Анатолий Либерман

Литературный обзор

 

Военная история

 

Марк Штейнберг, Еврейский щит СССР. Очерки истории еврейского народа (1941-1994). Издание второе, дополненное. Нью-Йорк, 2011. 446 с., ил.

 

Все главы этой книги пронизывает призыв: «Расскажите своим друзьям, знакомым, близким о людях, о которых вы прочли. Пусть правда выйдет наружу!» Марк Штейнберг, кадровый офицер инженерных войск, десятилетиями собирал сведения о роли евреев в войнах. С 1991 года он живет в США. «Еврейский щит СССР» не единственная его книга. На задней странице обложки сказано, что факты, имена и цифры, приведенные в книге, «как правило, сенсационны, так как неизвестны доселе». Это, к сожалению, верно. «Всеобще известно» лишь то, что во время мировой войны, в которой чудом не погибли все евреи, советские евреи отсиживались в Ташкенте. Известно это и дворнику, и профессору гуманитарию, который так и написал в своих мемуарах. А как было на самом деле?

Нейтральная фраза собирал сведения (см. выше) ничего не говорит о труде автора. Каждую строчку документов надо было отыскать в архивах (туда его, к счастью, пускали), тайком скопировать, проверить, обобщить, вставить в контекст, вывезти за океан и опубликовать. Интернет помогает, но его беспредельность, всеохватность и бесконтрольность ставят перед исследователем дополнительные трудности. Гугл не волшебная палочка.

Засекречено было (и в значительной мере остается) всё, связанное с войной. В глубокой тайне хранится, например, число евреев, Героев Советского Союза (за разглашение этой страшной тайны, выуженной из официального, открытого источника, была в свое время расстреляна журналистка). Еще глубже похоронены списки евреев, представленных к званию Героя (иногда дважды и трижды), но так его и не получивших. Ставка, руководимая величайшим стратегом всех времен и народов, по размаху антисемитизма почти не уступала штабу, во главе которого стоял обожаемый фюрер. Но фюрер был более последователен и по английской, правда, а не по немецкой пословице, с радостью отрезал себе нос, чтобы позлить лицо, а в СССР полезным евреям иногда разрешали жить и даже до поры, до времени занимать ответственные должности. Их пора-время наступило в 1948-1953 годах. Генералы, адмиралы, конструкторы — все были, наконец, разоблачены как диверсанты и шпионы.

Лев Рувимович Гордон ничего не подписал, пережил истязания и 5 марта. А в начале апреля 1953 года полудержавный властелин (тот, который в пенсне) сказал ему в своем кабинете: «Знаешь, генерал, ошибочка вышла, ты уж не сердись. Сейчас домой поедешь, я машину вызвал» (с. 156). А чего сердиться? Свои люди — сочтемся.

«Иосиф Лазаревич Сарпер [...] Начав военную службу еще в 1939 году рядовым сапером, он прошел финскую войну, выслужился в младшие лейтенанты, от звонка до звонка воевал на Великой отечественной. Будучи командиром саперной роты, попал в окружение, был взят в плен, сколотил в лагере группу и организовал ее прорыв через ограждения. Пробился к своим и сразу же попал в проверку контрразведки СМЕРШ. Ему не поверили, что он, еврей, просто так сумел выжить в нацистском плену, дали десять лет тюрьмы, замененной штрафным батальоном. Там, в разведке боем погибли почти все штрафники, но Сарпер был только ранен, то есть, как считалось тогда ‘смыл кровью’. И снова фронт. Иосиф становится командиром 60-го инженерно-штурмового батальона, его трижды представляют за беззаветную смелость к званию Героя. Дважды заменяли орденами, но за штурм Мелитополя, где Сарпер проявил поистине фантастическую отвагу, звание Героя все-таки присвоили» (с. 39). Вполне оптимистическая трагедия.

А вот и совсем счастливый конец. Контр-адмирал Михаил Иосифович Яновский был выдающимся ученым в области корабельных энергетических установок. 1948 год. В военно-морском училище организовано всеобщее собрание по разоблачению этого космополита (профессора). «Его должны были ‘развенчать и обвинить’, а потом разжаловать и посадить. За несколько минут до начала этого собрания вдруг поступило сообщение о его приостановке, а еще через полчаса начальство училища с трибуны, где должны были звучать обличения, сообщило ‘радостную весть’: Яновскому присуждена Сталинская премия за книгу ‘Конструирование и расчет на прочность деталей паровых турбин’. И вместо обвинений с трибуны полились поздравления и хвалебные отзывы о книге, которая только за час до этого должна была стать предметом обвинения, кстати, тяжелобольного человека, который вскоре покончил с собой» (с. 187).

