Владимир Батшев

 

Подводная лодка

Из романа

 

 

1

 

Cтранные слухи ползли по Парижу жарким июнем:

будто по крышам ходит тигр,

его видели на улице Рамбуто на крыше известного детища Ранкренео-Опля, что рядом с Центром Помпиду,

затем Монд успокоила, что из зоопарка никаких тигров не пропадало, а в следующем номере уточнила, что не привозили во Францию в последнее время этих экзотических животных.

 На другой день в вечерних парижских новостях Антенн-5 мелькнула фотография добродушного полосатого зверя, смахивающего на кота, но с явно тигриной раскраской и такими же страшными клыками.

Фигаро внесла свою порцию, сообщив, что мало нам знаменитого гепарда-леопарда, который любуется Сакре-Кером, теперь еще и тигры стали по крышам разгуливать, скоро птеродактили будут барражировать парижское небо, а по улицам, не иначе, пройдет шествие мамонтов.

 

 

2

 

Часто ли вы, друзья, прогуливаетесь в Венсенском лесу?

Нет, вы не часто гуляете в Венсенском лесу.

И не потому, что времени нет, или живете далеко от него, а так сложилось.

Между тем, прогуливаясь теплым летним днем по Венсенскому лесу с известным французским писателем Nikolas Bokov, мы с женой увидели за деревьями реку, и французский писатель русского происхождения заметил, что река – Сена, которая здесь как раз делает поворот, можем к ней выйти.

Сквозь кустарник вода переливалась на летнем солнце, отражая берег с подошедшими незнакомцами, то есть нами.

В парижской реке мы обнаружили несколько катеров и яхт, стоящих у берега, а недалеко, буквально сбоку – именно сбоку, а не с краю, не слева и не справа, а именно - сбоку – высилось нечто длинное, большое, высокое, погруженное глубоко в воду – это угадывалось, похожее на заснувшего кита, бочкообразное, выкрашенное в противный зеленый цвет.

Такой краской в ласковые дни моей юности красили стены камер Лефортовской тюрьмы и общественные клозеты в столице шестой части мира. Поскольку мне приходилось в свое время бывать в обоих учреждениях, цвет запомнился.

Сверху из сооружения вырастала меньшая бочка, тоже зеленая, но с открытой дверцей, откуда мигали разноцветные лампочки, неизвестно почему горели они днем, когда надо светить в темноте ночи?

- Подводная лодка, - пояснил Nikolas Bokov на молчаливый вопрос. – Да-да, подводная лодка. Хозяин сдает ее под вечеринки.

- Ты хочешь сказать, - не поверил я, - что мы можем организовать на ее борту пикник?

- Почему бы и нет, - согласился бывший товарищ. – Но боюсь, дорого.

Пока мы рассуждали и фантазировали на тему литературного пикника на борту подводного чудовища, из двери вышли двое, пожали руки, и один из них, не держась за поручни, сбежал по трапу на берег.

Тот, что остался, вопросительно посмотрел на нас, узнал праздных зевак и скрылся в недрах.

- Да, - подтвердила жена Галина, - не мы, не мы на этом празднике жизни.

И оказалась неправа.

 

 

3

 

Безумству храбрых поем песни или поем славу –

не помню сейчас.

Но именно эти строки звучат в голове одного из наших героев, когда он стоит на площади Бастилии. Сначала сидел на ступенях, но когда рядом с ним юная пара начала целоваться, решил не смущать их и сошел вниз.

Хотя кого и чем можно смутить в Париже?

Глаза тупо и бессмысленно смотрят на проносящиеся средства передвижения.

Они мчаться, как кровь в артериях.

Чего и зачем он ждет?

Крик перерезает артерию, брызги звуков разлетаются во все стороны.

- Привет! – кричит женский голоса, выпорхнув из стаи автомашин. – Надевай!

Что надевать? Куда? Зачем?

В протянутой руке - черный и блестящий мотоциклетный шлем с козырьком.

Она на мотороллере.

Мотороллер ядовито-оранжевого цвета.

Это он видит. Ее - нет.

Еще не соображает, что она верхом на мотороллере и что шлем надо натянуть на голову.

На собственную.

Грозное любимое лицо оказывается рядом.

Секунду оно неподвижно, затем брови недовольно сходятся к переносице.

Сейчас грянет гром!

Но шлем застегнут под кадыком.

- Ну? – грозное требование.

Герой забирается на сиденье.

Механизм рычит и дергает с места.

Артерия заштопана искусным хирургом, и кровь снова циркулирует по артериям тела и города.

Он зажмуривается.

Не верит.

Что на мотороллере.

В безумном парижском потоке машин.

Разве нормальный человек ездит на мотороллере в часы пик?

Нормальный человек не может ездить на мотороллере по улицам в часы пик.

Почему ему везет на безумных женщин?

Почему у него никогда не было простой, обыкновенной, не мчащейся на мотороллере по улицам Парижа в часы пик?

