Михаил Садовский

Я знаю, ты рядом

 Я знаю: ты рядом – слышу твой запах, походку, дыхание… не вижу, но точно знаю…Может быть, за тем углом, - я спешу туда, но… твои шаги опять впереди. Занавеска колышется, и мне чудится шлёпание босых ног по паркету, мягкий, как кошачий прыжок, звук брошенного полотенца, вихрь откинутого одеяла… тикают часы с частотой твоего пульса, глаза твои надвигаются – ближе, ближе… я тону в них и ухожу в завременье. Там нет движения, и следствие может вполне  опередить причину или существовать без неё…

Мне не было резона отрекаться от себя, но это произошло, и лишь много позже стало ясно, что ты была рядом. В этом защищённом пространстве не снашиваются чувства, не тускнеют события и не составляет труда достичь любой даты не только своей жизни.

Ты рядом… слава Богу, не сливаешься со мной и не становишься неосязаемой, невидимой и несуществующей. Это было бы так обидно…

Я иду с тобой по лесу и могу поделиться радостью от найденного гриба и спеть тебе во весь голос, не стесняясь запутавшегося в стволах эха, могу просто пододвинуться и поцеловать в это сладое место щеки возле самого уха в тот момент, когда ты наклонишься к корзинке, чтобы поближе рассмотреть мою находку… твои пальцы вытянутся и переберут клавиши в воздухе, и по их движению я поймаю мелодию, отчего станет легко и весело, и мы, не сговариваясь запоём: та-ри-ра-ра-ри-ра, туру-ру-ру-ру-ру, тари-ра, та-ри-ра, та-ри, ра-ра-ра… а я наклонюсь, сорву крошечную розетку звездчатки и преподнесу тебе картинно, сделав прежде движение, как шляпой испанский гранд Веласкеса… и ты в тон и такт преподнесёшь мне счастливый миг своим ответом: “Ах, какой чудесный подснежник!” И подчернёшь это слово – тогда мы оба засмеёмся и закружимся, обнявшись, и упадём в траву, зацепившись за корни…

Я тогда тоже лежал в траве и смотрел на звёзды, и никого не было в этой бесконечности, кто бы взял на прощанье мою руку, или перетянул её жгутом, чтобы я не истёк кровью…  Я же не знал, что ты через кусты и бурелом уже свернула в мою сторону с дороги, не понимая, зачем, я же не знал, что ты – это ты, но тебя это вовсе не смутило… ты же тоже не знала, кто я… но сколько себя ты вложила в моё восстановление… и днями, и ночами…

И что… разве твои дети похожи на меня? Нет. У них другой отец. Они обо мне ничего не знают… и, может быть, ты тоже… ты наверняка спасала и спасла кого-то, но это перешло ко мне, перекатилось через огромное поле жизни, перепаханное злой страстью и ненасытной наживой… наткнулось на меня, подняло, наполнило и вернуло с полдороги туда, ибо я услышал, что нужен здесь, тебе…

А потом не ты ли тихонько потянула меня назад за край рубахи, когда я стоял над пропастью, и шепнула мне без упрёка и надменности: “Есть пропасти поглубже и пострашнее…” , а мне казалось… Но ты опять спасла меня и не взяла ни взгляда, ни слова…

Ты это сделала для себя – я помню… и потому осталась со мной. Навсегда.

Это так трудно рассказать… только в серых сумерках у какой-то ограды, за которой мутно вырисовывается ствол разбитой колокольни, вдруг между необходимыми глубокими вдохами сырого ветра почувствуешь твоё присутствие и неуверенно шагнёшь, вглядываясь в проходящих мимо людей: Эта? Эта? Эта?..

Я молюсь, не умея молиться. Но разве для этого нужны слова? Разговор с ним не требует никаких атрибутов, мы общаемся неслышно и открыто, и я ничего не прошу у Всесильного и, может быть, если это необходимо, тем спасаю тебя?!

