Александр Корчак

Мое участие в правозащитном движении

1975-77 гг.

 

 

Московская группа «Хельсинки», образованная 12 мая 1976 и просуществовавшая в первоначальном виде почти девять месяцев, оказалась на короткое время центром почти всего диссидентского движения в Советском Союзе: борцов за права человека, еврейских отказников, «незарегистрированных» верующих, преследуемых властями вообще и даже распорядителей гуманитарной помощи заключенным (фонд Солженицына). Излагать ее историю тогда (1977 г.) было рано. Но записать о ее деятельности  по горячим следам было необходимо. Эта мысль и побудила меня  предпринять эту попытку.

Принимая участие в начальной стадии организации группы, я отдавал себе отчет в том, что это - рубеж всей моей жизни, перейдя который я никогда уже не смогу вернуться к прежнему состоянию. Арест и лагерь казались мне тогда маловероятными последствиями, но увольнение с работы или даже высылка из Московской области казались неизбежными. А это означало полное отстранение от научной работы. 

Такие жизненные повороты, совершаемые в зрелом возрасте (а мне тогда перевалило за пятьдесят), всегда очень трудны. Они облегчаются неожиданными жизненными потрясениями и связанными с ними прозрениями. Для генерала Григоренко, принимавшего подобное решение примерно в том же возрасте, он облегчался, как я думаю, его успешной военной карьерой: она начиналась в 30-е годы в период массовых репрессий, а завершалась уже после смерти Сталина. Будучи последовательным коммунистом («Я шесть раз прочел первый том «Капитала» Маркса», -это его слова), он болезненно воспринял разоблачение культа Сталина и его последовавшую реабилитацию в брежневское время. Страшное возмущение «монбланом лжи» (тоже его слова) и осознание своей прошлой причастности к культу облегчили, вероятно, принятие такого решения. Совесть требовала хотя бы частичного исправления сделанного зла. С меньшей уверенностью я думаю то же относительно Сахарова, принимавшего участие в создании термоядерного оружия.

Ничего этого у меня не было. Я никогда не принимал какого-либо участия в секретных научных разработках, не принимал никакого участия в политической деятельности и не стремился к ней. Избегал всякой «общественной» деятельности. Не состоял и не стремился стать членом партии, а мои юношеские коммунистические «убеждения» были очень смутными и начали выветриваться еще во время службы в армии (1940-46 гг.). Поэтому процесс освобождения от мертвящей хватки марксистско-ленинской идеологии происходил у меня постепенно, а разоблачение культа личности на ХХ съезде лишь ускорило его. Мое решение об участии в правозащитной деятельности  возникло в результате совпадения, в какой-то мере случайного, ряда факторов и обстоятельств, которые, суммируясь, перетянули чашу весов.

Одним из таких факторов было осознание невозможности продуктивной научной работы в существующих в СССР условиях без постоянных компромиссов с совестью, постоянных унижений и лжи, в условиях изоляции от мировой научной среды. Все это я остро переживал после очередного столкновения с научной бюрократией. Далее, к середине 70-х годов  завершился (как я тогда думал) процесс моего освобождения от принудительной коммунистической идеологии, и было естественно от слов (подготовка второго варианта книги о тоталитаризме) переходить к конкретному делу. Этому способствовали и внешние события: «урегулирование» в Чехословакии, ползучая реабилитация Сталина и связанное с этим ужесточение режима.

Были и причины другого характера. Случай свел меня с рядом замечательных людей, занимавшихся этим «конкретным» делом, которое сводилось в конечном счете к переходу от сопротивления пассивного (его часто называют «внутренней эмиграцией») к активному сопротивлению реабилитации Сталина и возврату к мертвящей атмосфере прошлого после некоторого «потепления» 60-х годов. В сентябре 1970 г. один из моих приятелей по Московскому университету, работавший в Обнинске, познакомил меня с Ж.А. Медведевым, а через него я познакомился позже с В.П. Эфраимсоном и А.И. Солженицыным[1]. В 1973 году я впервые встретился с Ю.Ф. Орловым, который был переведен в наш институт и зачислен сотрудником, как потом оказалось - временно (как первый шаг к его увольнению). В этом же году через него я познакомился с В.Ф. Турчиным, от которого впервые услышал об организации «Амнисти  Интернейшинэл» (AmnestyInternational). Затем последовали знакомства с А. Гинзбургом, А.Д. Сахаровым, П. Григоренко, А. Амальриком , Н. Руденко и многими другими.

Сближение с Орловым, Турчиным и Гинзбургом в наибольшей степени повлияло на мое решение принять участие в деятельности группы «Хельсинки». Вскоре мы близко сошлись семьями, часто бывали друг у друга. Это дало мне возможность познакомиться с литературой в «самиздате» и «тамиздате», и я впервые осознал весь размах правозащитного движения в СССР и за рубежом. Впервые увидел Россию неофициальную помимо официальной, повседневной, знакомой мне по месту работы и жительства, и поразился их различию.

Официальная Россия была многочисленной, шумной, крикливой и лживой, а неофициальная - живой, думающей, спорящей, жертвенной, хотя и немногочисленной. Она отличалась даже по внешности. Особенно отчетливо я осознал это различие при посещении неофициальной выставки художников – нонконформистов в Измайловском парке 29/9-74 г., на дне рождения  П.Григоренко (16/10-75г.) и Гинзбурга, когда их небольшие квартиры были заполнены этой неофициальной Россией до отказа, а также во время проводов за границу А. Амальрика в июле 1976 г.

Русская секция «Амнисти» под руководством А.Н. Твердохлебова и В.Ф. Турчина возникла в 1973 году на первом собрании участников 15/9. Мне было предложено участвовать в  ней в середине 1974 г., но вступил я в нее лишь через полгода, где-то в феврале 1975 г. (заведомо после ареста члена секции биолога Ковалева 3/1, которого я не знал). Я участвовал во втором собрании секции на квартире Твердохлебова. Всего собралось около 30 человек. Собрание было очень бурным, споры – жаркими, и посвящены они были почти целиком бросающейся в глаза парадоксальности положения такой секции в тоталитарной стране. По уставу организации мы должны были защищать узников совести в других странах, часто таких демократических, как Испания и Цейлон, а не в своей собственной, где эта защита казалась более необходимой. Все аргументы Турчина и Твердохлебова казались нам (большинству) неубедительными, хотелось чего-то большего. Поэтому я не не стал активным членом «Амнисти» и был связан  всего с двумя делами (Стояновича-Коича в Югославии и A. PoopathyBalavadivetkaram на Цейлоне). Но «Амнисти» была естественным этапом на пути к «Хельсинки», так как сделала меня членом этой нетрадиционной России, а не просто наблюдателем.