Приоткрывает глаз

   (она нарушает правила движения),

рабочее время - все мчатся по делам

   (закрывает оба глаза, чтобы не видеть),

слышит ругань из соседнего автомобиля

   (открывает правый глаз, чтобы определить откуда может нестись такая брань, ну, конечно, боши проклятые, только боши на своих «Фольксвагенах» могут быть такими правильными, законопослушными, черт с ними, нарушай, боевая подруга, пусть ругаются в своих «Фольксвагенах», мы не простим им Эльзаса и Лотарингии),

ветром обдувает, словно

(приоткрывает левый глаз),

несемся в свободном ряду, какая-то машина подрезает, да тормози же ты, ух,

успела -

изощренная ругань теперь справа.

Открывает левый («Пежо»), сам ты старый дурак.

Но вот глаза открываются оба. На секунду мотороллер вздрагивает и сбавляет ход.

Вместе с ним сбавляют ход и все окружающие – машины, мотоциклы, автобусы, грузовики, фургоны, даже туристический двухэтажный автобус резко останавливается, словно от удивления готов встать на задние колеса.

И мотороллер, и остальные средства передвижения стоят.

Кто от удивления, кто от удовольствия, кто от возмущения, кто – от чего.

Каждому – свое.

В поток движения вливается длинная голая велосипедная колонна.

Уточняю – около сотни людей обоего пола абсолютно голые на велосипедах вливаются в поток, потом сворачивают, провожаемые приветственными гудками веселых шоферов.

- Нудисты! – кричит водительница ( в ее голосе зависть). – Нудисты на велосипедах!

Не только нудисты, но и нудистки, хочется ему добавить, но благоразумно молчит.

Симпатичные велонудистки проезжают мимо. Все - в норме, все формы – загляденье. Одна косится, и он улыбается. На ней ничего нет, все прелести – для всеобщего обозрения. На теле соседки вместо одежды – краска. Она выкрашена в голубой цвет от пяток до волос.

- Не холодно? – спрашивает наш герой.

- Нисколько, - весело отвечает она.

Следом останавливается крупная женщина в кепочке, с мощными руками, ногами и грудями. Типичная Брунгильда из немецких мифов.

Брунгильда едет на суперсовременном мощном велосипеде под № 1015-17, глядя на нее, каждый понимает, что такими брунгильдами Гитлер обязательно победил бы англосаксов даже без помощи Зигфридов.

Перед глазами немецкая кинохроника Вохеншау, которая начиналась с ее броска – Брунгильда выбегала из дебрей тевтонского леса и бросала копье. В какую светлую даль оно летело?

Копье летело с надеждой поразить британского льва. Подсознательно в том копье уже угадывалось ревущее детище Вернера фон Брауна с песчаных пляжей Пенемюнде. Но на то и дитя, чтобы реветь. А долетал ли визгливый крик, попросту визг или ор, до туманных далей Альбиона – дело случая, мотора и ветров над Ла-Маншем.

Да-да, львиный рык не в новинку, симпатяга ревет над небоскребом империи господ Голдвина и Майера, провожая своим рыком ушедший ХХ век, век цветного кинематографа, ночных прожекторов и ракетных двигателей.

Брунгильда заворачивает за угол.

Сразу - толчок локтя в живот: держись за ремень.

Мотороллер срывается с места.

Последнее видение – голубая хохочет в его адрес.

 

 

4

 

Пока велопробег исчезает с предыдущей страницы, другая героиня нашего повествования просыпается совсем не там, где думает ее муж (отправленный на курорт) – не в грязной и бензиновой путинской Москве.

Пусть думает.

Она обитает не там.

Она обитает на улице Сен-Лазар.

Не на вокзале Сен-Лазар, а на улице Сен-Лазар возле станции метро «Рамбуто».

Там,

где Центр Помпиду,

       где импрессионисты,

           где авангард,

             где студенческие очереди за книгами в библиотеку,

                   где зеркальные окна мастерской Оскара Рабина.

Там, в Париже.

Леокадия нежится.

Она в объятиях.

В моих.

Телефонный звонок заставляет разжать объятия и дотянуться до телефона.

Мой напарник-компаньон Поль, сенегальский стрелок.

- Ты скоро?

- Извини, Марсель, занят.

- Что-то случилось? – равнодушно интересуется он.

Я слышу как в его голове заработала счетная машинка - он уже подсчитывает, сколько выручит без меня, за моей спиной в нашей копировальной мастерской, где три копировальных автомата и пять компьютеров, цена работы на которых 2 евро в час. Мастерская (Поль называет ее – бюро) – во дворе дома, где я живу - подождет.

Я слышу, как счетчик щелкает в его обрадованной голове.

- Женщина.

- Желаю успеха.

Он вешает трубку, и я поворачиваюсь, чтобы снова упасть в теплые недра русской дамы Леокадии.

 

 

5

 

Я веду Леокадию по Марэ. Ее скудные знания французского не помеха – не за то мы ценим женщин, что они говорят, а за то, что делают.

Музей Пикассо.

Мимо, дорогая. Все есть в альбомах.

Музей Каранавале.

Зайдем, Лео. Я буду называть тебя так. Как вашего знаменитого писателя – Лео Толстый. Он и вправду был толстый? Или это псевдоним?

Толстой.

Ах, Лео, трудно разбираться в кириллице.

