Анатолий Либерман

Литературный  обзор

 

 

  Русские евреи в Америке. Книга 7. Редактор-составитель  Эрнст Зальцберг. Торонто – Санкт-Петербург: Гиперион,   2013. 255 с.

 

    Лейтмотив многих статей этого выпуска узнаваем: были смелые, достойные, талантливые люди, забытые намертво (вдумаемся во внутреннюю форму этого страшного наречия) или известные сейчас только историкам, которых тоже мало кто читает. Зальцберг неутомимо выискивает авторов и героев своих сборников, пишет исследования сам (его излюбленные темы – ранние колонисты и музыка), переводит статьи с английского на русский, редактирует присланное и добавляет комментарий. Как обычно, выясняется, что оба понятия – евреи и Америка – растяжимы. Кое-кто переходил в христианство и для религиозной общины переставал быть евреем (хотя гены не заменишь), кое-кто делил обе Америки с другими странами.

     О том, что после погромов на юге России тысячи евреев бежали за океан в поисках человеческой жизни, знают все. Мальчик Мотл и его потомки достигли высот, которые видны с любой точки. Большинство осело в Нью-Йорке, но Нью-Йорком свет клином не сошелся. Еще в 1870-х годах началось движение за выезд евреев в Америку с тем, чтобы стать там свободными фермерами. Одно такое движение связано с историей «Ам олам» (публикация Эрнста Зальцберга). Из воспоминаний: «Мы думали, что, возможно, нам даже удастся создать там еврейский штат наподобие мормонского штата Юта. ... В Одессе было несколько кружков Ам олам (Вечный народ), и я был руководителем одного из них. Вспоминаю, что, когда говорил о счастье быть хлебопашцем, Менаше Маргулис, присутствовавший на собрании, спросил, пробовал ли я хоть раз загрузить соломой телегу. В деревне я никогда не был, но все-таки ответил: ‘Нет ничего, что не преодолевалось бы трудом’» (с. 11).   

     Почти никто из будущих эмигрантов не имел навыков сельскохозяйственного труда. Тем не менее? в 1881 году в Луизиане была основана первая колония; за ней последовали другие. Все они оказались недолговечными: нехватало материальной поддержки международных организаций, выделенные участки не сулили хороших урожаев даже в годы без катастроф и засух, учиться было не у кого, а авантюристы находились всегда. Но один из основателей движения так и остался на отвоеванном им клочке земли. Рассказывает человек, встретившийся со Шнеуром Балье уже после войны: «Своими руками на своей земле он рубил лес, вел хозяйство, растил сыновей и дочерей, которые со временем уходили в город. Его жена умерла несколько лет тому назад. Старец, приближающийся к девяноста годам, остался один на ферме. Он держал несколько сот кур, сам себе готовил и не хотел расстаться с этим уголком, в который вложил столько труда за эти 65 лет. Когда-то Балье был не согласен с М. Лилиенблюмом в том, что работать на земле нужно в Эрец-Израэль. Прошли десятилетия. И вот этот человек, единственный из оставшихся в живых представитель движения, стал не только верным сионистом, но также и членом американской партии ‘Поалей Цион’. Его голова была занята тем, как завещать свой капитал Израилю» (с. 17-18).

     В Аргентине существовала колония «Маурисио» (публикация Эдгардо Заблоцки). Она была детищем умершего в 1896 году Мориса де Гирша. Заслуживают внимания слова барона: «Я решительно против старой системы пожертвований, которая плодит еще больше нищих, и считаю, что главной задачей филантропии является создание человека, способного добиться успеха и стать полезным членом общества» (с. 25). Того же мнения придерживались многие состоятельные англичане, издевавшиеся над усилиями дам-благотворительниц, и были, наверно, правы, хотя и согреть девочку, продающую на улице спички и замерзающую в декабрьскую ночь, тоже не лишне, и наслышаны мы о людях, которые посвятили жизнь освобождению трудящихся (всех сразу), а с нищенкой говорили, как гоголевский Иван Иванович. Впрочем, мысль, что голодному человеку нужна не рыба, а удочка (правда, его всё же рекомендуется сначала накормить), разделяется ныне всеми. Колония «Маурисио» просуществовала более двух десятилетий. Ее распад был ускорен экономическим кризисом, и, как обычно, дети преуспевших колонистов рвались в город. «Мы сеяли пшеницу, а пожинали докторов»,  – говорили поселенцы. Читать эти страницы грустно, но потомки тех новоселов не сгинули и стали свободными людьми в свободном мире. Если бы они не покинули насиженные места, их бы ждали новые погромы, революция и гитлеровское нашествие.