Когда однажды (1-го октября 1975) я высказал Орлову свои сомнения относительно эффективности деятельности «Амнисти» в нашей стране, он согласился со мной и неожиданно сказал, что давно думал об организации какой-то другой группы, менее нейтральной и более естественной для нашей страны. При этом были упомянуты: защита прав верующих, прав заключенных, борьба против злоупотребления психиатрией и, наконец, недавно опубликованный «Заключительный акт» Хельсинского совещания. 12 октября состоялся второй разговор, на котором он предложил обдумать все эти варианты и вернуться к их обсуждению позже. Упомянул также, что уже говорил об этом с Сахаровым и некоторыми другими.

Формальное решение о группе «Хельсинки» было, вероятно, принято в январе-феврале 1976 года. А  несколько последовавших месяцев были использованы, как я думаю, для обсуждения целей и характера организации с каждым из ее возможных членов. В моем «секретном» календаре записано, например, что в воскресенье 14 марта мы обсуждали с Ю.Ф. Орловым эти вопросы, а также перечислено все то, над чем нужно подумать: организация семинара о путях развития современной науки, «протянутая властям рука» и дискуссия с ними, создание «комитета по надзору за выполнением Хельсинских соглашений (позже - «группа содействия»). Еще до этого состоялись встречи 15 января, 21 января (присутствовал Турчин), 29 января (присутствовал Гинзбург). Перечисленные вопросы снова обсуждались 18 марта во время поездки Ю.Ф. в Пахру[2] на мою пасеку, а затем - 4 апреля. Из всех этих обсуждений было видно, что организация «Группы содействия» была задумана Орловым как часть более широкой программы оживления правозащитного движения.

Знали ли органы о создаваемой организации? Судить об этом трудно. Вероятно, знали, но не придавали в начале этому серьезного значения. Ведь обсуждение велось с десятками людей, в том числе и с Сахаровым (о чем упоминал Юрий Федорович). Например, 9 мая в день победы Ю.Ф. Орлов был у нас, и у меня записаны следующие вопросы, которые предстояло обсудить: о декларации группы «Хельсинки», об апелляции в Верховном суде (дело Ковалева или Твердохлебова, не помню точно), о комитете прав человека (вероятно, о взаимоотношениях с ним)  и о среде 12 мая как дне провозглашения группы «Хельсинки».

К этому времени я уже знал всех предполагаемых членов группы: это Л.М. Алексеева, Е. Боннэр, А. Гинзбург, П. Григоренко, М. Ланда, Ю. Орлов и я. Остальные присоединились позже. Но попытка задержания Орлова была предпринята властями лишь в день провозглашения группы утром 12 мая. Он добрался до нас в Троицке лишь с трудом, и сразу же отправился в Пахру на пасеку, оставив у меня в столе все свои документы. Насколько я помню, была попытка задержания его на обратном пути в Москву вечером того же дня. Через три дня 16 мая я уехал в научную командировку в Киев и уже там услышал о провозглашении «группы содействия» в передаче радиостанции «Свобода», в котором упоминалась и моя фамилия[3].

Правозащитное движение переживало в это время трудный период. После ряда судебных процессов, увольнений с государственной службы, высылок за границу властям удалось в какой-то мере локализовать его, изолировав от основной массы научно-технической интеллигенции. Этому способствовало и разжигание властями антисемитизма; многие евреи-отказники выехали. Отходили в прошлое широкие кампании протеста против отдельных арестов с многочисленными подписями, в том числе и крупных ученых.

Так например, увольнение В. Турчина из Центрального научно-исследовательского проектно-экспериментального института автоматизированных систем и увольнение Орлова из Института земного магнетизма прошли почти незамеченными и без протестов общественности. Создавалось впечатление, что диссидентское движение в СССР разгромлено и доживает последние дни.

Такая оценка оказалась не совсем верной. Карательными мерами властям удалось лишь локализовать движение в среде научно-технической интеллигенции. И то, как оказалось, временно. Движение за свободу религиозных верований, за свободу выезда, против ущемления прав национальных меньшинств, а также протесты в рабочей среде против засилья бюрократии, ширились и нарастали. Возникла, кроме того, значительная прослойка репрессированных, уволенных с работы, которых власть не совсем последовательно пыталась преследовать за тунеядство. Освобожденные от государственной службы и оказавшись не у дел, эти люди могли теперь посвятить все свое время и свои силы целиком правозащитному движению. Все это проявилось сразу же после образования группы «Хельсинки» и в первый период ее деятельности в виде нарастающего потока жалоб на притеснения властей.

«Группа содействия» первоначально ставила перед собой скромную задачу «содействовать соблюдению гуманитарных статей Заключительного акта совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе путем информирования всех глав правительств, подписавших Заключительный акт, а также международную общественность, о случаях прямых нарушений его статей о правах человека» (из учредительного заявления). Такая информационная деятельность не противоречила ни конституции СССР, ни, тем более, уголовному кодексу. Она находилась в соответствии со Всеобщей декларацией прав человека (ООН), к которой тогда присоединился и Советский Союз. Кроме того, группа, как предполагалось, не будет организацией в обычном смысле слова, так как не будет иметь постоянного состава: членство в ней должно было определяться лишь участием в конкретных делах по подготовке конкретных документов. Она ставила своей главной задачей лишь информирование глав правительств и общественность о случаях нарушения прав человека в дополнение к существующей системе контроля, считая ее недостаточной. Такая деятельность соответствовала статьям Заключительного  акта.