В книге четыре части: «Евреи в Великой отечественной войне» (военачальники-евреи перед войной; число евреев на фронте; герои боев и сражений — командиры всех родов войск; полководцы; разведчики; партизаны; кузнецы оружия Победы), «Евреи в вооруженных силах и разведке в мирную пору; евреи — творцы вооружения Советской армии» (отцы советских бомб, ракетостроение, самолетостроение; кораблестроение; техника и вооружение) и «Очерки» (об отдельных знаменитостях). К главам добавлены два приложения: «Евреи — Герои Советского Союза, России и Социалистического труда» и «Список евреев генералов и адмиралов» с многочисленными фотографиями.

История евреев в Красной (Советской) Армии и военной промышленности — это история издевательств и травли. Лучших выпускников-евреев посылали служить на Кушку (среди них был и Штейнберг) и на самые гиблые острова Курильской гряды, где они прозябали десятилетиями. Их не принимали в академии, какими бы рекомендациями с мест они ни заручались и какие бы отметки на приемных экзаменах ни получали. Их обходили званиями и наградами. Этого сумасшествия поистине не понять умом, ибо оно иррационально, но какая же вера выдержит подобный бред? Исключения, конечно, были (есть же список евреев генералов и Героев!), стену иногда удавалось пробить; однако на вершинах приходилось дышать разреженным воздухом. Например, Верховный не любил картавых генералов, и ничего хорошего их не ждало. После уничтожения Красной армии в «чистках» и катастроф 1941 года вождю пришлось временно унять гордыню и согласиться на выдвижение знающих людей. Войну выиграли, и победителей можно было выгнать.

Даже в наши дни кое-кто, наверно, помнит наркома танковой промышленности Исаака Моисеевича Зальцмана, директора знаменитого Челябинского тракторного завода (ЧТЗ). Вокруг него было созвездие конструкторов и инженеров, среди них Ж. Я. Котин, Н. Д. Вернер, Х. Э. Рубинчик, С. А. Гинзбург, И. С. Бер, Я. Г. Вихман. Какие у них были наблаговидные имена: Хаим Эммануилович, Жозеф Яковлевич, Исаак Моисеевич! Общим аршином измерить нетрудно, да аршин не тот. Зато потоком пошли на фронт танки Т-34 и самоходные орудия ИСУ-152 (снаряд этого «Зверобоя» сворачивал башню «тигра», а броню раскалывал, как орех). Зальцман — глава танковой промышленности. Но вот беда: в 1949 году разыгралось Ленинградское дело; второй секретарь обкома Яков Капустин признался в том, что он английский шпион. И его, и Кузнецова, как известно, расстреляли. Зальцман отказался подписать компромитирующие старых друзей документы. Его исключили из партии, но почему-то оставили в живых: остроумный вождь, узнав, что Зальцман начинал мастером на Кировском заводе, на ту же должность его и отправил; после этого были странствия по провинциям. Через много лет ему удалось (случайно) перебраться в Ленинград, где он и умер в 1988 году. Нет его ни в многотомном Большом энциклопедическом словаре, ни фактически в Энциклопедии Великой Отечественной войны (там лишь помещены краткие биографические сведения с завершающей фразой: «Затем на другой административно-хозяйственной работе»). Это сказано о человеке, названным когда-то танковым богом.

Нужно было бы уделить хотя бы по абзацу Л. Р. Гонору, Б. Е. Чертоку, С. А. Косбергу, М. Р. Бисновату, С. А. Лавочкину и многим, многим другим, но тогда пришлось бы пересказывать половину книги. Почти ни о ком из них никто ничего не знает и никогда не знал. А некоторые вроде Я. Е. Айзенберга и Б. Л. Шапошника были засекречены так глубоко, что Штейнберг назвал их людьми-невидимками. Был у СССР еврейский щит из живых тел, ракет, самолетов, кораблей, подводных лодок и бомб.

Бомбы, атомные и водородные, заслуживают особого упоминания. На империю зла работали выдающиеся, порой гениальные разведчики, в их числе много евреев (например, Яков Черняк). Во время войны они проникли на все уровни немецкого управления, включая Генеральный штаб. И во все времена они вербовали граждан свободного мира: одни продавались, другие (часто тоже евреи) искренне сочувствовали коммунистическим идеалам, воплотившимся на одной шестой части света. Казненные супруги Розенберги — мелкие сошки в этом шпионском шабаше. Сталин упорно не верил донесениям своих разведчиков и, кого мог, уничтожил; из-за этого проваливалась одна операция за другой (о «неожиданности» 22 июня известно теперь, кажется, всё). Но после войны атомные секреты Запада попадали к нему на стол с непостижимой быстротой.