Какая неуловимая химера. Ну, вовсе не в расставании, не в расстоянии или памяти… ты слышишь и понимаешь меня – иначе бы не была рядом… слышу твой запах, походку, дыхание… заговори меня, отмени бесконечность времени – тебе это по силам. Тогда мои дети научатся этому. Обязательно.

Ты поднимаешь меня ночами, я спросонья бессознательно нахожу карандаш у изголовья и веду палец левой руки по бумаге, обозначая строчку, а острие грифиля прижимаю к нему правой и вывожу буквы. Чем ты наполняешь эти каракули? Я смотрю на них утром с недоумением и оглядываюсь – ты рядом… я слышу твой запах… твою походку… твоё дыхание…

Ты уходишь? Я не ревную. Ты уходишь и остаёшься, ты неустанно и неназойливо рядом…

Повтори мне все грубые тихие слова – этой песни нет слаще и страшнее, оттого что она непременно кончается… я это знаю и ничего сильнее не боюсь на свете… и не могу не бояться, никак, никакими силами…

Потом ты брызгаешь мне в лицо светом, оставляешь обессиленного, но… не можешь уйти! Удаляются шаги, и затихает дыхание, но запах не уходит – это запах жизни.

Когда-то сложили эту “Песнь песней”, и звучит она в сердце ещё до рождения, а когда ангел  в первый миг хлопает младенца по губам, и он забывает слова, ты приходишь, чтобы сказать их… один раз. Один раз и навсегда.

Я путаю имена, произнося их, а ты подсказываешь и веришь. Им нельзя не верить…

Помнишь, на распутье, когда размочалилась судьба и негодная сила тащила куда-то, ты сказала одно слово, и я знал, что нет другой дороги…

Склонись над постелью моих детей. Пройди у меня в изголовье.

Я не смогу разувериться и уйти в никуда, пока ты рядом…  ни решить задачи, ни написать строку… мне не нужна помощь – только: чтобы была ты! Рядом. Так устроен мой мир, в котором всё, что ни происходит – рождение… пока ты рядом… чтобы слышать твой запах, твои шаги, твоё дыхание…

Однажды рано-рано я шёл с пешнёй по талому снегу заливного луга и вдалеке услышал твой голос – ты не звала на помощь, ты кричала своё прощай равнодушному миру… и я, не раздумывая, бросился в ледяную воду спасти тебя. Мы цеплялись за льдины, а они поднимались вертикально и падали на нас. Мы выныривали из-под них, и снова боролись впустую… и вдруг ты прижалась ко мне и стала тащить к перекату, а там мы оперлись о камни и еле живые, застывшие, обдирая ладони и грудь, ползли поперёк потока к берегу…

И вдруг я понял… ты вернула свою пропащую жизнь, чтобы спасти меня, и тоже ни секунды не сомневалась… что дороже, чем менять своё решение, - ты же не знала, что я, чужак, не умею плавать!..

С тех пор навсегда: что бы ни случилось – ты рядом… и жизнь может оборваться в любой момент, когда я не услышу рядом твоего запаха, шагов и дыхания…

Небо остановилось

 Мне показалось, что небо остановилось. Небо без движения всегда внушает тревогу – оно, как туша выброшенного на берег кита,  в нём дикая сила и совершенная беспомощность… оно темнеет, грузнеет и оседает… сверху прямо на тебя – начинает давить, и  некуда от него скрыться. Какие-то тени крадутся далеко по краям, оно вспыльчиво вздыхает и наливается недоброй чернотой – это тревога крадётся в него со всех сторон. Вот, вот оно заворчит и начнёт сердиться непонятно с чего… и кажется, что именно на тебя, за какие-то дневные проделки, уже полузабытые и неважные, уже начавшие забываться и угасать, чтобы к утру ты был чист и невинен… А так оно и есть… но это небо, где хранятся все грехи до поры до времени… оно верно устало, раздражено и хочет освободиться от них… оно застыло, замерло, обездвижело и чутко ждёт часа… а ты чувствуешь это и поддаёшься… втягиваешь голову в плечи, оглядываешься и стараешься понять что-то… и вспомнить… это ощущение… откуда оно? Твоё, твоё, но откуда?