     Когда автор выбирает героя, он ему неизбежно сочувствует и вызывает ответную реакцию у читателя. Если рассказ о сыщике, надеешься, что злоумышленника поймают и изобличат, а если о преступнике, невольно радуешься, что ему удалось избежать погони. Таковы законы литературы. В жизни всё не так, в жизни всё иначе. Илья Куксин написал для этого выпуска два очерка. Первый - об Эмме Гольдман, знаменитой анархистке и деятельнице прогрессивной даже по меркам нашего раскрепощенного времени. Великой женщиной называют ее как историки, так и Куксин. Она и вправду была титаном: ее искренность и бесстрашие поражают. Пробившись из нищеты, став несравненным оратором, она всё делала, движимая своими убеждениями: благославляла бомбометателей, с хлыстом нападала на оратора, чье мнение она не могла принять, а потом отказалась от индивидуального террора, сражалась против участия США в Первой мировой войне, осудила большевиков, но горячо поддержала республиканцев в Испании и превратилась в объект едва ли не поклонения тысяч американцев.

     Незаурядность Эммы Гольдман сомнения не вызывает. Я только не могу решить, всегда ли означает политическая деятельность во имя усвоенного идеала величие. Были Бакунин и Кропоткин великими людьми? Был ли великим Чернышевский, не только выдержавший гражданскую казнь, но и отказавшийся просить о помиловании? А Ленин? (Предположим, что его бы арестовали в полумифическом шалаше  «ищейки Временного правительства» и даже расстреляли, и он бы остался вождем самой левой партии и политическим журналистом крайне догматического толка.) Не всегда легко отличить подвиг от подвижничества. Например, пьянство губит людей. Американка Керри Нейшн (1846-1911) ходила по кабакам (барам) с топориком и громила там всё подряд, включая бутылки. Она тоже прославилась как страстный оратор и пользовалась немалым успехом. Верная своим радикальным взглядам, она одобрила убийство президента Маккинли, так как подозревала его в склонности к алкоголизму. Была она великой женщиной? Список можно продолжить: Роза Люксембург, Клара Цеткин, Долорес Ибаррури...

     Второй герой Куксина, Джозеф Ротблат, менее спорен (даже, наверно, и вовсе бесспорен). Выдающийся физик, он участвовал в создании атомной бомбы и, увидев дело своих рук, пришел в отчаяние – знакомый сюжет. Он и до Хиросимы пытался предотвратить  удар по Японии, а позже годами боролся за запрещение испытаний атомного оружия и за безъядерный мир. Эти идеи не могут не вызывать сочувствия, но и тут не уйти от надоевших вопросов. Трагедия японских городов никогда не будет забыта, а о сотнях тысяч американцев и японцев, которые бы погибли без тех бомб, помнил бы сегодня кто-нибудь? Советские деятели сумели выкрасть американские секреты. Так надо было Западу наращивать свой потенциал? 1961 год. «Джозеф Ротблат неоднократно посещал СССР и РФ, был гостем Академии наук. Он поддерживал дружеские связи с такими известными учеными, как академик А.В. Топчиев [и еще четыре фамилии], и активно выступал за развитие ‘нового мышления’, провозглашенного М.С. Горбачевым» (с. 236). Топчиев приехал в Америку, встретился с советниками Кеннеди и с самим Кеннеди. «Они долго дискутировали по вопросу запрещения наземных испытаний ядерного оружия». Будто функционер Топчиев имел по какому-нибудь вопросу собственное мнение! Но испытания прекратили, и этому нельзя не порадоваться. Жаль только, что лучшие умы Америки верили в «диалог» с Советским Союзом  даже в период холодной войны; Ротблат был одним из них.

