Владимир Порудоминский

 

Два рассказа

 

 

 

Исторический романс

 

       1.

 

Гвардии поручик Измайлов, навестив в дальнем имении старую тетеньку, которой числился единственным наследником, возвращался в Петербург.

На пути его лежал город Н., где квартировал Б-ский пехотный полк. Полковник Осоргин, несмотря на разницу в летах, был Измайлову давний приятель и нипочем не согласился отпустить нежданного гостя до следующего утра.

К вечеру у полковника собрались офицеры. В провинции, в отдаленном городке, человек из Петербурга случается нечасто. И хотя новостям, которые охотно пересказывал Измайлов, было уже никак не менее месяца, они выслушивались обществом с живым интересом. Поручик, чувствуя это, был в ударе: сообщал занимательные, подчас весьма дерзкие подробности, шутил, сам первый смеялся своим шуткам. Он то и дело пригубливал из бокала шампанское, его веселые, прозрачные глаза ярко сияли.

В разговоре между прочим упомянуто было имя Ртищева, - с полгода назад его история наделала в Петербурге много шуму.

"Да ведь он здесь, у меня", - сказал полковник.

"Ах! - спохватился Измайлов. - Я, кажется, слышал, да позабыл совсем... Как же дела его?"

"Швах, - сказал полковник. - Здесь не выслужишься. Разве что жида-фактора прибьешь".

"Ты уж мне устрой его проведать, - попросил Измайлов. - А то неловко будет. Всё-таки товарищи"...

 

 

       2.

 

Гвардии поручик Ртищев дрался на дуэли, уложил противника наповал, отсидел три месяца в крепости и был раз-жалован. Он рассчитывал, что будет сослан на Кавказ, где, отличившись в боях (Ртищев был человек храбрый), легко выслужиться. Но в истории оказалась замешана дама, к судьбе которой небезразлично относились при дворе, вместо Кавказа его отправили в глухой гарнизон, а отсутствие надежды, как известно, хуже смерти.

Между тем короткая ссора на балу стала только поводом, чтобы вызвать: Ртищев давно искал случая наказать этого баловня Басурмина. Примерно за полгода перед тем, после смотра, Басурмин, красуясь в кружке офицеров, с усмешкой говорил что-то, указывая глазами на стоящего в отдалении Ртищева. Накануне Ртищев долго играл и много выиграл. Он знал, что завистники распускают слух, будто он играет нечисто. Но это была ложь. Просто в иные дни точно какая-то таинственная сила руководила им, и ему начинало везти необычайно. Ртищев издали поглядывал на красивое румя-ное лицо Басурмина и знал с очевидностью, что вызовет его и убьет. К барьеру Басурмин вышел с тою же усмешкою; едва он начал поднимать пистолет, Ртищев выстрелил.

 

 

       3.

 

"...Разве родня не помогает тебе?" - спросил Измайлов.

"Совсем наоборот. Муж сестры воспользовался случаем и прибрал к рукам мою долю"...

Свеча, поставленная в четвероугольный фонарь, освещала сени неярким желтым светом. Полковник поначалу велел было звать Ртищева в залу, где веселились офицеры, но тот благоразумно отказался. Полковник его не уговаривал.

"Помнишь Левшина Федора? - спросил Измайлов. - У него тоже история была наподобие твоей..."

"Левшина на Кавказ отправили, - перебил его Ртищев. - Как раз подоспел к началу кампании. Жаль, убили скоро. Зато - в эполетах".

"Богу всё одно, - засмеялся Измайлов, - в эполетах к нему придешь или в солдатской шинели".

"Да нам не всё одно"...

На Ртищеве была солдатская шинель внакидку. Измайлову показалось, что он стал меньше ростом.

"Басурмина мать, сказывают, совсем помешалась с горя", - сказал Измайлов.

"Ну, это у них семейное"...

Измайлов засмеялся.

Даже в сумраке сеней было видно, как сияют его глаза.

"Ты, выпадет случай, попроси за меня, - помолчав, негромко сказал Ртищев. - Сделай милость, попроси".

"Непременно, - готовно отозвался Измайлов. - Приеду, сразу и попрошу".

"Я сказал: когда случай будет"...

Сверху, из залы, слышались голоса, смех.

Измайлов расстегнул верхнюю пуговицу мундира, достал из кармана ассигнацию.

"По-дружески. Ты уж не отказывайся. Мало ли что. Случай будет, отдашь".

Он держал ассигнацию между указательным и средним пальцем.

Ртищев помедлил и взял.

 

 

 

 

 

Старик на обочине

 

 

Старик сидел на земле, опустив ноги в придорожную канаву, налитую водой после ночного дождя. Вокруг раскинулась побуревшая от долгого зноя степь, полоса дороги рассекала ее надвое. Направо поглядеть или налево, дорога тянулась куда-то до горизонта, и еще дальше,

Давно уже (годов он не считал) старик шел и шел по дороге, как она вела его, не обременяя себя раздумьем, где он есть и куда идет. И всюду на бесконечном пути его встречала война. Поля были истоптаны сапогами, искалечены колесами, деревья и кустарник обглоданы пулями, осколками снарядов.