Советские физики создали отечественные средства массового уничтожения, но они начинали не с нуля. Кто-то смутно вспомнит, что, кроме Сахарова, были Зельдович и Харитон, да и Ландау не растворился в тумане. Штейнберг не пытается отнять славу у их сотрудников: его задача — вырвать из забвения тех, кого сознательно замалчивает российская историческая наука. Если бы не Отдел Кадров (большой, главный), сколько бы пользы принесли своей родине евреи! Но каково нам сегодня читать не об Ойстрахе — Гилельсе — Ботвиннике, а о тех, кто верой и правдой служил Верховному Людоеду и его режиму! Пусть решают те, кто научился писать об истории без гнева и пристрастия.

Я начал с того, что история евреев в Красной (Советской) Армии — это история травли и издевательств. Но вот грянули гласность и перестройка, и генерал-майор Филатов смог, наконец, сказать о наболевшем на страницах «Военно-исторического журнала»: «... отдельные, исключительные случаи храбрости, доблести и верности долгу евреев не могут искупить вреда, причиняемого армии большинством их...» (с. 112). Заметим, причиняемого. Это, кроме причиненного. Филатов подсчитал, что в 1936 году 264 еврея имели звания от командарма до комбрига. Они-то и развалили Красную Армию перед войной. «А о том, что почти поголовно этих евреев-военачальников истребили в 37-40 годах, ни слова», — добавляет Штейнберг. Таков еврейский щит, таков и антисемитский меч.

 

 

Художественная литература

Рассказы Виктории Токаревой

 

Рассказы, повести и сценарии Токаревой издаются, переиздаются и переводятся на иностранные языки пятьдесят лет. Совсем недавно вышли три ее книги (это только те, которые попались на глаза мне и побудили бросить беглый взгляд на ее творчество). Далеко не всё в них написано в последнее время, так как в новые сборники включается хорошо забытое или полюбившееся старое. Знаменитость пришла к Токаревой рано. История ее ошеломляющего успеха известна от нее самой: ее первый рассказ «День без вранья» по недоразумению (или по счастливому стечению обстоятельств) миновал безжалостную мельницу самотека журнала «Молодая гвардия», понравился редактору, был напечатан и «прочитан всеми и сразу». К рассказу согласился написать небольшое напутствие Константин Симонов. По рекомендации журнала Токарева заехала к Симонову домой; он сам открыл дверь, но не смог приветствовать ее по всем правилам, так как рука у него была в водке: он мыл собаку. Этот эпизод, но в ином контексте и с другим персонажем, впоследствии перекочевал в другой рассказ. Со временем такие заплаты, иногда длиной в целую страницу, стали для Токаревой привычными.

Уже в 1963 году в том же издательстве «Молодая гвардия» вышел в свет ее первый сборник. По прошествии полувека небезынтересно вернуться к «Дню без вранья», рассказанному мужчиной от первого лица. По признанию Токаревой из гораздо более позднего описания поездки в Италию, по-французски она умеет считать до пяти и может проспрягать глаголы быть и иметь. Видимо, это полуправда, потому что герой рассказа (его зовут Валя) — москвич, учитель французского языка, прочитавший в подлиннике не только Гюго и Мольера, но и совсем сложного для нас Рабле (все-таки шестнадцатый век: текст не для студента, даже старательного). Для создания местного колорита в тексте процитировано предложение из учебника, хотя и записанное русскими буквами. Может быть, именно французский, был у Токаревой иностранным языком в школе? Валя ненавидит свою работу, постоянно опаздывает на первый урок (обстоятельство, известное завучу) и вроде бы собирается жениться; во всяком случае, у него есть невеста.

И вот однажды он решает прожить день без вранья. С самого утра он всем говорит в глаза обескураживающую их правду. Например, в почти пустом троллейбусе он сообщает контролерше, что бросил в ящик слишком маленькую монету не по ошибке, а из жадности. В пятом «Б», переоборудованном из спортзала, он не стал сражаться с мальчишкой, сидящим на верхней перекладине шведской стенки: хочет сидеть, пусть сидит (Вале всё равно). Как он признаётся: «Уроки у меня скучные. Я всё гляжу на часы, сколько минут осталось до звонка. А когда слышу звонок с урока, у меня даже что-то обрывается внутри». Но до звонка еще долго, и неожиданно для своих учеников и вроде бы для себя Валя произносит речь о неизбывности иностранного акцента, о фонемоидах (!) и о художественном переводе. «Я читал им куски из ‘Кола Брюньона’ в переводе Лозинского. Читал Рабле в переводе Любимова» (обе книги оказались в этот момент под рукой). Дети пришли в восторг; лица их просветлели.