Такая жуткая, тревожная тоска, cолнечные стога стали чёрными и угрожающими. Они вросли в поле, как подбитые танки, и всполохи далеко за лесом проявляют их силуэты на мгновенно светлом экране неба, а потом последнее глухо затихающее ворчание усопших моторов, и снова мертвенно тихо и темно…

За оврагом на кладбище разрушенная часовня. Наверное, снаряд одного из этих подбитых чудищ угодил в неё ненароком – кому она нужна, в самом деле… сколько уж лет зарастает полынью и крапивой… и вот пригодилась теперь: пойди, подбери кирпич с неё и докажи, что осилил. Себя… кирпичи особенные – не сыщешь в другом месте. Хоть половинку, хоть четверть… нащупай на его гладкой обливной, как у изразца, спине буквы “КЛ” – клеймо завода купца Клима Лукулова – и тащи, гордясь, замирая от холодящего восторга, что одолел, что смог, что живой и…

Тут вдруг ты увидел светящиеся нити поперёк того, лишь предполагаемого, но невидимого пути, который только что вёл тебя к победе и жизни, а теперь лишь… к… чему?! Что это? Что? Откуда? Как это так получилось? Ты что, сбился с дороги? Но тут нет другой! Она одна  к мостку через реку… справа опушка, слева овраг… Как, как это вышло? Ватные ноги останавливаются и глаза слезятся – ты не плачешь, нет, это от напряженного усилия пробуравить темноту и понять… и трескучее шипение, змеиное, сковородочное оттуда, где этот огненный барьер… Обратно нет хода – там кладбище за покалеченным забором, и всё. Конец. Вплавь через чёрную реку? Болото. Вниз и вверх через овраг… но в него и днём по крутой тропинке рискует спускаться не всякий, а теперь окунаться в его могильный холод… сердце падает неудержимо… одновременно с жаркой вспышкой, опоясывающей всю верхнюю часть чёрного света, и два ажурных гиганта по обе стороны реки прорисовываются на чертеже мира… они навсегда протянули друг другу нити своих нервов и застыли, а может, стараются перетянуть один другого, каждый на свою сторону, и гудят от напряжения днём и… значит, ещё светятся и шипят, но только это видно ночью! Когда никого нет, чтобы понять это и наказать их!

Какое счастье! Тропинка под ними, аккурат посредине! А если пригнуться пониже, искры, которые срываются с них, не заденут тебя! И тёмные могилы, которые, кажется шевелятся за спиной, куда страшнее этого невидимого шипучего напряжения… только волосы поднимутся и затрещат, как от натёртой гребёнки! И такая радость преодоления вливается в тебя, что даже больно в боках чуть ниже подмышек, а сердце не успокоилось, но колотит кулаками по рёбрам и гул отдаётся в ушах!..

Как это вышло, что небо остановилось? Такие яркие облака бежали по нему, и как давно выдумали для красивости в них фигуры, тающие и возрождающиеся, и даже по ним гадали! А потом вдруг эта полусфера замерла на миг, и все они по инерции с разбега ссыпались с неё за горизонт и раскрошились! И небо остановилось!

В такие моменты, если тебе повезло их отметить, в твоей жизни происходит что-то очень важное и незаменимое… уходят друзья, обволакивает одиночество, появляются дети…

Они ещё не родились – только постучались на своём долгом пути по свету в поисках родителей… вот они бродят, бродят, заглядывают в глаза, в души, ничего не спрашивая и не тревожа, а только постигая свои сомнения и успокаивая их… а вдруг не те? И зачем тогда спускаться к ним, к нам… а нам кажется, что мы чувствуем их и кладём руку на сердце, а потом прикладываем ухо чуть ниже и уже ворожим и трепещем в черноте застывшего неба и сладкая тревога доводит до дрожи, до плача, до сердцебиения…