     Я начал свой отзыв с того, что многие персонажи сборника  забыты. Среди них, как ни удивительно, М.В. Вишняк (1883-1976; автор статьи о нем Галина Глушанок), когда-то известный всему русскому Зарубежью:«Знаменитый общественный деятель, эсер, депутат и секретарь Учредительного собрания, публицист, один из редакторов журнала ‘Современные записки’, автор трех книг воспоминаний» (с.103). В годы одинокой старости он не интересовал почти никого. Русскоязычные газеты даже не почтили его память некрологами. Великий спорщик, никогда не изменивший своим убеждениям («человек Февраля»), он ушел из жизни, оставив след, почти полностью припорошенный снегом.

     Брайан Горовиц опубликовал и прокомментировал переписку Джейкоба Шиффа (1840-1920) с Германом Розенталем (1843- 1917). В Российской империи (в Курляндии, ныне Латвия) родился только Розенталь. Шифф приехал в Америку из Франкфурта и, разбогатев, пользовался влиянием в верхах. Речь в переписке идет о назначении Розенталя американским консулом в Китае и о гонении на евреев в России, особенно в связи с кишиневским погромом. Шифф не одобрял сионистской идеи, где бы предполагаемая новая родина евреев ни планировалась. Он считал, что эмигрировать евреям надо только в США и расселиться по всей стране, дабы избежать взрыва антисемитизма. («Я не отрицаю, что сионизм может сплотить небольшую часть нашего народа, но только потому, что некоторые сионисты верят в мечты Герцля и других лидеров о том, что Палестина станет безопасным местом, хотя руководители должны были бы знать, что подобное невозможно. Если отрешиться от этой веры и дать понять массам бесперспективность политического сионизма, я боюсь, что от движения, которое затуманило сознание многим, мало что останется», с. 46.) Тот давний и долгий спор решен историей, но в одном смысле Шифф был прав: безопасным местом Палестина не стала. Официальные отношения между корреспондентами со временем переросли в дружеские, но характерно, что обращение дорогой мистер Розенталь не изменилось – никакого панибратства, сделавшегося нормой в наши дни.

     Большое место  в сборнике занимают статьи об искусстве. «Иза Кремер – всемирная знаменитость» – так называется очерк Лоис Барр. Кремер, красавица, популярнейшая певица, триумфально гастролировавшая по всему свету, певшая на идиш даже там, где этот язык был не в чести у властей, звезда первой величины, и всё же забыта! Ее дом был открыт и бедным эмигрантам, и Яше Хейфицу с Пятигорским. Как и Эмму Гольдман, ее недавно вернул из безвестности документальный фильм. И еще один человек, оживший для публики почти случайно. Не будь  композитор и первоклассный пианист Артур Лурье в молодые годы возлюбленным Анны Ахматовой, провалился бы в небытие и он, хотя сейчас его музыку пропагандирует Гидон Кремер (Феликс Розинер. «Пионер музыкального  авангарда: судьба Артура Лурье»). Роман М. Кралина «Артур и Анна» (Томск, 2000) жадно читался всеми, кого интересует подобное сплетение судеб. Лурье был красив и экстравагантен, но И.А. Грэм, сыгравшая выдающуюся роль в жизни Лурье, утверждала, что издевательский портрет композитора, нарисованный в «Полутораглазом стрельце» Бенедикта Лифшица, – клевета и что тот сочинил его в угоду власть имущим. Возможно, портрет – карикатура, недружеский шарж, но черты оригинала в нем угадываются. В 1922 году Лурье уехал в Европу и не вернулся; потом были Париж и бегство от немцев. С 1941 года начался американский период его жизни. Как считают специалисты, главное сочинение Лурье – опера «Арап Петра Великого».