Мы, конечно, отдавали себе отчет в том, что наша деятельность будет противоречить всей существующей практике тоталитарного государства. Но надеялись, что в результате подписания Хельсинского соглашения и присоединения к Международным хартиям по правам человека и, наконец, под давлением международной общественности власть будет вынуждена смириться с существованием нашей группы, привыкнет к ней. Для этого нужно лишь избегать лишнего шума, не провоцировать недовольство власти специально, не наступать ей на ее многочисленные «мозоли». Вести себя «тихо» насколько это возможно.

Мы не понимали или недооценивали, однако, главного - особый характер середины 70-х годов, когда подспудно готовился очередной этап усиления внешней и внутренней экспансии режима на всех континентах как универсальный способ преодоления внутригосударственных (главным образом экономических и идеологических) трудностей. А Хельсинский акт рассматривался властью лишь как способ обеспечения незыблемости границ в Европе, т.е. как обеспечение тыла. В такой момент власть не могла допустить деятельность нашей группы, так как   монополия на любую (внешнюю и внутреннюю) информацию является одним из краеугольных камней любого современного тоталитарного режима. А мы своей деятельностью пробивали брешь в этой монополии. Да еще в такой особый для власти момент подготовки ее очередного прыжка.

Наши надежды на смягчение позиции властей не оправдались. При этом сразу же обнаружился довольно-таки очевидный факт, что все неотъемлемые права личности неразрывно связаны между собой и неотделимы друг от друга. Нельзя, в частности, вести борьбу за свободу получения и распространения информации, не затрагивая свободу выезда, свободу совести, религии и т.д. Нельзя также бороться за свободу самоопределения Эстонии, Латвии, Литвы и пр., или за свободу отправления культов, не борясь в то же время за свободу информации. Хельсинский акт был первым случаем в практике современных тоталитарных режимов, когда все эти свободы были ими признаны и зафиксированы в одном совместном документе. Поэтому он породил надежды у всех тех, кто боролся или готов был бороться за какие-либо свободы, и тем самым объединял всех правозащитников.

Деятельность «Группы содействия» приобрела поэтому широкий размах и на короткое время идейно объединила все диссидентское движение в Советском Союзе и даже в некоторых странах Восточной Европы. Объединила не только диссидентов, но и всех тех, кто протестовал против засилья бюрократии и отчаялся добиться справедливости обычными «законными» путями. Случилось именно то, чего опасалось советское руководство, так долго и упорно возражавшее  во время переговоров против включения в Заключительный акт раздела о правах. Всеобщий пассивный протест против засилья и бесконтрольности бюрократии, оживление казалось бы подавленной и взятой под контроль религии, национализм на окраинах империи и еврейская эмиграция - на все эти четыре «мозоли» на всех четырех лапах тоталитарного режима «Группа содействия» не просто «наступила», а начала на них «топтаться». Смириться с этим власть, конечно, не могла. А это не могло не сказаться на характере всей деятельности «Хельсинской группы».

В условиях тотальной идеологической системы любая мораль считается классовой, групповой, и, следовательно, моральная борьба неизбежно переплетается с борьбой политической. Поэтому сколько бы мы ни повторяли, что не являемся организацией и ведем только моральную борьбу за неотъемлемые права личности, в таком обществе сами эти права неотделимы от прав гражданских и политических. Поток самых различных жалоб нарастал из месяца в месяц как снежный ком. И в подавляющем большинстве случаев это  были жалобы на ущемление именно гражданских и политических прав. Деятельность, например, таких периферийных «Хельсинских групп» как украинская, литовская и грузинская, неизбежно сосредотачивалась на защите ущемленных национальных прав, а преследование верующих почти всегда носило политический оттенок.

Сбор всех этих жалоб, их обработка, хранение и использование требовали какого-то постоянного коллектива, связанного взаимным доверием[4]. Поэтому провозглашенная в начале моральная борьба постепенно приобретала политический характер. Власть ответила созданием постоянной системы слежки за участниками группы, прослушиванием телефонных разговоров, обысками и угрозами судебной и внесудебной расправы. Ответом «Группы содействия» было введение самых элементарных приемов конспирации. Это сразу же ограничило возможность тщательного обсуждения и согласования итоговых документов, а также еще более изолировало группу внутри страны. В своей деятельности ей все больше приходилось полагаться только на поддержку мирового общественного мнения. А для этого необходимо было придавать этой деятельности возможно большую огласку через иностранных корреспондентов. Одно цеплялось за другое, и все вместе определяло как характер всей деятельности группы, так и реакцию властей.

Таким развитием событий объясняется и попытка «Группы содействия» объединить все диссидентское движение организационно, что нельзя не рассматривать как отход от первоначально провозглашенных целей[5]. Это придало деятельности группы трудно контролируемый характер. В наибольшей степени и наиболее отрицательно повлияла связь с еврейским движением за свободу выезда, поскольку оно ставило слишком узкие цели, трудно совместимые с задачей преобразования оставляемого общества. Эту ситуацию использовал КГБ для еще большей изоляции группы внутри страны путем разжигания антисемитизма. 

Но не вынужденный отход от первоначально провозглашенных целей  предопределил судьбу «Группы содействия» и продолжительность ее деятельности. Главным фактором было, как упоминалось выше, изменение всей внутренней и внешней политики режима, которое наметилось уже с начала 70-х годов. Начались эти изменения тогда, когда из правящей верхушки были постепенно удалены все ставленники Хрущева и все сторонники каких бы то ни было существенных реформ системы. Затем последовало несколько лет стабилизации новой правящей группы во главе с Брежневым и формулировка новой стратегии. Хельсинское соглашение знаменовало начало осуществления этой стратегии; соглашение о фиксировании границ в Европе развязывало руки для активных акций на других континентах[6].

Изменения во внутренней политике были не менее радикальными: прекратились все разговоры о реформах, о форсированном обгоне США, о построении коммунизма. Стала быстро возрастать численность КПСС и всего бюрократического аппарата. В связи с этим усилилась и экспансия бюрократии во все сферы жизнедеятельности общества и борьба с правозащитниками. Подписывая Хельсинский Заключительный акт, правящая верхушка и не собиралась выполнять его разделы о правах, а, напротив, готовилась подавлять эти неотъемлемые права, готовилась усилить репрессии.

