Михаил Ландбург

 

Никто не поверит

 

 

 По утрам, когда воздух ещё не отравлен бензином, мы с женой выходим побродить по улицам неподалёку от нашего дома.

 - Всё приготовлено, - говорит Ханна. - Уже недолго…

 - А говорить он начнёт скоро? - спрашиваю я.

 - Как все здоровые дети.

 - Хотел бы я знать, не будет ли малышу трудно выговаривать слово "дедушка"?

 Я слышу, как Ханна смеётся.

 - Выговаривать "бабушка", ему будет, наверно, легче.

 "Господи! Мы с Ханой – бабушка и дедушка…" - думаю я.

 

 Последний раз я видел жену в Вильнюсе. Было такое же осеннее утро тысяча девятьсот сорок первого года. Перед выходом на работу, я приложил ухо к животу Ханны, чтобы послушать, как в нём возится наш младенец. Ханна улыбалась своими большими серыми глазами. Больше я никогда мою жену не видел.

Мы ходим, ходим. Тишина такая, что сжимается сердце. Скоро, совсем скоро Ханна станет бабушкой. Помню, у моей бабушки были жёлтые в глубоких морщинах щёки. У моей Ханы жёлтые щёки?

 Мы останавливаемся. Нам нужно немного передохнуть. Я знаю, где мы стоим. Мы всегда останавливаемся на том месте, где были ворота гетто. На этом месте для меня весь мир окрасился в чёрный цвет.

 Вечером, когда мы возвращались с работы, эсэсовец, стоявший у ворот, сказал, что на моём пиджаке жёлтая звезда пришита слишком слабо, а когда я наклонил голову, чтобы взглянуть на грудь, ударил хлыстом по моим глазам.

 Были такие, кто мне завидовал. "Ты слепой, и ничего, что делается вокруг, не видишь", - говорили они. Это правда. Я ничего не видел.

 Жена снова берёт меня под руку.

 - У нас будет внук, - говорит она.

 - Хорошо, - говорю я. - Очень хорошо!

 - Потом он начнёт говорить, и ты его услышишь…

 "И увижу!" – так я думаю, но об этом вслух не говорю. Всё равно никто не поверит.

 

 

Ади Финкель

 Раисе Власов

 

 Смотритель зоопарка Ади Финкель забыл накануне повеситься и теперь, с утра, искал оправдание своей забывчивости. Не отыскав себе оправдания, он, снял со шкафа бледно-жёлтую валторну и вышел из дома.

 - Снова здесь? - возмутился полицейский.

 Ади стоял посередине площади и пристально вглядывался в здание городской мэрии.

 - Да ещё вдобавок с трубой! - не унимался полицейский.

 - Это валторна! - заметил Ади.

 - Ненормальный! И труба твоя такая же, как и ты, скрюченная…

 - Тошно мне!..- проговорил Ади.

 Полицейский пробормотал:

 - Вчера ты собирался повеситься…

 - Забыл, - признался Ади.

 - Вот и, слава Богу! А трубу свою убери!

 Ади отвернулся, злобным глазом прицелился в окно мэра города и, перед тем, как обхватить губами мундштук валторны, объявил: «Фредерик Шопен. Похоронный марш».

 На площади собрались прохожие. Недоумённо поглядывая то на Ади, то на полицейского, то на здание мэрии, они слушали печальную мелодию.

 Коснувшись Адиного плеча, полицейский, проговорил:

 - Эй, приятель, здесь городская площадь, а не кладбище…

 Ади опустил валторну, а голову поднял к небу. В глазах у него стояли слёзы.

 - Говоря по правде, мне тоже жаль, - шепнул полицейский, - мне жаль, что носорога не стало, но…

 - Бедняга слишком долго терпел…

 - Понимаю, но…

 - Носорога не стало, потому что мэрия на его лечение не нашла денег…

 - Верно, но…

 - Если бы мэр города позаботился…

 - Конечно, но…Ты здесь поднимаешь шум, а мне за порядком следить…

 - Тогда прогони меня, как ты это сделал вчера.

 - Прости, придётся!..

 - Вечером я вернусь снова… И назавтра утром… И на… Пока не увижу на балконе того здания покаянное лицо мэра…

 - А если он не выйдет?

 -Тогда пусть присутствует на собственных похоронах!

 - На собственных похоронах?

 - Ну, да!

 - Ты так думаешь?

 - А ты как думаешь?

 - Я думаю, что ты, Ади, ненормальный!

 Закрыв глаза, Ади обхватил губами валторну, и та надрывно закричала.

 - Ты чего? - полицейский схватил Ади за локоть.

 - Справедливости требую! - объяснил Ади.

 Полицейский жадно глотнул воздух.

 - Дурак, ты, Ади! - сказал он потом.

 - Что ж, - Ади загадочно улыбнулся, - дуракам закон не писан!..

 И вновь, разгоняя печаль по площади, захрипела валторна.

 - Иди! - сказал полицейский. - Прошу тебя, убирайся!

 Весь день Ади бродил по городу, потому что, объявив по покойному носорогу траур, решил на работу не выходить, а вечером на тротуаре, где были выставлены жёлтые столики с зелёными стульчиками, он увидел полицейского. Тот закончил свою дневную смену, и теперь облачился в штатское.

 - Присаживайся! - пригласил полицейский.

 Ади взял бутылку пива, присел рядом, а валторну, словно ружьё, приставил к ноге.

 На небе появились первые звёздочки.

 - Днём, - задумчиво проговорил полицейский, - мою жену уволили с работы. Они это называют «реорганизацией»… Знаешь, теперь вся страна реорганизуется…

 - Во что? - спросил Ади.

 Полицейский махнул рукой.

 Они выпили ещё по бутылке пива, и, уходя, полицейский сказал:

 - А трубу убери!

 

***

 

Ади вернулся на площадь, когда луна стояла высоко над городом. Тощий филин прохаживался по перилам балкона мэрии, и, заметив Ади, вдруг закричал пронзительно и злобно.

 «Мне ты и на хрен не нужен, если финансами города распоряжаются не филины», - решил Ади и, расчехлив валторну, объявил: «Фредерик Шопен. Похоронный марш».

 Изумлённо поглядывая на площадь, светила луна. Ади подумал о носороге, и о Шопене и о том, что не все, кто мертвы, умерли навсегда, и что не все, кто живы, живут на самом деле.

 И вдруг филин замолк.

 «Сейчас, - тоскливо вздохнул Ади, - сейчас за мной приедет полицейский наряд».

 Валторна играла похоронный марш.

 С пустынных ночных улочек города к освещённой луной площади стали сбегаться бездомные собаки.

 

 

Дополнительная информация