А вот и Вогезы. Надо выпить кофейку.

Свободный столик? Все занято.

Но – мир не без добрых людей, не без удачи – спасительный взмах руки (ах, эти взмахи рук над толпой, над простынями, над миром).

Художник Че(ремисов) и его верная подруга Ли.

Двойная удача – они русские. Пусть говорят с Леокадией на своем варварском языке, понять который истинному французу не под силу.

- Два кофе, два мороженых и бокал красного.

- Давно не виделись.

- Не говорите, друзья. Знакомьтесь, ваша соотечественница.

Лица вытягиваются – соотечественников за рубежом лучше не встречать, понимаю и сочувствую, но меня несет от хорошего настроения.

 

6

 

У Леокадии в кошельке из шикарной оранжевой кожи

(такие кошельки продаются в Москве только в дорогих бутиках, и она купила себе именно такой кошелек)

запас слов, выписанных на кусочек картона:

Бонжур

Вернисаж

Мадам

Мерси

Месье

аванс анонс метро рандеву бельэтаж визави багаж гараж вагон ресторан театр музей мармелад конфитюр фуршет оливье крем кафе круасан омлет тост агент парк тротуар план контролер кондуктор бульвар такси акустика антракт опера ложа кулиса драма акт программа инсталляция спектакль бас баритон балкон пьеса натюрморт пейзаж гравюра жанр импрессионизм мозаика модерн пьеса репертуар тенор актер актриса комедия экран титры ассортимент баланс бюджет дефицит партнер премьера тир трамплин трибуна пляж спорт салон гравюра офорт афиша фреска скульптура эскалатор спорт

Оревуар

Пардон

Сильвупле

Эти слова, привычные по переводной и классической русской литературе, не требовали особого запоминания, они возникали в памяти автоматически, они давно превратились из французских сугубо в русские слова, особенно

салат-оливье,

бульвар,

мармелад,

натюрморт.

В глубине души Леокадия считала мармелад немецким словом, поскольку помнила из курса пропаганды, который читали в университете, что мармелад появился в Германии во время Первой мировой войны,

и будто немцы изобрели его от голода

(такого представить она не могла, не потому что не сознавала понятие голода, а потому что мармелад никак не монтировался в мозгу с образами голодных),

а эти голодные возникали в памяти из других пропагандных историй –

о блокаде Ленинграда во Вторую мировую войну,

но родители Леокадии сами родились в Ленинграде,

порассказали ей про блокаду много и часто,

чтобы она с усмешкой воспринимала пропагандные сказки,

да и людоедов в блокаду появилось много, человеческое мясо мало чем отличается от баранины, пирожки с человечиной и котлеты из человечины почти открыто продавались в блокадном городе на Неве.

 

 

7

 

Как не отличается от баранины?

Так. Был рассказ – то ли у Шесткова, то ли у Томаса Вульфа, а может и у Пливье, не помню – попали люди на необитаемый остров, разумеется, есть нечего, кинули жребий – кого есть? съели одного из потерпевших, и мясо напоминало жареную баранину.

Рассказ опубликовали в журнале. Всем  читателям понравилось. Но вдруг. Получает редакция письмо. В письме написано: «Вы очень правильно все описали, так все и было, но человеческое мясо напоминает не баранину, а телятину».

 

 

8

 

Как справедливо считала Леокадия, запас слов, выписанных на кусочек картона, поможет ей в Париже, куда она сорвалась после того, как выпроводила из дома мужа.

У нее тоже имелась путевка - она влюбилась в европейскую столицу с первого раза – а сегодня шла по Парижу третий раз, и какое счастье, не одна - рядом Морис, с которым познакомилась два года назад,

и которому сразу же позвонила из отеля,

и который оказался дома (больше всего боялась, что переехал или сменил телефон),

и который пригласил к себе (о чем она мечтала два года – признаемся, Леокадия не лишена романтических иллюзий в отношении Европы),

и с которым (ах, противное слово – который!) она два дня, нет, двое суток, не вылезает из постели,

но как законопослушный российский гражданин (гражданка, пардон) позвонила гиду и сообщила, что пусть группа туристов отправляется на экскурсии без нее …

тем более, что Морис обещал сногсшибательную вечеринку на борту подводной лодки – да-да, Лео, настоящая подводная лодка, славно погуляем, просто праздник жизни…

 

 

9

 

На празднике жизни, между тем, оказались почти все наши герои.

Дело в том, что человек, который простился с хозяином и сбежал по трапу на берег, не исчез из нашего произведения по одной причине - это никто иной, как художник Че, который в настоящий момент (если вы пролистаете несколько страниц назад) сидит в кафе у Вогезов, и пьет свой утренний кофе.

Художник Че организовал в подводной лодке вернисаж.

Согласитесь, что оригинально?

Ближе к вечеру прибудет пресса, обещало телевидение (правда, верят телевизионным обещаниям только девочки), друзья, коллеги, шампанское, фортепиано, современный балет, шведская водка и французский кальвадос, русские пирОжки с визигой, грибами и капустой, французское жаркое, а также все, что сможет пожелать ваша неуемная фантазия.