Теперь, когда все эти события стали очевидными, загадочным кажется лишь сам факт продолжительного существования в течение девяти месяцев небольшой группы, объединившей  идейно (но не организационно!) почти все диссидентское движение и бросившей вызов всесильной власти. Это объясняется, возможно, тем, что окончательное формирование нового курса произошло лишь к началу 80-х годов из-за начавшейся болезни Брежнева (первый инфаркт -1976 г.) и связанной с этим борьбой за власть внутри правящей группы[7]. Не исключено, что идейное (точнее - идеологическое) объединение диссидентства напугало власть и лишь ускорило этот процесс, усилив позицию сторонников жесткого курса.

Мне сейчас кажется, что решение о ликвидации группы было принято на самом высоком уровне лишь через полгода после начала ее деятельности[8]. Именно к этому времени появились некоторые косвенные свидетельства о принятом решении. Но оно уже не могло оказать сдерживающего влияния на деятельность группы, которая начала приобретать к этому времени трудно контролируемый характер. Пресс-конференции для иностранных журналистов были дополнены телерепортажами. Оживилась деятельность научного семинара на квартире  Ю.Ф. Орлова, который стал многолюдным и сопровождался жаркими и откровенными спорами на любые острые темы. О подслушивании, слежке и т.д. никто не думал.

 Будущее правозащитного движения в нашей стране в далекой перспективе зависит, прежде всего, от его поддержки внутри страны, а не только за рубежом. Его успех определится, в конечном счете, тем, насколько оно окажется в состоянии преодолеть изоляцию от основной массы населения, распространиться вширь и тем самым пресечь деятельность власти, направленную на локализацию всякого протеста. Успех будет зависеть также от его способности преодолеть элементы сектантства и экстремизма, а также от способности сочетать деятельность по защите прав личности с защитой профессиональных прав и профессиональной деятельностью[9].

Этими убеждениями я руководствовался, когда решал вопрос об участии в правозащитном движении и, в частности, о присоединении к «Группе содействия». Поэтому я не только не прекратил свою научную профессиональную деятельность, но стремился даже расширить ее. Это естественно ограничивало возможность моего участия в конкретных делах группы. Но в первый период ее деятельности это казалось естественным, поскольку я был единственным членом группы, находящемся на государственной службе. В дальнейшем, когда поток жалоб необычайно возрос, и обрабатывать информацию становилось все труднее, когда деятельность группы усложнилась, это перестало казаться естественным и стало меня тяготить. Возрастало и внутреннее несогласие с изменением характера деятельности группы, о чем говорилось выше. Поэтому в октябре-ноябре 1976 года я был близок к решению прекратить свое непосредственное участие.

К этому времени, однако, появились сигналы о начале серьезных репрессий против членов правозащитной деятельности вообще, о чем упоминалось выше. Была предпринята попытка поставить меня на психиатрический учет через райвоенкомат[10], а в Киеве и затем в Москве начались обыски у некоторых членов группы. В таких условиях всякое проявление несогласия с деятельностью группы становилось очень трудным решением. И я лишь ограничил свое участие.

Как члену группы мне было поручено ведение только трех дел: дело Хайло, Кукобака и дело о нарушении профессиональных прав ученых. С Хайло я впервые встретился во время суда над Твердохлебовым 6 апреля 1976 года. При встрече мы обменялись адресами, и вскоре я получил от Юрия Федоровича папку с его делом. 3 ноября он был у нас дома, ночевал. В то время его, как пресвитера незарегистрированной секты баптистов, еще не преследовали, а преследовали его детей под различными предлогами (семья 15 человек). Его «дело» заключалось в пересмотре приговора старшему сыну, которого приговорили за изнасилование по ложному обвинению. Папка с «делом» была объемистой и содержала десятки его писем из места заключения, приговор и множество ходатайств, а также вырезки из местных газет (г. Красный Луч в Донбасе) со статьями против баптистов. Юридическую консультацию по делу я получил у Софьи Калистратовой (22 декабря 1976 г.), и мы составили ходатайство в Верховный совет. Оно осталось, по-видимому, без ответа, а о деле Хайло говорилось подробно в одном из обращений «Группы» к главам государств. Дальнейшая судьба сына неизвестна, а сам Хайло, судя по зарубежным сообщениям, позже был арестован и помещен в психлечебницу.

Дело Кукобака о его пребывании в психлечебнице было поручено мне 12 декабря, т.е. незадолго до начала обысков и арестов, и я мало что успел сделать. Позже оно, вероятно, излагалось в документах группы в общем заявлении о злоупотреблениях психиатрией в политических целях (я не присутствовал). Примерно в то же время мне было поручено подготовить специальное обращение о нарушении профессиональных прав ученых. Это было связано, в частности, с обращением к группе  известного ученого - логика Александра Зиновьева, которому в очередной раз отказали в поезке в Финляндию на конференцию (он был «невыездным» на протяжении 20 лет). В связи с этим делом я встречался с Зиновьевым и позже, уже в январе, я посетил Меймана, и мы вместе составили проект обращения. Судьба его неизвестна, так как  вскоре были проведены обыски у Орлова и других членов группы, и были арестованы  Гинзбург (3 февраля), Орлов (10 февраля), а Л. Алексеева была вынуждена выехать из страны (20 февраля). Деятельность группы на некоторое время прекратилась.

После описанной выше попытки поставить меня на психиатрический учет, я продолжал свою профессиональную  деятельность, публиковал статьи, участвовал в научных семинарах и конференциях. И не только продолжал, но даже пытался ее активизировать (например, строительство обсерватории Солнца вблизи Ашхабада), рассматривая это как эффективный способ противодействия попыткам властей изолировать правозащитное движение. Естественным следствием этого было то, что делам группы я мог уделять лишь небольшую часть своего времени, тогда как остальные были заняты ими целиком или почти целиком. Поэтому вся  повседневная деятельность группы шла мимо меня, о ней я знал лишь в общих чертах через Юрия Федоровича. Неизбежным следствием была некоторая настороженность ко мне, особенно со стороны  многочисленного окружения «Группы содействия». И это понятно, поскольку я был новым человеком, еще не проверенным[11].