На перемене Валя идет в столовую, где, не таясь, говорит завучу, что после института не поехал в степь, как хотел, а остался в Москве, так как «был нужен двум женщинам» (распределение его почему-то не коснулось), а потом объяснил, что ему не стыдно опаздывать (правда, только правда!). Завуч, конечно, растерялась, так как беседовать с городским сумасшедшим — дело затруднительное. После школы происходят разные несущественные и неопасные приключения в городе, а еще позже он сидел в гостях у своей невесты Нины и ее матери-косметички. Нину он мучает уже пять лет, и эпизодическое ложе им, если таковое имеется, стелет скука. Они вечно ссорятся и мирятся, а он упорно не делает предложения. Пока он пил чай у Нины, ему позвонил (полагая, что застанет его именно там) приятель. Валю ждут на вечеринке (у него ведь две женщины), а он туда не пошел. День без вранья доказал рассказчику, что «людей добрых гораздо больше, чем злых» и что было бы «удобно, если бы все вдруг решили говорить друг другу правду». Насколько мы можем судить, никаких особенно добрых людей он не встретил: кое-кто удивлялся его речам, кое-кто от них шарахался. Впрочем, он и сам признаёт, что по его совету жить нельзя. Тем не менее он сказал невесте, что уже на следующий день он собирается ломать свою жизнь. «Нина было засмеялась, но вдруг покраснела, опустила голову, быстро понесла из комнаты чашки. Наверное, подумала, что завтра я собираюсь делать ей предложение». Бедная девушка. Ее-то за что? На этом рассказ заканчивается.

Симонов заявил Токаревой, что она не молодой писатель, а просто писатель, так как не любил определений вроде молодой и начинающий в приложении к авторам (и был прав: смешно же было бы, рекомендуя в печать «Прощай, оружие» или «На Западном фронте без перемен» покровительственно назвать Хемингуэя и Ремарка молодыми). К первому сборнику Токаревой предисловие написал Юрий Нагибин. Он обнаружил у нее «молодой, искрящийся талант» и «умение освежать самое обыденное, привычное»; она «смотрит на мир так, будто другие глаза его еще не видели, будто ей дана возможность впервые обнаружить природу и суть вещей» (дальше следует пережевывание той же мысли). «Каждый рассказ Виктории Токаревой несет в себе определенный (!) нравственный заряд; она «остается художником в каждом своем рассказе... в книге нет плохих рассказов. Есть отличные, есть очень хорошие и просто хорошие. А главное — есть книга. Есть единство, которое отличает настоящую книгу рассказов от случайностей». И, конечно, голос у Токаревой «свежий и чистый». Как видим, перед нами набор вымученных, дежурных банальностей и ни одного примера. В те годы наблюдательный, злоязычный Нагибин сделал то, что его попросило сделать издательство, выпустившее сборник, будто в насмешку над Симоновым, в серии «Молодые писатели». Но сегодня, прочитав тысячи страниц Токаревой, мы можем сделать и более «определенные» выводы.

Есть мастера, чье творчество свидетельствует об их исканиях и росте. Пушкин эпохи «Руслана и Людмилы» несоизмерим с Пушкиным, автором «Медного всадника». Бетховен первых и последних пяти сонат — разные люди. О «периодах» Пикассо и говорить не приходится: о них всё сказано. Токарева же всю жизнь пишет варианты своего первого рассказа (хотя, разумеется, не только их). В этом отношении она напоминает свою героиню Ланочку («500 евро»), у которой «поразительная способность: не меняться, ни внешне, ни внутренне. [Здесь и дальше пунктуация автора.] Она такая же стройная, улыбчивая, доброжелательная». Рассказы и повести Токаревой до отказа заполнены подробностями, задуманными как набивка или упаковочный материал. Например, пока Валя сидит в школьной столовой, туда входят разные учителя. Все они описаны с большими подробностями, хотя не ясно, зачем нам об этих людях так много знать. Но вернемся к «500 евро» (2015 г.). Приведу оттуда выдержку [абзацы везде укрупнены]:

«Ланочка изучала в университете физику и математику и может преподавать. Она набирает учеников и бегает по частным урокам. Готовит школьников к поступлению в вуз. Ученики — самые разные. Есть способные, средние и нулевые. Мальчик с редким именем Тихон весь урок смотрит в окно, думает о своем. Ему неинтересно. Ланочка идет к родителям Тихона и объясняет, что мальчика надо не учить, а лечить. Родители не удивляются и не пугаются. Они и сами знают проблемы своего сына. Просто решили попробовать: а вдруг получится... Не получилось» (цит. по книге «Муля, кого ты привез?» М.: Азбука, 2015, с. 157). Рассказ грустный с неоправданным благополучным исходом, но главное — другое: зачем нужен Тихон? Он, как смотрел в окно, так и смотрит. Кстати, судя по описанию, лечить его незачем: отсутствие способностей и интереса к точным наукам не болезнь.

