12. ЖУРНАЛИСТ

 

 

Уж лучше на погост,

Чем в гнойный лазарет

Чесателей корост,

Читателей газет.

                           Марина Цветаева

 

 

Создавая государственную структуру США, отцы-основатели, следуя образцу Древнеримской республики, разделили верховную власть на три ветви: исполнительную, законодательную и судебную. Но они не учли одной детали: древние римляне не имели печатного станка. К концу 18-го века изобретение Гуттенберга сделалось важным участником государственной жизни во всех цивилизованных странах. Борьбу за принятие федеральной конституции Александр Гамильтон и Джеймс Мэдисон уже вели при помощи типографских прессов, публикуя десятки статей в газетах и журналах. Они вошли в американскую историю под названием «Заметки федералиста».1 И с первых же лет пресса стала практически четвёртой ветвью власти.

Те, кто сегодня осуждает скандальный тон газетных нападок на избранников народа, наверное, забыли или просто не представляют, что вытворяли злые перья при первых президентах. Пощады не было никому.

О Вашингтоне:

«Вы игнорировали глас народа и опустились до роли партийного лидера. Теперь никто не будет видеть в вас святого с непогрешимыми суждениями. Такое поведение позволяет нам сбросить повязку с глаз и увидеть, что перед нами не отец нации, а человек, претендующий на роль хозяина. Если был когда-нибудь политик, изменивший своим обязанностям перед страной и народом, то это безусловно Джордж Вашингтон».2

О Джоне Адамсе:

«Величайший лицемер, отталкивающий педант, непревзойдённый глупец... Странное сочетание невежества и свирепости, лживости и слабости... Характер гермафродита, в котором нет ни мужской твёрдости и решительности, ни женской мягкости и чувствительности. В управлении страной ему следует оставить лишь формальные функции: произносить речи перед Конгрессом раз в году, подписывать принимаемые законы, появляться перед иностранными послами. За такую работу вполне хватило бы жалованья в тысячу долларов в год.»3

Друг друга журналисты тоже не щадили:

«Подрывные силы в нашей стране используют в качестве инструмента пришельца по имени Джеймс Кэллендер. Во имя чести и справедливости, как долго мы будем терпеть, чтобы такая гнида, воплощение партийной грязи и коррупции, принявшее облик человеческий, продолжала оперировать безнаказанно? Не пришло ли время, чтобы он и ему подобные боялись поносить нашу страну и правительство, выражать презрение ко всему американскому народу, призывать наших врагов презирать нас и поливать ядом клеветы наши власти, учреждённые конституцией? Виселицу он уже заслужил».4

В 1798 году Конгресс даже принял закон, по которому очернение представителей власти в стране каралось штрафом и тюремным заключе-нием. Джефферсон, заняв президентское кресло в 1801, отменил этот закон. Тут же выпущенные им из тюрем борзописцы яростно и изобретательно накинулись на него самого. Видимо, скандал и брань уже и тогда были лучшей гарантией финансового успеха в этой «второй древнейшей профессии».

Меня невозможно заподозрить в какой-то предвзятости к миру журналистики. Мои книжные полки заставлены сборниками статей блистательных американских журналистов, заслуженно получавших свои Пулитцеровские и прочие премии. Трое членов моей семьи вот уже много лет талантливо трудятся на этой ниве. Я сам за 50 лет опубликовал в газетах и журналах десятки статей, много раз выступал по радио и телевиденью. Половина авторов «Эрмитажа» были журналистами, так что у меня была возможность близко ознакомиться с трудными условиями их работы. Но также я не мог не заметить глубоких и важных перемен, происходивших в американской прессе за последние полвека.

Впервые мне довелось вчитываться внимательно в газетные отчёты в начале 1980-х, когда я увлёкся расследованием убийства президента Кеннеди. Меня поразило, как дружно ведущие органы печати накинулись на критиков официальной версии, представленной в отчёте Комиссии Уоррена. Знаменитый телеведущий, Уолтер Кронкайт, выразил возмущение тем, что продажа книг, отвергающих выводы комиссии, намного превосходит продажу самого отчёта. Другой телекомментатор, Эрик Северид, объяснял этот факт «заговорщической ментальностью американцев», которым де нравится мусолить байки, будто Гитлер жив и где-то прячется, а Рузвельт заранее знал о нападении японцев на Перл-Харбор. «Воображать, что Комиссия сознательно исказила какие-то факты – это чистый идиотизм», объявил он.5

Мне хотелось напомнить сердитому журналисту, что никто ведь не пытался отыскать заговор в поведении двух психопаток, стрелявших в президента Форда, или в покушении на Рональда Рейгана, или в убийстве певца Джона Леннона. Также мне стало понятно, что в течение десяти месяцев американская пресса могла получать сведения о расследовании сенсационного убийства только из рук следователей официальной Комиссии. Выдавая эти сведения малыми порциями, комиссия могла прекратить общение с журналистами, которые посмели бы проявить въедливый скептицизм. Произошло некое постепенное приручение: тем, кто положительно комментировал процесс расследования, трудно было потом отказаться от своих слов и восстать против окончательных выводов.