Серьезные репрессии по отношении ко мне, как я понимал, могут начаться лишь после моего увольнения из академического института. В этом меня убеждал опыт увольнения Орлова, Турчина и многих других. Поэтому естественно старался оттянуть этот акт. Догадывался я по отдельным косвенным фактам и намекам о том, что и администрация института также пытается его оттянуть, поскольку такой акт набрасывает тень и на ее «воспитательную» деятельность (я проработал в ИЗМИРАНе уже около полутора десятилетий). Тем не менее трения с администрацией начались уже в декабре 1976 года и продолжались с перерывами вплоть до  моего «ухода» на пенсию в начале 1982 года.

Накануне нового года (28-го декабря) состоялась первая встреча с директором наедине, и я был предупрежден о неизбежных последствиях моего участия в деятельности «Группы содействия». Во время этой встречи я впервые услышал о новом курсе, принятом на самом верху («Вы не понимаете, какое решение принято»). Несколько дней спустя состоялась более продолжительная «беседа» с участием  парторга. Меня пытались «идеологически обрабатывать», говоря обычные в таких случаях трафаретные фразы о враждебном окружении, деятельности различных агентов и даже о «моральном разложении» диссидентов. Я насколько мог спокойно возражал, что моя деятельность в «Группе содействия» направлена только на защиту записанных в конституции прав граждан, что нужно всем протестовать против возвращения к практике культа личности, что у меня есть и свои причины принимать участие в таких протестах, так как моя семья пострадала от репрессий, отец был арестован и расстрелян, а впоследствии - реабилитирован. Последний довод, как я видел, сбивал моих «собеседников» с намеченного плана. Их слова становились более жесткими, а доводы - более слабыми. Видно было также, что этот разговор вызван был главным образом  давлением сверху, а они лишь исполняли приказ [12].

Вскоре последовало распоряжение ехать в командировку  на конференцию (26-29/1) в Калининград. Ехали с замом, который и объяснил мне намеками о том, что надо было увести   меня («куда угодно») подальше от Москвы. В Вильнюсе была остановка и ночлег, и я воспользовался этим и выполнил еще одно поручение группы: установил непосредственную связь с участниками литовского правозащитного движения Терляцкисом и Пяткусом. Затем последовала командировка в Мурманск (16/2-26/2). Ехали теперь трое, вместе с директором. В вагоне опять разговор о том же, но уже в непринужденной обстановке, а угроза приняла форму стиха Маршака: «Смотри дружок, начав прыжок, не сделай половины».

Через месяц - командировка в Ашхабад. Теперь ехали с замом в связи со строительством обсерватории. Как и на пути в Калининград, он снова пытался убедить меня сделать какое-то заявление об отказе от участия в «Группе содействия». Но убеждал, как и раньше, вяло,  по вполне понятной причине: нас связывало более тесное многолетнее научное сотрудничество и добрые отношения. Он говорил примерно следующее: сделайте хоть какой-нибудь шаг или жест, если не можете пойти на «письменный» отказ. В конце этого трехмесячного давления[13] снова две встречи с директором уже с требованием письменного отказа, и две недели «на обдумывание» (31 марта и 12 апреля). Угрозы сопровождаются обещанием, что дело будет закрыто, а бумага не обнародована. И снова мой отказ от письменного обязательства (его почти наверняка использовали бы для давления на арестованных во время следствия).

К этому времени после мучительных размышлений я уже принял решение воздерживаться от участия в группе до окончательного решения судьбы арестованных и, естественно, не предпринимать попыток заменить Юрия Федоровича. В этом решении, конечно, сыграло определенную роль и чувство страха перед репрессиями, которые коснулись бы неизбежно и всей нашей семьи. Но - не только это. У меня были и принципиальные возражения против продолжения деятельности группы в том виде, как это складывалось в последние месяцы 1976 года. При этом у меня не было никакой надежды изменить характер этой деятельности, даже если бы я попытался  предпринять такие усилия. Напротив, я думал, что продолжение деятельности группы только увеличит с точки зрения властей вину арестованных и повлияет на тяжесть приговоров в предстоящих судебных процессах.

Были и другие причины, связанные с работой над книгой о тоталитаризме, которой я уже посвятил тогда более 10 лет. Репрессии не только надолго прекратили бы эту работу, но при обыске могли быть изъяты материалы по теме, которыми я постепенно обрастал. Во время обысков на квартирах членов «Группы содействия» меня предупредил об этом Феликс Серебров[14],  и я несколько дней посвятил поискам надежных мест хранения. Страх за судьбу рукописей  сопровождал всю нашу семью на протяжении всего 1977 года.

Почему  обыски и репрессии меня тогда не затронули? Ведь я участвовал в организации группы с самого начала, подписывал до конца 1976 года почти все ее документы, присутствовал почти на всех ее пресс-конференциях и не прекратил участия в делах группы вплоть до ареста Орлова[15]. Об этом я могу высказать лишь некоторые догадки. Главным, ключевым обстоятельством было, как я думаю, принятое на самом верху власти решение, некоторые основные положения которого были обнародованы в известной речи Брежнева в Туле. Закрытые статьи этого решения содержали, вероятно, принципы преследования диссидентов. Брежнев в своем выступлении «обещал» «прощение» тех диссидентов, которые добровольно откажутся от правозащитной деятельности. Органы следили за мной и ждали. Ждали попыток установить связь с оставшимися членами группы, продолжения правозащитной деятельности в другой форме или какого-нибудь промаха. Я это чувствовал инстинктивно. Какую-то роль играло, вероятно, и ручательство  за меня института, о чем я мог судить по некоторым косвенным признакам.

Какое-то определенное решение по моему делу было принято правоохранительными органами, вероятно, лишь к концу сентября 1977 г.

Вечером 7-го октября соседка по квартире (жена милиционера) принесла мне письмо, которое, по ее словам, она нашла на полу около нашего почтового ящика на первом этаже. В конверте была повестка: «Вы вызываетесь на допрос в качестве свидетеля к следователю УКГБ при СМ СССР по городу Москве и Московской области Каталикову В.В. к 11 часам 1 октября 1977 г. по адресу: г.Москва, ул. Малая Лубянка д. 12а, бюро пропусков».[16] Так как время было просрочено, то вызов я проигнорировал, ничего не предпринимал и ходил на службу как обычно.