Не знаю, обнаружил ли Нагибин уже тогда очевидное тяготение Токаревой к небольшому количеству человеческих типов. Он лишь поэтично заметил, что некоторые рассказы «говорят о грустном, печальном, о несостоявшихся судьбах, о долгих заблуждениях человеческого сердца, о том, что и самых близких людей разделяет порой незримая полоса заблуждения». Всё это эвфемизмы для тягостного занудства.

По первому рассказу сборник 1969 года называется «О том, чего не было». Герой рассказа — Дима, врач неотложной помощи. Ему так же обрыдла его работа, как Вале — школа. Он такой же скучный неудачник, и он тоже без толку болтается между двумя женщинами: в одну (парикмахершу) он влюблен, но пока без надежды на взаимность. Другой (соседке по дому, дважды разведенной) он смертельно надоел: сидит и мешает работать. Была у Димы с детства мечта — иметь тигра. Ситуация знакомая: впавшей в депрессию девочке из рассказа Куприна для излечения понадобился слон. Купить тигра оказалось невозможным (куда только Дима не обращался!), но вот удача: знакомый привез из уссурийской тайги тигренка. Дима с восторгом берет его и приносит в свою коммунальную квартиру. Тигренок подрос и стал невыносим, да и соседи ропщут (если бы Дима в детстве прочел рассказ Мамина-Сибиряка «Медведко», то легко предсказал бы такой конец). Но теперь оказалось невозможным от тигренка избавиться. Дима безуспешно обходит людей, которые недавно отказались продать ему зверя. Ветеринары не соглашаются усыпить редкое и здоровое животное. В отчаянии Дима возвращается домой, «а тигра нет», и никто не знает, где он. То есть как? Тигр всё-таки, а не глупый мышонок. (Соседи язвят: «Сбежал в уссурийскую тайгу».) Но почему-то после этого события Дима полюбил свою работу, а его полюбила парикмахерша. Родители перестали его пилить, и соседи потеплели. К этой немыслимой развязке прибавлен эпизод, в котором Дима видит во сне тигренка. Потом он напивается в пельменной (он уже был там раньше и с тем же результатом) и решает, что он не вовремя родился, лишний человек, трагическая личность: имел мечту, догнал ее, а она сбежала. В качестве доказательства приводится цитата из Энгельса, мысль которого поддержана и соседним алкашом.

Рассказ, несомненно, дорог Токаревой. Иначе бы она через двадцать шесть лет не включила его в сборник «Не сотвори» (М.:Эксмо, 1995 или 1996). Не только тяготение к вялым героям, вроде бы куда-то рвущимся (степи, Рабле, тигры), но ни на что не способным, характерно для Токаревой (она вообще, по-моему, терпеть не может людей как вид). Вменять ей подобное пристрастие в вину было бы несправедливо: каждый писатель разрабатывает материал, чем-то ему близкий. Существеннее неспособность Токаревой справиться с сюжетом: закручивается интрига, иногда происходит фантастическое событие (например, человек покупает шапку-невидимку или летит под зонтиком, почти как персонаж Ю. Олеши), кто-то что-то делает, и вдруг обрыв, как с пропавшим тигренком. Так был ли тигренок?

Приведу еще один пример. День рождения героини по имени Лилек («Розовые розы»): ей исполнилось 55 лет. Вроде бы никто об этом событии не вспомнил; даже муж ушел на работу, не поздравив. И вдруг посыльный приносит букет великолепных роз. Лилек пытается угадать, от кого. От благодарного пациента? (Лилек — врач.) От первой любви? От бывшего любовника? Необязательные воспоминания наплывают друг на друга. Одно связано с ремонтом квартиры; этот эпизод позже перекочевал в другой текст. В середине дня позвонил муж: «Получила цветы?» Он их и прислал. Можно себе представить, что из этого приключения сделал бы О. Генри. Впрочем, ответ известен, и тридцать страниц ему не понадобилось: концентрированный раствор и потрясающая развязка.