Постойте, постойте, милый друг автор, хочет воскликнуть один из героев, каким образом художник Че(ремисов) одновременно может пить кофе в кафе на площади Вогезов и находиться на борту чужеземной подводной лодки,

да почему же чужеземной, мсье,

а как могла иная подводная лодка пристать к берегам прекрасной Франции, не можете же вы допустить, что французский флот лишился боевой единицы,

ах, не рассказывайте мне про флот, я знаю страну, которая торгует подлодками направо и налево,

ах, зачем мне эти ваши постоянные мифы, сказки, легенды, что мне до вашей русляндии, где медведи по улицам бродят,

не бродят там медведи,

ну, хорошо, не медведи, мамонты,

милый мой, это вы пересказываете мне легенды и мифы,

какие же легенды, какие же мифы, если мы с вами на борту подводной лодки?

 

По коту на поводке и в красном ошейнике определили хозяина – писателя З. Кот давно был популярен у читающей публики. В издательстве «Тирибумбия» вышли два романа «Что нам делать с Филю?» и «Похождения Филю в мире моего секса».

- Привет. Филю!

- Как жизнь, Филю!

- Держись, Филю!

На фотографиях и в телевизоре писатель обычно являлся народу либо с трубкой в зубах, либо с котом Филю на плече. На писателя рисовали карикатуры – например, известный шарж в литературном приложении к «Монд» - кот с трубкой в зубах всем был понятен как писатель.

Но странная история, господа!

Нет ни одной фотографии, где бы две эти отметины писательской индивидуальности соседствовали. То есть, никогда трубка и кот не совмещались с З. Читатели давно разделили писателя на двоих – писателя с трубкой, и писателя с котом на плече.

Некоторые утверждали, что писателя З. два – один с трубкой, другой – с котом.

Но что это? Что за ужас? Вы видите?

Вместо популярного Филю, писатель З. ведет на красном поводке какого-то рыжего в полоску зверя – тот нагло скалится и грозит клыками.

Но на шее у него - Орден Почетного легиона!

 

Толстяк оказался специалистом по летающей посуде, куда без них? и дамы заинтересовано смотрели на него, ожидая сенсаций. Но специалиста по летающей посуде больше интересовало содержание посуды на столах.

Рядом с ним наливал себе в бокал не из графина, а из бутылки, неизвестное вино, врач, тоже специалист, на этот раз по гриппу.

Дамы немедленно набросили на несчастного с требованием объяснить отличие испанского гриппа от гриппа английской бешеной коровы.

Врач оторвался от вина неизвестного происхождения и ответил: главное не пить молоко из-под бешеной коровы, а остальное – антибиотики, сульфамиды, чай с малиной.

- А подробнее?

- А точнее? – приставали дамы, но врач только закатывал глаза, бормотал по латыни и тянулся к бутылке.

Латынь пробудили в сознании писателя З. нечто далекое, и он вместе со своим рыжим и полосатым зверем (назовем его условно – тигрокот)  повернулся к дамам.

В прошлой жизни З. служил в Эльзасе врачом, а кто не знает, как прекрасны эти заветные французские земли – Эльзас и Лотарингия, добыча проклятых бошей, которые мы столько лет у них воевали, и, наконец, вернули родной Франции, теперь осталось вернуть язык тамошнего населения, ибо говорят они на страшной смеси французского и бошского, вы себе представить не можете, мсье, какой варварский диалект, я ничего не понимаю, почти не понимаю, приходит ко мне на прием дама, бормочет по-басурмански, и я не могу понять: то ли у нее печенка оторвалась, то ли у мужа разжижение мозга, то ли у невестки выкидыш.

З. энергично потер неожиданно вылезшую на лоб бровь – латынь звучала фальшиво.

К нам подошел с невиданной, огромных размеров, бутылкой в руках высокий кафр. Мне показалось, что я где-то видел его.

Он кивнул:

- Да-да, мы знакомы, мы встречались…

- В притонах Сан-Франциско? - хмыкнула жена Галина.

Он кивнул.

- Да-да, я вам подавал манто.

- Не помню, - сухо отозвалась жена.

- Чудесное вино! – перевел стрелки подавальщик мант и польт, и профессионально наполнил наши пустые бокалы. - Это не амонтильядо, но тоже испанское…

 

Примагнитил к себе взгляды публики, и как новый персонаж отобрал их. Но вот электромагнит отключен и взгляды отпадают. Тигрокот не обиделся. Потерся о ноги хозяина, посмотрел ему в глаза, и хозяин понял, что хочет закурить свою знаменитую трубку.

 Ах, кто не знает фотографий классиков литературы с трубкой в зубах!

Один из них, по имени Жорж Сим, с трубкой в зубах на глазах у публики в витрине издательства писал на машинке роман, а посыльный из типографии только подхватывал и уносил листы.

Другой, променявший лирические стихи на погромные статьи в адрес мифических космополитов и акул Уолл-Стрита, тоже сжимал золотыми зубами трубку.

А людоед в маршальском мундире крошил папиросы «Герцеговина Флор» и этим папиросным табаком набивал трубку. Хотя, признаемся, назвать его писателем – спорно, точнее - «лучшим другом писателей».