     Забываются громкие имена. Еще меньше шансов выплыть из Леты фигурам скромного масштаба. Поэтому приятно было прочесть очерк Ирины Обуховой-Зелиньской о немыслимой популярности песни Шолома Секунды «Бай мир бисту шейн». В очерке рассказано о композиторе, его шедевре, сочиненном в 1932 году, и о расцвете еврейского театра в США. В качестве приложения  Обухова-Зелиньска восстанавливает историю шлягера «В Кейптаунском порту».

     На обложке сборников «Русские евреи в Америке» изображена знаменитая шагаловская фигура, летящая по воздуху (а под ней – нью-йоркские небоскребы), и имя Шагала часто возникает на их страницах. Есть и в седьмом выпуске статья о нем (Ксения Гамарник. «Театральные работы Шагала в США»). Шагал оформил балеты «Алеко» (на музыку трио Чайковского) и «Жар-птица» Стравинского (автором декораций у Фокина был Головин). Уже вернувшись в Париж, он оформил «Дафниса и Хлою» Равеля; здесь его предшественником у Фокина был Бакст. И костюмы, и задники, созданные Шагалом, изумительны и имели ошеломляющий успех.

     В заключение несколько слов об Осипе Дымове (Готтфрид Кратц. «‘Тени над Гарлемом’ – ‘негритянская’ пьеса Осипа Дымова на немецкой сцене в 1930 г.»),  о котором можно многое прочесть в предыдущих выпусках. Постановка пьесы вызвала грандиозный скандал. Набиравшие силы нацисты усмотрели в тексте (мечта негров иметь свою родину) перелицовку сионистских идей, да и вообще негры – унтерменши. Бойкие молодые люди сорвали представление. В 1933 году главные участники спектакля в Штутгарте были уволены, а Соня Окунь, переводчица пьесы, впоследствии погибла в Аушвице. Сам же Дымов переехал в Америку.

     В книге, как всегда, приведены справки об авторах и редакторах. За ними следует указатель имен латиницей и кириллицей.

 

 

 

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ  ЛИТЕРАТУРА

 

Семен Ицкович. О людях и книгах. Чикаго, 2013. 299 с.

 

 

И личность, и творчество Семена Ицковича заслуживают глубочайшего уважения. В 2013 году ему исполнилось 85 лет. Бывший минчанин, доктор технических наук, он приехал в Америку в 1984 году. В эмиграции он стал политическим обозревателем и рецензентом. Его охотно печатают русскоязычные журналы и газеты в Соединенных Штатах и Европе; его небольшие статьи появляются в печати каждую неделю, и накопились их «гектары». Пример Ицковича – поистине другим наука. Оказывается, можно в пожилом возрасте, попав в новую страну (я полагаю, без свободного владения английским), сменить род занятий, отложить в сторону профессорский диплом, вписаться в новую жизнь и занять в ней видное место. Но, конечно, для такого поворота событий надо обладать многими талантами, волей и оптимизмом, а Ицкович – убежденный оптимист. Например, близкий ему человек рассказывает, что всё устроилось у него наилучшим образом, но исход разрушил семейные связи: старшая сестра и мать живут в Израиле, младшая осталась в Беларуси, брат переехал в Германию, он с женой в США за тысячу верст от сына, старшая внучка – студентка в Чикаго, средний внук поступил в университет в Питсбурге. Ицкович не видит здесь большой беды: разбросала нас судьба, но предоставила свободу выбора (да и американцы живут так же). «А расстояния – это теперь не проблема и при нынешнем развитии средств коммуникаций уже не помеха самому тесному душевному общению» (с. 204).