Через полторы недели - срочный вызов к директору и краткий разговор, содержащий «просьбу» поехать на допрос. Вручил повестку на 19 октября к Трофимову А.В. Дал совет ехать, сопроводив его замечаниями о том, что это «формальность», что вызывали и его, иначе не могут «закрыть дело», нужно «это дело закрыть» и т.д., это его «личная просьба». На другой день мне предоставили машину с шофером (небывалое дело!), и мы с женой отправились.

Мрачное здание недалеко от памятника Дзержинскому, мрачный памятник, мрачный пасмурный день и мрачное настроение. Более полутора часов мы прогуливались по Лубянке, прячась от дождя в магазинах. Но никто по указанному нам телефону в проходной не отвечал. Так и уехали, отнюдь не опечаленные, в надежде, что на этом «закрытие дела» и закончится.

Но не закончилось. На другой день снова вызов к директору. Приносит извинения за, якобы, недоразумение. Снова тот же совет и те же пояснения о «формальности». Передал новый вызов. Теперь уже к Яковлеву Ю.С. Снова дали машину с шофером, и опять отправились с женой.  Следователь уже ждал нас и сразу же начал «собеседование» после которого (через 2 часа) последовал пятичасовой допрос.

Шофер, конечно, не стал ждать окончания допроса и сразу же уехал, а моя бедная жена все это время провела под дождем, звоня следователю через каждые полчаса в тщетной надежде оказать этим на него давление. От этих звонков он просто отмахивался как от надоедливой мухи. Это все окончилось к часу пик и только к восьми вечера мы, полуживые, добрались домой. Я еще и потому был полуживой, что после пятилетнего перерыва снова в связи с волнениями стал покуривать и еще по-настоящему не втянулся. За время допроса я выкурил всю свою пачку и после этого пользовался «любезными» одолжениями следователя, который курил непрерывно.

Во время двухчасового «собеседования» следователь подробно и стереотипным газетным языком излагал мне вредные для государства последствия деятельность нашей Хельсинской группы, документально, читая выдержки из зарубежных газет (значит, получал материалы «белого» или «зеленого», как они там называются, ТАССа), поясняя, как и кем наша вредная деятельность использовалась. Упирал на то, что в результате нашей деятельности усилилась антисоветская пропаганда. Совсем забавно звучали его сетования на то, что «Вот теперь не дают нам статус наибольшего благоприятствования» (только что последовал отказ), замедлились переговоры о предотвращении гонки вооружений, а это последнее, как он стал мне объяснять, очень затруднительно для советской экономики.

Затем последовал прямой вопрос: почему я принял участие в столь преступной организации, как «Группа содействия»? На что я отвечал формально: группа боролась только за гласность. А гласность необходима для того, чтобы не повторять прошлых ошибок, связанных  с культом личности. Рассказал о расстреле отца и преследовании нашей семьи. Все это он выслушал равнодушно. Но когда я упомянул фамилию Берия, он почему-то «рассвирепел» (или разыграл это), сопроводив таким замечанием: не упоминайте таких вещей, иначе вам только за одно это добавят год. Почему «добавят» и почему «год», - думал я. И если до этого я был действительно настроен на собеседование, то после (час спустя) характер разговора стал иным.

Второй час собеседования состоял из угроз и уговоров, чередовавшихся между собой.  Не жалея красок, он описывал что меня ожидает в лагерях, где, по его словам, «сидеть придется с уголовниками» (это он подчеркивал неоднократно), «причем до семи лет», среда такая, что «и в морду бьют». А до этого - увольнение с работы, а после еще и ссылка. «А ведь у вас хорошее положение, вы материально обеспечены, занимаетесь наукой, государство вас кормит и обеспечивает всем необходимым». И так далее. Я молчал и лишь вставлял отдельные реплики и ждал, когда эта словоблудие приблизится к концу. Надеялся, что этим и закончится «собеседование», хотя по рассказам и описаниям я знал, что это лишь введение к нему.

Так и было. Помню очень неприятное чувство, когда он вынул чистый бланк и сказал, что теперь начнем допрос. Сначала я отказывался отвечать на его вопросы, ссылаясь на то, что не получал повестки на «допрос», а ехал лишь для беседы по просьбе директора. Он отклонил это словами, что повестка высылалась, не спросив, однако, почему я не явился. Я отвечал, что не к вам, а к другому лицу, причем без учета времени доставки. «Ну, это дело поправимое», - и с недовольным видом стал выписывать новую повестку. Здесь я уступил и согласился отвечать «на некоторые вопросы».

Кроме обычных записей и предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний, а также заявления о том, что вызван я в качестве свидетеля по делу Орлова, обвиненному по статье 70 УК и т.д., последовала «просьба» рассказать в произвольной форме о моем знакомстве с Орловым, Гинзбургом и Щаранским и о характере отношений с ними.  Я сразу же запротестовал, причем тут Гинзбург и Щаранский, если, как мне сказано, я  вызываюсь как свидетель по делу Орлова. Отвечал: для вас же лучше сразу о всех,  иначе вы получите еще вызовы в Лефортово и Калугу. Я категорически отказался уступить и в дальнейшем вопросы о Гинзбурге и Щаранском не поднимались. Он выбросил в урну испорченный бланк и начал новый.

Я мучительно стал вспоминать советы, которые давались бывалыми правозащитниками о том, как надо вести себя на допросах[17]. Вспомнил одно из них: требовать собственноручной записи важных фактов и формулировок. Следователь не возражал, и я записал: «С Орловым знаком по совместной работе в Институте земного магнетизма на протяжении нескольких лет. Поддерживал с ним дружеские отношения и научное сотрудничество в это время и после него. В «Группу содействия» вступил по его просьбе».

Дальше последовал следующий диалог, записанный по памяти сразу же после описываемых событий.

- Участвовали ли в подготовке документов группы?

- Участвовал в обсуждении только тех документов, где стоит моя подпись.