Ах, мало у нас друзей!

И всех ли можем мы приблизить к себе, нет, не всех, и даже назвать так не можем. Не зря цыганка гадает по руке, приговаривает:

«Есть у тебя друг-блондин, но он тебе не друг-блондин, а сволочь».

 

Татуировщик без единой картинки на собственном теле, никогда не бедствовал, деньги водились, а подучившись пару месяцев у пакистанского халтурщика, открыл свой закуток в Марэ, где колол девочкам на одной груди – Джек, а на другой – Франц-Иосиф. Было, что и на внутренней стороне бедер – Антуан, а на другой – Анни. Тут-то он и задумался о двояковыпуклости женских сексуальных инстинктов.

Его звали Марсель Мерсье и он рассматривал пьяную малютку в бесполезной надежде вспомнить: прошла ли она через его руки в тату-салоне, или просто похожа на десятки и сотни прошедших до нее. И что он ей рисовал, и где – лилию на плече или козлика в паху? Что просила выкалывать на груди – серп и молот? Нотр-Дам? Статую Свободы?

 

 

Профессор Курабье-Курбевуа с интересом разглядывал своих жен, которых не видел несколько месяцев.

Справа сидела жена-китаянка, а напротив – жена-бразильянка. Одной было тридцать пять, другой – сорок пять лет. Обе отлично изъяснялись по-французски. Казалось, что лучше своего мужа.

- Ты не прав, - говорила жена-китаянка.

- Конечно, неправ, - пожимала плечами жена-бразильянка. – Разве он может быть прав?

- В этом вопросе, - уточняла соплеменница Конфуция.

Он их называл по свойски: моя вдова № 1 и моя вдова №2. Таким образом, справа сидела китайская вдова, слева – вдова бразильская.

- Тебе не стыдно? – укоризненно произнес он, вкладывая в интонацию горечь и сарказм.

- Почему мне должно быть стыдно? – равнодушно пожала плечами бразильская вдова. – Я – вдова, мне надо думать о будущем.

- Подумала бы лучше о смысле жизни, - рассердился покойник.

Бразильянка повела плечом.

- Здесь есть кому о нем думать, - и пошла танцевать с кафром, который подавал манто в притонах Сан-Франциско.

Сталь лязгает по фаянсу – нержавейка пилит мясо. Мясо взвизгивает под зубами ножа. И замолкает.

 

 

10

 

Голый велопробег промчался мимо, потеряв троих участников.

Хохоча, нудисты поставили свои велосипеды у каменной тумбы и взошли на борт. Первой шла окрашенная в голубой цвет дама. Она полностью - до шеи выкрашенна в голубой цвет

- О нимфа! – встретил ее восторженный возглас Курабье-Курбевуа, он и облизнулся. – Дриада полей!

- Привет героическим участникам велозабега Мадрид – Париж – Стокгольм! – поднял руки над головой всезнайка Марсель.

Тигрокот покосился на вошедших и снова прикрыл веки – что я, голых, что ли, не видел, подумал он и добавил: «Посмотри вокруг себя, не ебет ли кто тебя».

Крик и всхлип перенес все взгляды на дальний край стола.

Рыдала малютка, бедная крошка.

- Вот! – показывала рукой, как памятник Ленину у Финляндского вокзала в Петрограде. – Она! Гадина! Змея! Подколодная! Чемпион! А я… - и снова зарыдала.

Но руки не опустила.

Татуировщик отправился в путешествие по ее руке и дальше по невидимому пунктиру и уперся в круглощекую велонудистку, с аппетитом поедающую фруктовое мороженое. Мороженое стекало по губам на подбородок, но она не вытиралась, казалось, не замечала, а поглощала порцию, грациозно выворачивая руку и отставляя мизинчик.

На вопросительный взгляд она облизнулась, улыбнулась и пояснила мсье Марселю:

- Я чемпионка этого года по бегу на двенадцатисантиметровых шпильках.

Удивление публики развеселило ее еще больше и, вероятно, прибавило аппетита, она взяла очередное мороженое – шоколадное - за воткнутую в него щепку – надкусила и пояснила:

- Каждый год проходит чемпионат среди девушек и женщин в беге в туфлях на шпильках от 12 до 15 сантиметрах.

Мало, кто слышал о подобных чемпионатах (хотя каких не бывает!), но все внимали.

Малютка прорыдала со своего края, что она забыла о длине шпилек, и потому не была допущена к участию, а ведь, она, бедная крошка, еще три года назад взяла европейское первенство, и тренировалась целый год на десятисантиметровых, кто же виноват, что судьи подняли высоту шпилек, она тоже мечтала не о каких-то лодочках, а о тех, с Шан-Жалюзе, и даже за второе место полагается что-то от Диора-Лорана-Армани-Лагерфельда...

Но ее не слушали, ибо пошел разнокалиберный разговор о самом важном:

- Могу ли я надеяться?

- Не можете.

- Как? Мои поиски утраченного времени не дадут результатов?

- Не дадут.

- Как? Даже под сенью девушек в цвету?