Почти все рассказы Токаревой чем-то напоминают киносценарии, с которых началось ее обучение литературному мастерству и которые принесли ей славу: мелькают кадры, и мы переносимся из одной ситуации в другую. В кино это естественно, а рассказы, построенные по такой схеме, напоминают неотжатую губку. Эротики у нее почти нет вовсе, хотя после перестройки иногда стали упоминаться пенисы. А сверх того изредка выдается нечто столь избитое, что испытываешь смущение. Сцена в самолете. Героиня, женщина не первой молодости, сидит рядом с красивым спортсменом. «Они разговаривали шепотом, потому что страсть забила горло. И разговаривали только для того, чтобы как-то отвлечься и оттащить себя от неодолимой тяги. Именно неодолимой, ее невозможно было одолеть. Баскетболист наклонился и поцеловал Наташу. Губы у него были осторожные, мягкие, как у лошади. Сердце подошло к горлу — так, будто самолет упал в воздушную яму. [...] Наташа ни разу в своей жизни не испытывала ничего похожего. Более серьезные свершения, которые во взрослом языке именуются ‘любовь’, не имели к этому состоянию никакого отношения. Как слова к классической музыке. Как текст ко второму концерту Рахманинова» («Между небом и землей», цит. по книге «Не сотвори», сс. 66-67). (Токарева училась в консерватории по классу рояля и долго зарабатывала себе на хлеб частными уроками. Она ненавидела эти уроки, как и всякую школу с ее литературой и французским, и осточертевший ей репертуар начального обучения: этюды Черни и сонатины Клементи, но ни разу она не решилась упомянуть в своих рассказах ничего менее популарного, чем «Лебединое озеро» — лучшего в мире, по ее словам, балета, — и Второго концерта Рахманинова).

Токарева никогда не изменила описанному в первом рассказе безвольному герою: перед нами не «маленький человек», а хотевшая стать знаменем тряпка. По ее миру бродят ничтожные, разлюбленные мужья, которые за обедом и по вечерам читают газету и смотрят телевизор; скучающие, неустроенные, разочарованные женщины: дожив до сорока лет, они ни в чем не видят радости, а те из них, кто проявлял бешеную активность, умирают от рака. Иногда возникает на минуту вспыхивающий или полуинфернальный мужчина, как в рассказе «Дом генерала Куропаткина» и в приведенном выше отрывке. Обоих может захватить не взрыв похоти, а любовь с первого взгляда, но ей суждено тут же уйти в песок. В повести «Старая собака» (а повести Токаревой — это растянутые на много страниц рассказы), которую можно было бы назвать «Кавалер с собачкой», одряхлевшая собака мешает новому счастью. Кстати, она исчезает так же таинственно, как тот тигренок (ее вроде бы украли). Начать и, главное, кончить задуманную историю Токарева может, только списывая свой предмет с натуры. Таковы ее автобиографические очерки: «Один из нас», «Немножко о кино», «Мой мастер», «Римские каникулы» (о поездке в Италию по приглашению Федерико Феллини) и, видимо, в какой-то степени «Сентиментальное путешествие» о действительно сентиментальном путешествии советских граждан в 1977 году в Италию (выездные туристы тут же разбились на любовные пары). Первые три я читал в книге «Розовые розы» (М.: АСТ, 1999), а вторые две — в сборнике «Лошади с крыльями» (М.: Локид. 1996). Время и место их журнальной публикации мне неизвестны.

Я уже говорил, что закончить рассказ Токарева не может: повествование обрывается почти на полуслове. Иногда что-то маячит впереди. Тогда вводится ложнокрасивая картина: «Солнце садилось, прощаясь с этой стороной земли, с морем и горем, птицами и людьми, с еще одним прожитым днем. Небо было расписано абстрактными всполохами — розовыми и малиновыми. Было так красиво, так наполненно, как всегда бывает перед разлукой» («На черта нам лучше» из сборника «Хэппи Энд», М.: СП «Квадрат», 1995: 305). Может быть, Симонова подкупила фальшивая задумчивость и недоговоренность финала, но нельзя же молчать полвека.

Перестройка почти никак не повлияла на творчество Токаревой. Изложение лишь стало чуть более раскованным в деталях, доллары и евро потеснили рубли с копейками, поездки за границу ушли из сферы инопланетных перелетов, а в качестве гостей в Москве появились бывшие эмигранты. Токарева даже заметила, что эти гости иногда с трудом подыскивают русские слова. Ей повезло со знакомыми. Вокруг меня бывшие «простые советские люди» с трудом подыскивают слова в английском, немецком и иврите, хотя часто говорят на невыносимом жаргоне. Иностранный язык — тяжелое дело (вспомним о владении Токаревой французским). Выспросив, как поблагодарить Феллини за цветы, она обратилась к нему с фразой: «Кара Федерико, мольто грация пер ле флере...» Увы, надо было сказать: «Caro Federico, molto grazie per le fior.Так вот и все мы, стоит нам переступить за языковый барьер: даже и повторить ничего не можем. Но я замечаю, что персонажи Токаревой стали поднимать тост и идти со школы. Раньше этого не было. Книга «Муля, кого ты привез?» заканчивается интервью, видимо, сочиненным, так как не сказано, кто интервьюер, кем и для какого издания послан. Ему предшествует рассказ «Контрастный душ». В обоих текстах мелькают качественные певцы (с. 227), надо иметь качественную душу (с. 250) и «Память чувств быстро стирается, если не имеет качественного продолжения» (с.252). Бог с ними, с эмигрантами и их жаргоном. Забудем и о памяти сердца. Сохранить бы дома культурный язык предков. Кстати, качественный — перевод столь же отвратительного английского слова quality в функции определения.