     Сборник Ицковича проникнут теплотой, потому что в нем собраны под одной обложкой отзывы о ценимых автором людях. Темы определены заглавием: это книги, заслуживающие, чтобы на них обратили внимание, и люди, которых читатели могут знать недостаточно (например, Айн Рэнд) или совсем о них ничего не знают (как тот достойнейший человек, чья семья разбросана по странам и континентам). Близость к эмиграции частично определила выбор Ицковичем его героев. Неудивительно, что еврейская тема занимает особое место в его творчестве. Выделяется Солженицын. Как многие из тех, кого потрясли рассказы и романы Солженицына (включая «Архипелаг Гулаг»), он с горечью пишет о постыдном сочинении «Двести лет вместе». Стать властителем дум антисемитского отребья – какой грустный конец для кумира целой эпохи!  Поводом для размышлений послужили труды Семена Резника и Валерия Каджая об истории евреев в Росии и об истории кровавого навета.

     Есть и статья о книге Эстер Маркиш, вдове Переца Маркиша. Травля этой семьи – кошмар, неподвластный описанию; в бесконечной колонне жертв двигаются по советскому Освенциму-Бухенвальду семьи уничтоженных «врагов народа». «5 марта 1953 года, когда по радио звучали траурные мелодии по случаю смерти Сталина, почтальон приносил Маркишам телеграммы. Каждая начиналась словом ‘Поздравляем!’ Родные и друзья вкладывали в него особый смысл. Вслед за почтальоном могли прийти эмгебешники. На всякий случай наготове был документ – у старшего сына  6 марта день рождения» (с. 170). А в лагерях отбывали сроки молодые люди, герои знаменитого процесса «несостоявшихся убийц товарища Сталина» (его должны были убить из дома с окнами, выходившими на двор!).

     Рядом с мучениками благополучный на первый взгляд Н.С. Рабинович. И впрямь благополучный: не сослан, не убит, многолетний дирижер Ленинградской филармонии. Музыканты от Шостаковича до Рихтера и Кондрашина знали, что носитель такой неудобной фамилии, фамилии из анекдота, был великим музыкантом, крупнейшим дирижером современности, а что знала публика? Ни одного самого скромного звания (хотя бы заслуженный артист Мордовской автономной республики), и даже профессором консерватории он был только «исполняющим обязанности». Зато, добавлю от себя, в народные артисты СССР  произвели парторга Мариинского (тогда имени Кирова) театра безголосого тенора Бугаева, а Сталинской (чьей же еще?) премией удостоили за первую роль исполнительницу в опере Кабалевского «Семья Тараса», выпускницу той самой консерватории. Поистине двести лет вместе!

     Много раз возвращается Ицкович к авторству «Тихого Дона». Назначили безграмотного проходимца классиком и даже Нобелевским лауреатом. Не вполне ординарный случай, хотя пригрозил же Сталин Крупской, что, если она не угомонится, партийные исторки объявят  вдовой Ленина Фотиеву. Не пересказать статей о Зощенко, генерале Власове (в связи с эпопеей Батшева), И.Грековой (А.Д. Вентцель), Эренбурге (в связи с ненавистью к нему нынешних русских немцев), Галиче, Феликсе Кузнецове, Виталии Раздольском и многих других, да и безнадежное это дело – бросить даже беглый взгляд на 55 небольших статей.

     Тональность книги неизменно мажорная. Ицкович верит, что успех приходит к тем, кто не щадит усилий для его достижения. Читать сборник интересно, на какой бы странице его ни открыть. Но у меня он упорно открывается на странице 171. Естер Перец позвонили, что ей полагается выплата за золотые коронки расстрелянного мужа. «Я тут же закричала не своим голосом. На крик выбежали мои гости, подхватили меня, сползавшую по стене. Телефонная трубка болталась на шнуре, в ней еще звучало: ‘Алло! Алло! Товарищ Лезебникова! Вы меня слышите? Так я хочу уточнить насчет коронок. Общая их стоимость составляет...’ Кто-то схватил трубку и, не дослушав, крикнул в нее: ‘Да будьте вы прокляты!’». Ицкович добавляет: «Всей душой присоединяюсь к этому проклятию».