Солнце припекало, старик чувствовал его плечами сквозь ветхий полушубок, но всё никак не мог унять озноб. Холщевые штаны его были мокры, от дождя или от недержания, и земля под ним была сырая, с ночи.

Ноги у старика болели. На левой и вовсе багровела открытая рана.

Старик огляделся. Место хорошее. Только и есть вокруг земля и небо. Если здесь зароют, будет лежать на приволье.

 

Вдали на дороге показались трое верхами. Старик, сощурясь, высматривал: что за люди. На своем веку он перевидал и обдумал несметное множество разных людей, но пристальное любопытство по-прежнему неугасимо влекло его к ним.

Трое приблизились. Под передним, наверно, главным, был серый конь хороших кровей, под другими двумя - лошади простые, крестьянские.

Всадники приметили старика и остановились.

"Кто такой?" - сурово спросил главный.

Его кожаная куртка была перехвачена хорошей офицерской портупеей с большой, тяжелой кобурой на поясе.

"Хожу по белу свету".

В глазах у старика светлело небо.

"И далёко ли ходишь?"

"Земля просторная".

"На что тебе простор? - У главного подергивалась щека: контузия, должно быть. - Тебе и трех аршин хватит".

"Хватить-то хватит, да свои три аршина не сразу сыщешь".

"Это ты не сумневайся. - Главный положил ладонь на кобуру револьвера. - Мы тебе твои три аршина враз определим".

"Это у вас быстро", - согласился старик.

Молодой конник, почему-то в матросской рубахе под солдатской шинелью, выехал чуть вперед и принялся стаскивать висевшую на спине винтовку.

"Из попов, небось? - засмеялся он. - Бородищу-то отрастил".

"Погоди, - остановил его главный и снова повернулся к старику: - Какого рода-звания будешь?"

"Звания самого простого - человеческого. Другого вроде бы и не имеется".

"Звание имеется разное, - строго сказал главный. - Красный и белый, буржуй и пролетарий, господа и народ. Так оно по-нашему выходит..."

"Да разве все они не люди? Добрые, злые, хорошие, плохие, а - люди".

"Были люди, с мужика шкуру драли, - встрял в разговор третий всадник, чернобородый, в крестьянской одежде. -А теперь - дай нам наше в людях походить".

"И как же это - в людях?"

"Землю, скотину промежду собой поделим поровну, а господ да буржуев - к стенке", - объяснил чернобородый.

"Да отчего же непременно к стенке? Не надоело убивать-то?"

"Нам не убивать никак нельзя, - сказал главный. - У нас с капиталом последний, смертельный бой. Либо мы его, либо он нас. Пока врагов революции не уничтожим до последнего, новую жизнь не построим".

"Вы разве новую строите?"

"Ты что, незрячий? По земле ходишь и не видишь, что вокруг делается".

"Вижу, телега перевернулась кверху колесами, каждый запрягает и волочит в свою сторону. А дорога - вот она. Если телегу опять на колеса поставить да сесть всем вместе, можно мирно решить, по-божьи".

"Я говорю - из попов, - засмеялся молодой в матросской рубахе. - Ишь, стелет!"

"По-божьи народ завсегда в дураках останется, - сказал чернобородый. - А телега твоя, может, и вовсе давно без колес".

"А ты старик - опасный, - дернул щекой главный. - Тебя за твою агитацию расстрелять надо. Да пули жалко: сам долго не протянешь, вон колотит-то всего".

Лошади нетерпеливо переступали ногами. Черные искры дорожной грязи летели из-под копыт..

"Ну, не меня, хоть пулю пожалел", - улыбнулся старик.

"Ты, старик, смотри." - главный похлпал ладонью по кобуре и тронул коня.

"Смотрю..." - отозвался старик.

 

Он когда-то много думал о смерти как о пробуждении,

Такое и произошло с ним.

Приговоренный к смерти течением болезни, докторами, близкими, газетчиками (уже и последние слова произнес, которые впору напечатать в любой биографии), он вдруг и впрямь пробудился: откуда-то снова явились силы, и снова всё ему удавалось, - невидимый ушел он от всех, от болезни, от докторов, близких, газетчиков, заполнивших маленькую, прежде неведомую железнодорожную станцию, ныне прославленную тем, что он здесь умирал, и, отныне сам никому неведомый, двинулся в путь по открывшейся перед ним бесконечной дороге. Годы прошли (годов он не считал), и теперь ему суждено быть погребенным на этой дороге, если, конечо, среди прохожих и проезжих найдется добрый самаритянин, который не поленится вырыть яму и закопать его. Говорят, в древности мудрецы завещали хоронить их на большой дороге, чтобы ноги живых, идущих дальше, топтали и разносили по миру их прах. А тут, надо же, всё само образовалось.

...Лихорадка не унималась. Рана на ноге кровоточила. Когда-то, в давней жизни, о которой он почти разучился вспоминать, врачи нашли у него воспаление вен. Ему давали порошки, меняли повязки. Слуга Илья Васильевич возил его по дому в кресле-коляске на высоких колесах. Старик в недоумении покачал головой. Стал вспоминать, когда же это могло быть, но не вспомнил.

В отдалении, в той стороне, куда проехали конные, послышались частые выстрелы. Люди продолжали убивать друг друга.