- Даже.

- Не может быть!

- Может. Никаких теней, никаких сеней.

- Тогда… Тогда уходи. В любом направлении! К германтам! К Свану! К соли Сванетии и дальше!

Прекрасная моногайка в ответ лишь повела бровями.

- Нет, не верю. Неужели ты не знаешь, где же новое Эль Дорадо?

- Там же, где Коста Дорада.

- Какой Костя? – не расслышал, но краем уха ухватился за слово писатель З.

Вслед за хозяином повернул голову и знаменитый кот.

- Да-да, - подтвердил он. – Брунгильда – королева франков, из династии Мировингов.

- Но-но…- пытался протестовать профессор.

- Да-да, - упрямо повторил писатель и подтвердил кот. – Ее муж после раздела Франции получил северную часть – Галлию и Германию. Это называлась Австразия. Она стала королевой Австразии. А столицей был Мец.

Прекрасная моногайка смеялась над ними.

- Доктор! Доктор! – прильнув к писателю З., воскликнула голубая дама. – Хочу узнать, продлевают ли жизнь упражнения для сердечно-сосудистой системы?

Писатель надулся, пыхнул трубкой, степенно отвечал:

- Зачем вашему сердцу упражнения? Бог создал его для определенного количества сокращений. Так что не растрачивайте их на упражнения. Какая у вас машина?

- «Пежо», 2008 года.

- Ну, видите? Вы же не станете говорить, будто можете продлить жизнь своему «Пежо» 2008 года, гоняя его на повышенной скорости. Хотите жить дольше? Спите сиесту.

Голубая задумалась, но новая мысль вытеснила думы.

- Может мне перестать есть мясо, и есть больше фруктов и овощей? И, вообще, перейти на растительную пищу? Стать вегетарианкой?

З. кивнул головой, обдавая даму обаянием:

- Мясо – иллюзия, дорогая. Что едят коровы? Траву и кукурузу. Что это такое? Растительная пища. Получается, что стейк – самый удобный способ поместить растительную пищу в ваш организм. Желаете есть злаковые? Индейка и курица к вашим услугам.

Мысли зашевелились по лбу голубой женщины, прыгая с одной на другую вдруг появившиеся морщины.

- Выходит, что и жареное не вредно…

- Разумеется, милая. Вы жарите еду на растительном масле. Как может быть вредна растительная пища?

- Браво! – крикнула моя жена, и захлопала в ладоши. – Вино, тоже полезно!

- Несомненно, - подтвердил З. и обвел взглядом внимательных, обомлевших от удивления, равнодушных, глухих и любопытных (нас оказалось много).

- Как?

- Так. Это – тоже растительная пища.

- Ну, да, - обрадовано подал голос профессор кислых щей Карбевуа-Карвуазье.- Оно из винограда.

- А пиво из ячменя, - добавила чемпионка по бегу на шпильках.

- Бывает пиво и из пшеницы, - подал реплику автор.

- Никогда не пила, - призналась голубая.

- Оно так и называется вайценбир.

- Да, а если я люблю коньяк? – вдруг спросил профессор.

З. пожал плечами и знаком попросил официанта переменить бокал на соответствующий. Официант мгновенно исполнил пожелание, посмотрел коньяк на свет.

- Коньяк - продукт дистилляции вина. А что такое дистилляция, друзья мои? Из ягод удаляют жидкость, благодаря чему вы извлекаете из них большую пользу.

Он протянул руку и в ней оказался лимон. Бедная крошка, малютка несчастная последовала примеру, и лицо ее тут же перекосил лимонный сок.

- Как мне жалко! – сквозь лимонные брызги воскликнула малютка.

Курабье-Курбевуа с вниманием наклонился к жертве цитрусовых.

- Чего вам жалко, прелесть моя?

Малютка махнула рюмку и стала заедать лимоном.

- Бедного русского императора! Они его вместе с семьей! Из пулемета! Китайцы! Малайцы! В подвале! И штыками. И его малюток… Какие прекрасные лица! – вдруг процитировала она. – И его эмалевый крестик в петлице, о! – Она потянулась рюмкой, и Артур сразу же наполнил ее до краев.

- Мерси, - кивнула малютка. И пояснила маэстро.- Бедный русский император изобрел чудесную закуску к коньяку – лимон, посыпанный сахаром.

- Не может быть! – подала голос синяя велосипедистка. – Неужели это он?

- Он, он! – подтвердила рыдающая малютка и бросила в рот половину своей рюмки. – Прочитай в Лярус.

Официант Артур подал нарезанные кружками лимоны и мельком взглянул на своих рыцарей круглого стола, как на упырей.

- И они его… за лимон… для коньяка? – с ужасом спросила голая Брунгильда и встряхнула грудями.

Публика перевела взгляд с малютки на груди Брунгильды.

- Да-да-да!- крикнула малютка и взоры снова переместилась на нее. - Из-за лимона! О, проклятые коммунисты!

С удивлением смотрели на нее две дамы - одна со следами страданий на лице, другая – со следами страстей.

Правда, была и со следами бурно проведенной ночи, а еще одна – со следами бурно прожитых дней, если не сказать – прошлой жизни.