      И я тоже.

 

 

Григорий Яблонский. Григорий Шекспир. Franc-Tireur, 2012.164 с.

 

В фольклористике известен термин бывальщина. Так называется (полу)правдоподобный рассказ об интересном событии, то есть нечто менее возвышенное, чем быль, но более почтенное, чем байка. Книга Яблонского в основном из бывальщин и состоит. Еврейский мальчик из Киева, занесенный эвакуацией во вполне цивилизованные Ессентуки и вернувшийся в пятидесятые годы на Украину, он был в зрелые годы долго связан с Новосибирским Академгородком, питомником талантливых ученых и  рассадником вольнодумства. Сейчас он профессор университета в Сент-Луисе, штат Миссури.   

Биографию Вильяма Шекспира мы знаем плохо, а биографию «Григория Шекспира» автор помнит в деталях и поведал многие эпизоды из нее, не впадая ни в меланхолию, ни в патетику. Нелепость и трагизм недавней советской истории, удовольствие и неудовольствие от пережитого скрыты за усмешкой. Мать Яблонского была партийной деятельницей и партийным историком. Что тут скрывать? Она любила свою работу и даже писала диссертацию о несуществоваших партизанах в Ставропольском крае. Его отец, историк и археолог, погиб в киевской мясорубке. После войны мать вышла замуж за стоматолога. Ему суждено было отправиться в лагерь за «экономическую контрреволюцию», но он уцелел. Яблонский никому не читает морали; для его стиля характерен налет эпической иронии, как, например, в следующем пассаже. 23 мая 1952 года. «Государство Израиль уже существовало и уже в первый раз победило.  Иосиф Виссарионович, Ив Фарж и композитор Прокофьев были еще живы. Корейская война была в полном разгаре. В кинотеатре шли два хороших фильма: ‘Седая девушка’ и ‘Тарзан в западне'. Кремлевские врачи еще ходили спокойно в своих белых халатах» (с. 90).

     Столько лет отделяет нас от середины двадцатого века, что, наверно, немногие поймут, почему выбраны именно эти вехи.

     А дело в том, что меньше, чем через десять месяцев после того мая, 5 марта 1953 года умер не только «Иосиф Виссарионович», но и   композитор Сергей Прокофьев, а также при весьма сомнительных обстоятельствах разбился в горах большой друг Советского Союза и пламенный борец за мир французский коммунист Ив Фарж, и эти дополнительные смерти воспринимались как жертвы, брошенные для полноты ощущения конца света в поминальный костер, где догорал труп почившего бога. Тогда, в мае, уже было запланировано разоблачение кремлевских врачей-вредителей, но до поры, до времени убийцы в белых халатах продолжали сживать со света руководителей партии и правительства. Не так уж много памятных дат в ранней и средней советской истории: 25 октября (оно же 7 ноября), 22 июня, 9 мая да  5 марта. На фоне унылых и весьма немногочисленных поделок советского кинопроката сиял многосерийный «Тарзан». Ну, а китайская «Седая девушка», война, предшествовавшая  Шестидневной, и корейская – это глубокая древность. Как любят говорить журналисты: «Старожилы не упомнят».

     Из книги мы узнаём, что Яблонский нередко выступает с чтением своих бывальщин. Больше всего публике нравится, а ему изрядно поднадоела история о том, как пророчили дитяти будущее великого прозаика, потому что, живя в Ессентуках, он сочинил рассказы о героических деяниях литовских партизан (которых, разумеется, в глаза не видел), а потом украсил школьную тетрадь адресом: «Нью-Йорк, Уолл Стрит» и тем выдал свою агентурную связь с акулами империализма, которые именно в этом городе и на этой улице и обитают. Диверсию предотвратили, и скандал, хотя и не без труда, замяли. Яблонский предполагает, что подсознательно тема диссертации его матери была вызвана к жизни литовскими партизанами (лесными братьями?).