- Кому передавались документы?

- Всем главам правительств, подписавших Заключительный акт.       

- Как передавались документы?

- По-видимому, по почте.

- Участвовали ли в оправке?

- Нет  (в действительности я один раз  принимал участие).

- Как готовились документы и принимали ли участие в их подготовке?

- Считаю вопрос бессмысленным, так как деятельность группы носила открытый характер.      

Здесь он настоял, чтобы я произнес фразу «отказываюсь отвечать». Я стал снова вспоминать о «советах» и вспомнил, что число повторений особой роли не играет. И поскольку я понимал, что отказываться действительно придется неоднократно, то сразу же уступил.

- Как организовывались встречи с корреспондентами, как и кому передавались тексты?

- На этот и подобные вопросы отвечать отказываюсь по моральным соображениям и еще потому, что деятельность группы носила открытый характер.

- Какие конкретно документы подписывали?

- Не помню.

Предъявляется список документов с моей подписью. Весь этот список он вписывает в протокол допроса, что занимает много времени, так как документов оказалось 12, и некоторые из них имели длинные названия (я отдыхал). Дополняется также запись о том, какие из них и где использовались зарубежной прессой.

- Известны ли вам эти документы? Признаете ли подлинность своей подписи?

- Подлинность предъявляемых документов мне не очевидна. Кроме того, я могу комментировать только те документы, где стоит моя подпись в оригинале, а не в публикации и перепечатке (я догадывался, что оригиналов у них нет. Были догадки и о том, где они).

- Почему вы отказываетесь отвечать на вопрос о том, с какими документами вы были ознакомлены заранее и поставили свою подпись?

- По моральным соображениям, а также потому, что мне неизвестно о конкретных обвинениях Орлова.

- Я указал вам, в чем он обвиняется. Почему вы и после этого отказываетесь отвечать на заданный вопрос?                                                                                 

- Ваши объяснения считаю недостаточными.

- Почему вы отказываетесь отвечать на вопросы и тем самым помочь следствию в выяснении некоторых обстоятельств дела?

Все это повторялось много раз, перемежаясь назиданиями и угрозами, а я, как попугай, повторял одно и то же. В конце концов ему это надоело, и он перешел к другой теме.

- Поддерживаете ли отношения с членами группы?

- Не поддерживаю примерно с конца февраля в связи с постоянными командировками и загруженностью научной работой (это - после нескольких пререканий о правомочности вопроса).

- Предполагаете ли участвовать и дальше в деятельности группы?

- Отказываюсь отвечать на этот вопрос, не имеющий отношения к делу.

За этим последовало предупреждение об ответственности за отказ от дачи показаний.

В таком духе все 5-6 часов. В конце допроса я, вспомнив «советы», потребовал включения в протокол моего объяснения причин отказа отвечать (в связи с угрозами и постоянными наводящими вопросами следователя). В противном случае отказывался подписывать документ. Он заерзал, стал что-то объяснять о том, что этого не положено делать, а обжалование адресуется прокурору. Пререкания продолжались долго. В конце концов, чувствуя непреодолимую усталость и беспокоясь за Лену, ждавшую меня так долго на улице, я уступил и подписал. При этом подумал: «Черт с ним, с документом! Все равно он получил от меня немного. И если принято наверху решение подвергнуть меня репрессиям, то от моего поведения на этом допросе мало что звисит».

Когда на следующий день, прийдя в себя, я записывал по памяти весь ход допроса, то понял, что вел себя не наилучшим образом. Оправданием служило лишь то, что это было мое первое столкновение с гигантской репрессивной бесчеловечной машиной. Даже с милицейской машиной мне приходилось иметь дело лишь при прописках и получении паспорта.  Перебирая в памяти все мои промахи и ошибки, я постепенно осознал, что это действительно не было настоящим допросом, а лишь  попыткой «нажать и посмотреть». Так, следователь, как оказалось, даже не знал (и не спрашивал об этом), что я никогда не привлекался к какой бы то ни было ответственности ни по политическим, ни по уголовным, ни даже по гражданским делам. Не знал он и многих других фактов моей жизни. Не имел представления и о моем характере. К допросу не готовились, что видно из двухкратной смены следователей[18].

«Группа содействия» существует и до настоящего времени[19] и время от времени  публикует обращения к главам правительств. Но это уже другая группа. Прежняя была в слишком большой степени связана с личными качествами, влиянием, мужеством и инициативой одного человека - Юрия Федоровича Орлова. Возродить ее уже нельзя, а свою задачу она выполнила. Поэтому после судебных процессов 1978 года я уже не пытался связываться  с оставшимися и новыми членами. Никто из них также не делал попыток связаться со мной и выяснить мои взгляды на правозащитную деятельность. Не было у меня больше и столкновений ни с КГБ, ни с администрацией института. В научных кругах не было упоманиния и о моей правозащитной деятельности.

Мне запомнился только один случай, когда один из сотрудников нашего института при случайной встрече спросил: «Это вы или ваш однофамилец упоминался в передачах радио «Свобода»?». Коротко ответил: «Это - я». Он, удивленный (а возможно, и испуганный), больше не стал спрашивать ни о чем. Но это, кажется, было уже спустя полгода после завершения судебных процессов над Орловым, Гинзбургом и Щаранским. Запомнился мне также суд над Орловым 19 мая 1978: большое скопление народа, двойное оцепление, увоз осужденного под крики и приветствия зрителей.

 

Первая запись - декабрь 1977 г.

Обработка -  26/2 - 7/4  1982 г.

Последние исправления  - декабрь 2001 г.

            



[1]  У меня оказались записки о голоде и людоедстве на Урале в 1920-21 годах, оставленные мне после смерти  Колесниковым Петром Андреевичем  (1890-1972), выходцем из уральских казаков. Солженицын собирал тогда материалы  для «Красного колеса», навестил нас 22 августа 1972 г., и я передал ему часть записок.

[2] Село Красная Пахра в Московской области по Калужскому направлению, в нескольких километрах к югу от Троицка. – В.К.

