в организме). Созвучны также на французском слова лить (о дожде) и плакать: pleurer, pleuvoir.

[3]           Архитектура стандартных французских вокзалов: центральный корпус с вытянутыми по обе стороны более низкими флигелями-усами.

[4]               Возможный намек автора на свое "терпеливое" творчество: каждый из 63 текстов сборника потребовал многолетних "отстаиваний", ухаживаний, доработок. Перевожу "промышленностью" современное значение французского industrie, устаревший смысл которого, всегда присутствующий у Понжа: умение, мастерство.

[5]           "Исчезновение предмета" – у Понжа, переходный момент от вещи к слову.

[6]           Lézarde("трещина") родственно с lézard ("ящерица").

[7]           Ссылка на детство поэта.

[8]               ГРИЗАЙЛЬ (франц. grisaille от gris – серый), вид живописи (преимущественно декоративной), выполняемой в разных оттенках какого-либо одного цвета (чаще серого).

[9]               Согласно комментатору французского издания "Плеяды" – это возможная ссылка на "Деяния апостолов", 2.3: "И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать".

[10]          Понж использует здесь неологизм, однако, гораздо более далекий от всего известного во французском, чем моя незасвидетельствованная в русском  несовершенная форма глагола, и где, как в "улизнуть", проглядывает  – в глазах критиков и комментаторов, расспросивших об этом автора и получивших утвердительный ответ – намек на слюну, лизание. Данное место, непосредственно следующее за пассажем об "огненных языках", являет случай, где "святой дух литературы", не найдя нужного выражения на языке оригинала, вынужден прибегнуть к неологизму, а в языке перевода оно присутствует в почти готовом виде.

[11]             Ссылка на гризайль выше. Слово grisпо-французски означает также "пьяный".

[12]             Текст явно написан как набросок, как нечто по существу незаконченное; неуловимость предмета, непредсказуемость движений, труднодоступность водной среды.

[13]          Tournoie, авторская феминизация tournoi – турнира, где присутствует идея, не столь вращения, как маятникового или обратно поступательного движения.

[14]             В сборнике сразу после "Рыбы" идет "Ставня". Все 63 текста сборника – из которых здесь приводятся 9 (столько же было переведено в №5 "Мостов") – отсылают друг к другу той или иной из освещенных тем, использованным словом, образом, предметом.

[15]             У Понжа "монетки-папы" – одно из наименований лунника на фр.

[16]             Шерстяной чулок, по фр. – синоним "сбережений".

[17]             По-французски слово означает также – "кошелек", "мошна".

[18]          Возможный намек на декартовское "радикальное сомнение".

[19]          Фуга, по-французски также – побег. Все это вступление отсылает к танцам, популярным в эпоху Баха, Рамо, особенно Понжем ценимых.

[20]             Вариант: БРЫЖЕЕЧНО.

[21]             У Понжа два варианта: созвучные panse – чрево (что перекликается с темой "брыжейки" пред. прим.)  и pensée – мысль.

[22]          Понж играет со значениями слова pièce: "комната", но и "вещь", как произведение.

[23]          Французское обозначение черной полумаски.

[24]             Возможный намек на электрические игрушечные железные дороги, упомянутые выше, но скорее  – на ходовое значение нарицательного volte: уловка, увертка. 

Дополнительная информация