И когда пришла боль к самому близкому, что было, к самому родному,  непереносимая, смертельная, и вдруг среди бела дня наступила ночь, а кладбище, на которое отважился ходить в детстве, встало поперёк жизни, и не было обходного пути, ты пошёл, чтобы забрать её. Ты разглядел её в темноте, скрученную дьявольскими шестёрками, которые можно было нащупать и, просовывая пальцы в их дужки, тянуть на себя, рвать со всей силы, неизвестно почему ставшей невероятной, сокрушающей… тянуть, облучаясь этой болью и обжигая руки, сердце, забывая время и остервенело, стиснув зубы, одолевая его…

А потом, вырвавшись и потеряв ориентиры, вглядываться в переместившееся пространство, в прошлое и искать светящиеся шипящие гирлянды… Они возникли, прорезали темноту и вобрали твоё напряжение, присоединили его к своему и унесли, переплавили, перенаправили, перетопили… оно утекло в великую бездну, ограждаемую облаками, за их края в свет звёзд и вспыльчивость зарниц…

Утро обездвижило тебя и задушило сомнениями. Ты смотрел на свои руки и не знал, было ли, и что это было? Что значит медленно утекающая из сердца боль, оторопевшая вялость и ощущение такой пустоты, которая может поглотить даже бесконечность пустого неподвижного неба…

Мне кажется, я стою на вершине пологой горы и хочу заглянуть туда, подальше, где кончается обозримое, где днём упирается небо в другую лесистую гору. Но даже встав на цыпочки, чтобы преодолеть мешающее чуть-чуть, ничего не вижу… Ни сон, ни молитва не оставляют никакого следа, и даже клятва непонятно в чём и чего, но лишь бы всё свершилось благополучно, за любую мыслимую цену, лишь бы… Пустое… Неподвижное небо, полное равнодушия и тревоги – ни вопроса, ни ответа, ни отклика…

Неужели из одной счастливой ночи вырастает целая непредсказуемая жизнь? Они нашли нас? Эти Тетиль и Метиль? Как? Как они узнали, что нам можно довериться и опереться на нас, спустить с высоты свои неумелые ноги нам на плечи и опереться на них? Ну, как!? И мы живы тоже!?.

Хочется выскочить на дорогу и лететь с бешенной скоростью напролом, или заорать, содрагая округу, и кружиться, как смерч, как воронка водоворота, чтобы снесло, сорвало, стесало с души всё лишнее, наросшее, и она обрела снова чувствительность дикого зверя: как, почему… и столько доверия… Это только под остановившимся небом! Ведь снова из этих обломков за горизонтом поднимутся горы, слоны, жирафы и львы, кудри лавин и поля дождя… они побегут по гладкому простору, заселят его! Начнут сливаться и расходиться, ссориться и биться друг с другом за пространство, за свет, за каждое чистое место, чтобы захватить его и заполнить собой… как всё в этой жизни…

А разве есть другая?..

Нет. И не будет.

Свет фар выхватывает лишь крохотный кусочек пространства настолько, чтобы остаться живым, перекатываясь через эту пустыню. Сегодня я одолел перевал и поверил, что не сбился с пути под остановившимся небом без единой помарки на его замечательно гладкой, потому и невидимой поверхности, без ощущения его глубины, доверия к нему и веры, что так и останется…

Если бы жизнь уподобилась ему, она бы ничего не стоила. Она и не стоила ничего ещё вчера, пока перевал не остался позади. Он не подпирает меня, не тяготит и не радует – будничное дело, раз это случилось. Но чтобы… надо было ночью на спор пойти на кладбище и принести кусочек кирпича с оттиснутыми буквами на боку, а не какую-то заготовленную подставу. Потому что та честь, не оставившая следа нигде, кроме одной души, спасла от остановившегося неба, когда ничего в мире уже не существовало, кроме пульса понимания и надежды.