К советской власти у Токаревой претензий нет. Ельцина она в эпоху надежд «обожала». А теперь? «...никто не хотел слушать и внимать, ибо это — усилие. Никто не хочет напрягать себя бесплатно. Вот что сделала перестройка. Она испортила целый народ. Мы именно тем и отличались, что были бескорыстны, душевны, наивны, как дети. А теперь на нашу русскую нищету опрокинули капиталистические возможности, и все захотели денег, потому что только на деньги можно обменять эти возможности» («Справедливость», цит. по книге «Муля, кого ты привез?», сс. 65-66). И Токарева, конечно, была наивна, как ребенок, и напрягалась бесплатно. Впрочем, кое о каких результатах расставания с душевным, бескорыстным детством она говорит не без злорадства: «Во время перестройки Союз писателей тоже закачался и разбился на мелкие союзы. Литературные генералы ушли в отставку, ходили слухи, что главный бабуин Балакин торгует на базаре солеными огурцами. Жена закатывает в банки, а он реализует. Ничего стыдного. Гораздо позорнее сидеть в президиуме, зевать бровями и возглавлять никому не нужные собрания. Несколько писателей, не больше десятка, оказались конвертируемы. Я тоже попала в эту первую десятку. Меня пригласили на Франкфуртскую ярмарку. Я имела большой успех, как Наташа Ростова на первом балу» («500 евро», сс. 145-146).

Но наступила старость, успех приелся, а странствия надоели: «Я знаю, что надо побывать в Париже, я там бывала. Я знаю, что надо обязательно посетить Венецию, и я ее посещаю. А так, чтобы любимые... [Вопрос был: «У вас есть любимые города?»] Самое любимое место — это дачно-строительный кооператив «Советский писатель». Мощные деревья, тенистые аллеи, породистые дома в английском стиле, которые построил архитектор Алексей Бегак» («Интервью», с. 252). Правильно заметил Г.- К. Андерсен: «Хорошо было за городом!» А «посещать» Венецию? Это, как придется: надо, так надо. И Париж тоже.

Судя по многочисленным упоминаниям, кумир Токаревой — Чехов, но сходства между ними нет никакого, хотя к большинству ее миниатюр подошло бы название «Скучная история». У Чехова не убрать ни одного слова и безукоризненные концовки; его действие никогда не расплывается в тумане и абстрактных всполохах. Его рассказы запоминаются с первого прочтения, а рассказы Токаревой забываются почти сразу. В интервью она говорит: «Куда бы я ни приехала, в любой стране ко мне подходят люди и выражают свою благодарность» (с. 241). Я думаю, что людям повсеместно нужна именно такая литература: без тревожащей мысли, без устойчивых переживаний: молочная река, кисельные берега. И говорит она приятные, доступные любому вещи: «Лебединое озеро», «Второй концерт Рахманинова». И еще: «У нас всегда была самая высокая литература. И есть, И будет. Это такая страна. Такая земля. Такая миссия» («Лето», цит. По книге «Муля, кого ты привез?», с. 48). Как тут не испытать благодарности? Токарева однажды написала: «Я совершенно не выношу, когда меня критикуют. Я тут же верю в критику, считаю себя ничтожеством и ничего не могу. Я становлюсь бездарной. А когда мною восхищаются — тоже верю, душа взмывает, и я могу свершить ‘подвиг силы беспримерной’... Восхищение поднимает душевный иммунитет, растут защитные силы организма. Всё можно преодолеть и победить, когда в тебя верят» («Мой мастер», с. 139). Я совершенно не знаком с литературой о Токаревой. О ней, наверно, написаны статьи, книги и даже диссертации. На мой взгляд, критиковать ее прозу не нужно: как пишет, так и пишет. Просто трудно ею восхищаться.

 

 

 

Михаил Ландбург, Посланники. Риклон ле-Цион: MeDial, 279 с.