На лице же молодого рыжего англичанина, слезшего с велосипеда, и который, на удивление, оказался в плавках, читались все статьи уголовного кодекса. И те, по которым его еще не судили.

Ну, ты, бля, и следопыт, - чуть не сказал ему кот.

 

 

11

 

Я встал, чтобы размять ноги, и рядом возник официант с подносом, уставленным бокалами с различными винами, стаканами с соками и минеральной водой.

Моя рука дрогнула, как только я взял бокал с подноса.

- Испанское, 2005 года, - ответил на мой не произнесенный вопрос лиловый кафр.

- Простите, а не вы ли…

- В притонах Сан-Франциско? Я.

- Да?

- Подавал вашей даме манто.

- Моей?

- Вашей, вашей.

- Вы уверены?

- Как забыть! Вы мне дали десять зеленых на чай.

- Я?

- Мне никто раньше десятки на чай не давал. Мог ли я забыть ваше лицо? Лицо человека, впервые давшего мне десять долларов на чай?

Странные вещи происходят в мире, господа!

Никогда я не был на Босфоре, ты меня не спрашивай о нем, но в Сан-Франциско я тоже не был!

Выпив вина, в задумчивости пошел к столу с закусками, обогнул диван, где Марсель что-то рассказывал итальянцу из Венесуэлы, и увидел собственную жену. Она лакомилась креветками в сливочном соусе.

- Слушай, - спросил я ее, - ты видела этого…

Я не успел договорить, как она кивнула головой.

- Из притонов Сан-Франциско? Да.

- И он?

- Сказал мне тоже, что и тебе.

Интересные дела, мелькнуло в разбухшей от впечатлений голове, когда жена Галина успела побывать в Сан-Франциско?

 

Лет пятнадцать назад ночью, на станции Майнц-Кастель неизвестный кафр угощал меня виски.

Каждый раз, проезжая мимо, я вспоминаю сей загадочный случай.

На станции я оказался спросонок после дня рождения приятеля. Проехав свою остановку, я выбрался на неизвестном и мокром от недавно прошедшего дождя перроне, совершенно пустом в это темное время суток и года. Ноябрь, двенадцатый час, в какой стороне любимый город Франкфурт, который давно уже спит спокойно, неизвестно. И никого. Даже гудков паровозов не слышно. Какие там паровозы! На автобане даже шины машин не шуршат.

И вдруг вижу, я не один. Под навесом, куда бреду, кто-то дрожит. Обращается ко мне на английском, на что в ответ отвечаю, пожалуйста, только по-русски или по-немецки. Неизвестный оказался кафром, пьяным больше меня, который заблудился во франкфуртских поездах метро и электричках и чуть не уехал в столицу нашей земли город-крупье Висбаден. Но зачем-то вышел на этой станции, просто не знаю, как он догадался, что ему в обратную сторону – к небоскребам, бирже, выставочному комплексу

И можете себе представить, любезные читатели, абсолютно неизвестный кафр, пьяный больше моего, вынимает из кармана плоскую фляжечку виски «Балантайн» и предлагает выпить. К тому же благородно предлагает мне первому.

Мы согрелись, развеселились, и в пьяно-веселом настроении дождались последнего поезда, и поехали в сторону невидимых пока огней города на Майне.

Не зря, когда я каждый раз проезжаю Майнц-Кастель, то всегда с благодарностью вспоминаю его.

 

Неужели это он, мой случайный спутник, щедрый даритель, любезный собутыльник со станции с дождливым названием Майнц-Кастель?

Это замечательно! Когда он подавал манто в притонах Сан-Фрациско, знал ли он, мог ли себе представить, что судьба сведет его, нет, погодите, не перебивайте, позднее распивал со мной виски на продрогшей от зимнего дождя платформе, а вот теперь он маг и кудесник – бармен подводного террариума, в котором все мы сошлись.

Пусть он вспомнит меня, или я его вспомню на подводной лодке.

 

12

 

Опоили меня, гады, опоили, не иначе валерьянкой, а я еще и мяты наелся – зря, что ли мыши чудятся повсюду.

Кот с ненавистью смотрел на художника Че(ремисова) – это он разрисовал его шкуру несмываемой черной краской, и теперь, умываясь, коту надо было выворачивать свой розовый язык, чтобы тот шел мимо полосок.

Наблюдая за его страданиями, хозяин, писатель З. сжалился и вечером, взяв тигрокота за шкирку, отнес в ванну и поставил под душ.

Негодование животного было ликвидировано в один момент – как только он оскалил клыки, хозяйка накинула на него свежую накрахмаленную простыню, и запеленала несчастного.

С одной стороны –

мерзавцы, палачи и душители свободолюбивых тигрокотов, да как они смеют, да я им, ох как пожалеете, да и краска не смылась, какая-то немецкая прочная краска,

но с другой стороны -

так сказать, с другого бока –

крахмальная простынь, свежая, хрустящая, белоснежная, да какой кот, или тигрокот, или даже, могу допустить, кошка, откажется поваляться на ней?