[3] Сообщили мне об этом мои коллеги по исследованию Солнца и близкие друзья С.И. Сыроватский  и Г.М. Никольский. Первый возглас был при встрече утром: «Это твоя фамилия упоминалась вчера на «Свободе»? Затем выразили свое неодобрение и даже осуждение (Никольский).

[4]  Большая часть собранной информации, как я узнал позже, так и не была обработана, была изъята при обысках и досталась КГБ. Поэтому многие из авторов жалоб оказались в трудном положении.

[5]  С фондом помощи заключенным - через Гинзбурга,  с русской секцией Амнисти Интернейшинэл - через Орлова и Турчина, с движением еврейских отказников - через Щаранского.

[6]  После подписания Хельсинских документов последовало вторжение в Анголу (1976), Мозамбик (1977), Гвинею и Эфиопию (1978), Йемен, Никарагуа, Уганду и Гренаду  и, наконец, в Афганистан (1979).  В этот же пятилетний период было, вероятно, задумано и форсирование строительства ракет средней дальности, нацеленных на страны Европы.

[7] Это проявилось, в частности, в быстром продвижении Ю. Андропова и усилении роли КГБ. В 1973 г он становится членом политбюро,  в 1981 (26  съезд)  он в партиерархии уже седьмой, а в начале 1982 года он переместился на  третье  место (после Брежнева и Черненко), сменив Суслова в качестве секретаря ЦК  после смерти последнего.

[8] Верная догадка – см. мое введение и дату на «записке» Андропова о «Группе содействия». – В.К.

[9]  Написано в 1982 году, задолго до перестройки.

[10] В ноябре я получил повестку явиться на медкомиссию в Подольский райвоенкомат, хотя  на протяжении десятилетия не имел с этим учреждением никаких дел, а через полгода (55 лет) подлежал снятию с воинского учета вообще. Ехал в Подольск с тяжелым сердцем, предчувствуя неладное. Шесть врачей, очередь подошла к психиатру. Начались искусственные придирки, хотя до этого я никогда не обращался к психиатру. Выписывает направление на исследование в районный психоневралгический диспансер. Чувствую, дело плохо. Беру направление и бегу в секретариат военкомата, где остались мой паспорт и военный билет. Удалось получить их, не вызывая подозрений (просто повезло). Мчусь на автобусную остановку (около километра), все время оглядываясь назад.  Затем последовало столкновение с начальником кадров института и пара продолжительных и нудных телефонных разговоров с начальником военкомата.

[11] Я не всегда получал от Ю.Ф. уведомления о готовящихся акциях и пресс-конференциях. О некоторых узнавал случайно. В связи с эти и возникала мысль о недоверии ко мне. Но когда я однажды спросил об этом самого Ю.Ф., он со свойственым ему оттенком полуюмора ответил: мы бережем вас на случай моего ареста. Тогда вы должны возглавить группу. Обсуждал ли он такой вариант с другими, я не знаю.

[12] Я восстанавливал разговор по  запискам, сделанным наспех сразу же после разговоров, кратким и частично зашифрованным по понятным причинам (ведь был 1976 год!). Начался он примерно так: «Я вынужден к неприятному разговору… Вчера мы были в Подольском райкоме, и нам передали некоторые документы, свяязанные с т.н. «группой  Хельсинки». В них упоминается и ваша фамилия (показывает несколько скрепленных бумаг и читает отрывки, в частности, из нашего учредительного заявления). Как нам объяснили, я и сам это понимаю, деятельность группы приняла зловещий характер». Длинное объяснение, что материалы передаются врагам, и как это опасно для государства. Затем новая тема: участие в деятельности группы мешает вашей научной работе (недавно была опубликована наша совместная обзорная статья, которую он позже воспроизвел в другом журнале в сокращенном виде, но уже без пяти соавторов).  Эти две темы  повторялись многократно, и ими исчерпывалась вся аргументация. В ответ на пересказ мною нескольких случаев вопиющего нарушения советских законов из материалов группы отвечает: «Я более высокого мнения о нашем строе, ему не страшны клеветники» (!) Наконец, спрашивает, не думаю ли я бросить эту свою деятельность. Отвечаю: нет.  Затем мы расшаркиваемся друг перед другом (ведь коллеги) и благодарим за «дружескую» беседу.

[13] А за этот трехмесячный период произошли следующие события: обыски у Орлова и Гинзбурга с изъятием документов группы (4 января),  арест Гинзбурга (3 февраля), задержание Орлова (10 февраля), разгромная в духе худших сталинских времен статья в «Правде» (12 февраля), статья в «Известиях» о евреях  (5 марта), арест члена «Группы содействия» Щаранского (15 марта).

[14] Это телефонное предупреждение является для меня до сих пор загадкой. Перед этим мой домашний телефон не работал в течение по крайней мере месяца (объясняли ремонтом подстанции). Да и Ф. Сереброва я знал мало и встречался только однажды.  Я усмотрел тогда в этом «перст судьбы». Но не исключено, что это была «забота» администрации.

[15] Во время пресс-конференции 10 февраля, когда был задержан Орлов, я был на квартире у Григоренко  и занимался делами группы.

[16]  На письме стояла дата 5 октября, а на конверте дата была размазанной и не прочитывалась. Поэтому либо следователь не знал, что письма доходят до нас из Москвы за неделю (всего около 20 км!), либо опоздание и форма доставки были запланированными и являлись «игрой» следователей КГБ.

[17] Среди правозащитников распространялась рукописная брошюра об этом  (не помню автора), я имел ее, перед поездкой сделал некоторые выписки для памяти и взял с собой. Но память к такой напряженной ситуации работала плохо. И когда в процессе допроса я робко заглянул в свою «шпаргалку», следователь сразу же запротестовал и потребовал ее «приобщения к делу». Я отказался, он не настаивал, но в дальнейшем я избегал к ней прибегать.

[18] После окончания допроса, уже в коридоре, я сказал ему: «Если бы вы не прибегали к угрозам, то наш  разговор имел бы совсем другой характер». Я имел в виду «более мирный». Он уцепился за эту фразу  и, оживившись, произнес с оттенком надежды: «Может быть, встретимся еще раз?»  С трудом отвязался от него и покинул омерзительное место.

[19] Это писалось в 1982 году.