 

«Посланники» — книга памфлет, книга-напоминание; романом ее можно назвать лишь условно. Несколько проходных, но важных фигур участвуют в действии. Главных же три: Лотан, Лия (оба студенты иерусалимского университета) и Ганс Корн, венский психоаналитик, погибший в концлагере Биркенау. Лотан и Лия любят друг друга; однако не о любви речь, и ночь в маленькой гостинице они проводят в одном номере, но не вместе. Во сне к Лие является расстрелянный в 1944 году Корн и рассказывает, как ему в числе крошечной группы австрийских евреев удалось после аншлюса бежать в Финляндию. Маннергейм не выдал своих евреев Гитлеру, но беженцев уступил, и они погибли. Там, под землей, мертвецы и продолжают существовать. Узники Биркенау, Фрейд, Кафка, Целан и Шпенглер (среди прочих) ведут никогда не кончающийся разговор о природе человека, добре и зле.

В ту ночь, в гостинице, Корн, сверстник двадцатичетырехлетнего Лотана, описывает то, что произошло с ним и его товарищами. От убитой «новенькой», только что поселившейся в их вечном жилище, они узнали, что в 2000 году премьер-министр Финляндии опубликовал официальное извинение еврейскому народу за депортацию восьми беженцев, а в Иерусалимских горах финские христиане основали поселение Яд ха-Шмона. Фотография таблички на монументе с именами погибших воспроизведена на с. 117. Увековечение их памяти привело ту восьмерку в крайнее возбуждение.

Ганс Корн сказал Лие: «Раскаянье... Искупление грехов... Как трогательно! Фигу! Не искупить! Ничто так не запаздывает, как раскаянье, так лишено смысла. Нам, погубленной восьмерке австрийских евреев, этот спектакль ни к чему. Яд ха-Шмона — это не более, чем театральная декорация, бред, замечательная чушь!  [...] Что было, то и будет... В новом мире зарождается новая муть, и дай ей только возможность, как она так же, как и тогдашняя, вновь вырвется наружу... [...] К живым я послан быть не судьей, а с призывом». Его призыв — помнить о жертвах всех зверств, беречь разум и прислушиваться к содроганиям земли (сс. 218-219).

Но действие книги начинается не с аншлюса. Лотан еще в школе погрузился в римские древности и вызывал хохот одноклассников и возмущение учителей речами, произносимыми по-латыни. Текст Ландбурга пересыпан цитатами из классики, из Ветхого Завета и из многих любимых (часто современных) прозаиков и поэтов. Лотан и Лия — звено мировой истории, с которой невозможно ужиться и из которой никому не дано выпрыгнуть даже после смерти. Прошлое с нами, и не случайно действие развертывается частично на фоне букинистической лавки.

Биркенау остался в прошлом, а в 2012 году на Израиль сыплются ракеты из сектора Газы. Лотан — сержант, и почти вся первая часть книги о мобилизованных и о несостоявшейся военной операции по усмирению агрессии. На Ближний Восток прибыл госсекретарь США. Наступление заглохло, и начался очередной виток «мирного процесса». Раздосадованных солдат отправляют по домам, правда, только на два дня. За 2012 годом пришел 2014-й: предстоит операция «Нерушимая скала». Счастливого конца нет и не будет. Действие исходит в решении Лотана и Лии, что для того, чтобы жить, надо жить. Проку от этого афоризма мало. Над головой Лии звучит «нарочито громкий голос Ганса Корна»: «Вы обманываете себя. Не пытайтесь! У нас не получилось. Не получится и у вас...». А дальше читаем:

«Тишина —       горестная,          

 смятенная,     безответная» (с. 237).   

 Таким стаккато написаны многие страницы.

Слово посланники встречается в книге несколько раз. Заглохшая операция вызывает раздраженный вопрос Лотана: «‘Кто же мы после этого?’ Себе ответил: ‘Нелепые посланники, посланцы, ...анцы?’» (с. 68). « ‘Сержант, может, ты скажешь, кто мы после этого?’ Я прикусил губу [...] ‘Мы слуги отечества, его посланники, послы...’ — пробормотал я. Иона скосил глаза. ‘На месте Хозяина мира, — хмыкнул он, — таких посланников я бы послал в жопу’» (с. 75). Один из второстепенных персонажей замечает: «Каждый из нас в этом мире посланник. Вопрос только в том, кто нас послал и зачем» (с. 113). Но, конечно, главный посланник — это Ганс Корн, человек с самым распространенным в немецкоязычном мире именем и фамилией, означающей ‘зерно’. Я думаю, именно поэтому Лундберг отправил к людям его. Он и поднялся наверх «с чувством твердой готовности исполнить возложенную на него миссию посланника» (с. 212), притом посланника, той восьмеркой уполномоченного. Голос его вопиет. Пустыня внемлет Богу.