     Но, пожалуй, самый запоминающийся рассказ в сборнике о коммунальной квартире, в которой жил автор. Квартира, как квартира, с той лишь существенной разницей, что все ее обитатели были евреями и потому никто не сообщал соседу, что скоро займет его комнату. В остальном же, повторяю, всё было, как у людей: кастрюли на замке (и не совсем напрасно); свет, в «места общего пользования» зажигавшийся из комнаты (счетчики обычно вешали индивидуальные, ибо как делить счет: по комнатам или по людям? Этот вопрос не мог быть решен полюбовно); охота за мужьями соседских жен; молчание на кухне более страшное, чем молчание моря, и неизбывная ненависть друг к другу. В истории, поведанной Яблонским, есть неожиданное отклонение от стереотипа. Четырнадцатилетний герой описал драматические события, происходившие на том ристалище, собрал жильцов на кухне и прочел им свой опус. Участники драмы слушали со слезами на глазах (смеялись, не плакали) и, сраженные силой искусства, стали жить в мире. Коммунальный рай просуществовал две недели.

     Любой сочинитель рассказов знает, что начать их легко (жили-были), а кончить трудно. Нечасто дается в руки фраза вроде: «Вяжите меня. Я рельс  отворотил» или «Боливар не вынесет двоих». «И это прошло еще до того, как корабль бросил якорь в бухте Сан Франциско» и «Так это были Вы!» – тоже находка для избранных. По этой причине волшебная сказка, обкатанная в веках ровнее, чем галька на берегу, имеет защищенный от всех неприятностей финал (свадебный пир). На мой взгляд, лучшую, чуть каламбурную, концовку Яблонский придумал  к миниатюре «Не помню». Его знакомые похваляются тем, что когда-то пришли на вечер с одной девушкой, а ушли с другой. На вопрос, что же случилось с той, первой, оба отвечают: «Не помню». Яблонский спрашивает себя, случалось ли нечто подобное с ним, и отвечает: «Не помню», – то есть не помню за собой такого.

     Есть в книге пародийная фантастика: рассказ женщины, которая чуть не умерла при родах (у ее постели стояли муж и любовник, причем и того, и другого звали Алексеем, так что читатель может поздравить себя: «А я знаю, на какой роман здесь намек!»); шутка на политические темы и даже советы по организации научных конференций. Рецензенту положено в чем-то возразить автору. Не отступлю от ритуала и я. Если верить Яблонскому, на конференцию надо приглашать выдающихся ученых и красивых женщин, но обоих контингентов не слишком много; без горячительных напитков не обойтись, но и их следует заказывать не в избытке. А главное – необходимо присутствие нескольких дураков, чтобы остальные утвердились в своем превосходстве и с этим чувством разъехались по домам.

    Яблонский – химик, почетный доктор трех университетов. Его опыт заслуживает уважения, но на гуманитарные науки он не распространяется, по крайней мере, на филологию (литературоведение и языкознание), давно впавшую  в полное ничтожество.

    О переизбытке выдающихся ученых в этой области знания не может быть и речи. Добившиеся известности есть. Всё, что они могут сказать, включая заранее заготовленные шутки, они сказали и даже напечатали под разными заголовками много раз. Женщин, особенно молодых (аспиранток и начинающих преподавателей), пруд пруди, но, так как молодых (белых) мужчин на работу почти не берут, то красота  им эта, насколько ее можно обнаружить, ни к чему. Напитки (вино) в крайне умеренных дозах подают только на заключительных банкетах; пьют галлонами соки и кофе. Дураков приглашать незачем: они приедут сами и будут иметь успех.

 

     Яблонский – счастливый человек: по собственному признанию, он любит химическую кинетику и русскую литературу. А еще он остроумный рассказчик и пишет книги. 

Дополнительная информация