 

 

- Каковы преимущества регулярных физических упражнений? Моя философия такова: если у вас ничего не болит, ничего не делайте. Вы в порядке.

 

Марсель наклонился к уху безвелосипедной Брунгильды.

- Вы откуда?

Она отодвинулась.

- Я бретонка.

Он удовлетворенно улыбнулся и кивнул.

- Землячку вижу издалека.

- Не может быть! – не поверила голубая красавица.

- Да. Я из… - он наклонился и прошептал ей на ухо.

- Потрясающе! – воскликнула она. - Вы должны знать мою тетку.

- Я всех знаю, - согласился он. – Прошлой весной навещал родню.

- Моя тетка Елизавета Бам, - подозрительно прищурилась женщина.

- Кто же ее не знает, - повел плечами татуировщик. – Она в кабаке «У Филиппа» сколько лет работает.

- Точно! – поразилась голубая, и разочарованно добавила. – Все-то вы знаете…

- И как? - поднял он брови.

- Договорились, - согласно улыбнулась женщина.

Как по волшебству перед ними появился Артур с подносом.

Что делаете вы, любезная современница, чтобы выделиться в толпе себе подобных? Ну, конечно, наводите неизвестный лучшим врагам-подругам макияж, выбираете платье, которое в ваших представлениях не может быть у других, туфли на невиданном каблуке или сапоги, правда, сапоги потом откладываете в сторону, дескать, сегодня в сапогах ходят только проститутки, а зачем вам ненужные ассоциации окружающих? Но это вы.

Наша велонудистка пошла дальше, то есть до логического завершения идеи - чтобы выделиться она покрасила себя в синий цвет, и назвалась именем античной богини – Диана.

Ей хотелось нравиться мужчинам. Она знала свои недостатки – невысокая, полногрудая, курносая, широкоскулая – как говорят, на любителя.

Было в ее фигуре что-то патологическое. Она это знала, или догадывалась, потому как иначе объяснить ее ухищрения – только тем, что отела скрыть первое негативное впечатление.

Потому она и разукрасила себя в голубой цвет, а соски обвела тёмно-синим.

 

 

Она действительно не понимала по русски?

Кто, Леда? Ни на каком, кроме французского.

Вы сказали Леда? Леди?

Нет, Мадлен, но ее с детства, ну, не с детства, а когда брат женился на ней, звали Ледой.

Вы знали о ее романе?

Каком?

С поэтом.

Понятия не имел, у нее столько было романов.

А сейчас?

Откуда я знаю? Я брата не видел четыре года.

Баб не видел я года четыре, пропела женщина, которую ее друг называл Лео.

Не понял, мадам.

Это песня.

Веселая?

Хм, не уверена. Скорее грустная.

Не грустите. У нас не место для грусти.

Я догадываюсь.

 

 

Не будем забывать, что в любой подводной посудине имелся экипаж, а, значит, и соответствующее количество кают для матросов и офицеров. Правда, в борьбе за кафейно-ресторанное пространство каютами пришлось пожертвовать, также как и почти всем оборудованием. Но в порядке оставался выдвижной перископ, торпедный аппарат и возможность лодки при наличии горючего двигаться, погружаться и даже всплывать.

Кают осталось две, но рядом с кухней, а по-морскому, камбузом находилась небольшая комнатенка, даже не каюта, но и не кладовка, а как сказал бы любимый читателями Юз Алешковский. «хавирка», в которой кроме койки и шкафчика на стене не было ничего. Да и койка являлась не койкой. А как называл ее хозяин – «станком», а официант Артур уточнял – «эротическим станком».

 

 

Тут внимание дам отвлеклось.

Легкий свист удивления сообщил о появлении очередного персонажа нашего путешествия. В дверь вошел рыжий жилистый мужик в белой рубашке с закатанными от жары рукавами и в таких же белых шортах. Типичный англичанин, сказал бы дилетант. И не ошибся.

Пока не посмотрел бы на ноги вошедшего.

Вошедший был босиком. Видали вы босого англичанина? Я нет.

Но с рулеточным поводком.

На котором болтался серо-бежевый шарпей с шеей гармошкой и чрезвычайно доброй мордой.

Увидев входящих, тигрокот поднял голову, потом вскочил и удивленно мяукнул.

В ответ собака-гармошка тявкнула и рванулась вперед.

Кот стал на задние лапы. Публика удивленно раскрыла глаза.

Пес-гофр рванулся вперед, но хозяйская рука крепко перехватила поводок, рывок назад, и пес оказался на задних лапах. И тут случилось такое: наша порядочно набравшаяся кампания, увидела впервые.

Тигрокот и гофрированный пес устремились друг к другу, и не успели глазом моргнуть, как они обнялись и пес принялся вылизывать рыжего.

- Ах! – выдохнули дамы.

- Класс! – подтвердили джентльмены и те, которые ими прикидывались.

- Ты ли это, рыжий? – спросил пес.

- Ты ли это, гофрированный? – вопрошал дитя писателя З, ставший притчей во языцех бульварной прессы.

- Как ты здесь оказался? Откуда? Помнишь, как нас это…это…депортировали?

Депортанты оказались за креслом, где предались воспоминаниям.