В идеале все будут согласны с тем, что обязанность журналиста – объективно отражать факты, не приукрашивать их и не искажать. Но никакой живой человек не может в своей деятельности отстраниться от собственных пристрастий, верований, убеждений, фобий, надежд. А статистические опросы показали, что по своим политическим убеждениям, американская пресса, как и американская профессура, в подавляющем большинстве выбирает защиту «порыва к справедливости», то есть голосует за партию демократов.

Особенно ярко этот перекос проявился в том, как пресса освещала Вьетнамскую войну.

История, рассказанная мне ветераном Кеном Н., никогда не могла бы появиться на страницах крупных американских газет и журналов. Зверства, творимые вьетконговцами и красными кхмерами, замалчивались, игнорировались, интерпретировались как отдельные вспышки справедливого гнева. Когда коммунистам удалось в 1968 году провести серию синхронизированных атак на Южно-Вьетнамские города, получившую название «Наступление Тет», тот факт, что они были блистательно отбиты американцами, с огромными потерями для нападавших, замалчивался, но педалировался тезис: «Войну выиграть невозможно».6 

Знаменитый северо-вьетнамский генерал Во Нгуэн Гиап (VoNguyenGiap) так описал военную ситуацию много лет спустя:

«Наши потери были громадными, мы не ожидали таких... Бои 1968 года почти уничтожили наши силы на юге... Победить полумиллионную американскую армию мы не могли, но это и не было нашей целью. Мы стремились сломить волю американского правительства продолжать вой-ну... Если бы мы рассчитывали только на военное противоборство, нас бы разгромили в два часа... В боевых действиях мы потеряли почти миллион солдат.»7

В интервью с другим видным офицером северных вьетнамцев журна-лист спросил в 1995 году: «Сыграло ли американское антивоенное движение свою роль в победе Ханоя?» – «Ключевую, – ответил офицер. – Наше руководство слушало американские новости, сообщавшие о протестах, каждое утро. Визиты в Ханой таких фигур, как актриса Джейн Фонда и бывший генеральный прокурор Рэмси Кларк, давали нам уверенность в том, что следует продолжать борьбу, несмотря на военные неудачи... Эти люди представляли совесть Америки. Американская демократия допуска-ла протесты и несогласие, которые ослабляли волю к победе.»8

Параллельно с вьетнамской войной в США протекало бурное противо-борство вокруг межрасовых проблем. В большинстве своём, журналисты были на стороне противников сегрегации, выступали за расширение прав чёрных, с готовностью подхватывали обвинения против белых, не утруждая себя проверкой их справедливости. Инерция такого отношения к ра-совым конфликтам только укреплялась с годами и производила бури воз-мущения по поводу «преступлений», которые на поверку оказывались выдуманными от начала до конца.

В 1987 году много шума наделала история негритянской девушки Таваны Броули (TawanaBrawley). Ей досталась нелёгкая судьба. Мать вышла замуж за человека, который отсидел срок за зверское убийство своей предыдущей жены. Падчерицу он избивал по любому поводу, однаж-ды попытался начать избиение прямо в полицейском участке, куда четырнадцатилетнюю Тавану привели за кражу в магазине. В пятнадцать лет у девочки уже был бой-френд, оказавшийся за решёткой. В ноябре она пропустила школу, чтобы навестить его в тюрьме, оттуда отправилась на одну вечеринку, потом на другую, и протрезвела только три дня спустя. За такое долгое отсутствие возмездие от рук отчима должно было быть свирепым.

Что оставалось бедной Таване?

В её кругу верили всему плохому, что говорилось о белых. Поэтому она сочинила замысловатую историю, которой должны были поверить, по крайней мере, все чёрные: будто трое белых мужчин похитили её, утащили в лес, держали там на морозе три дня, насилуя и издеваясь. Реквизит «улик», продуманный ею, свидетельствовал о богатой фантазии: обгоревшая одежда, разрезанные туфли, большой пластиковый мешок, в котором её нашли на свалке, с телом, измазанным экскрементами и покрытым расистскими надписями.

Неизвестно, сколько чёрных оказалось среди шестнадцати членов Большого жюри, но большинство отказалось верить её рассказу. Во-пер-вых, проведённое медицинское обследование исключило акт изнасилования. На теле не было обнаружено ни ожогов, ни порезов, ни следов об-морожения. Экскременты оказались собачьими. Расистские надписи бы-ли сделаны вверх ногами. Появились свидетели, признавшиеся, что видели Тавану в дни её исчезновения веселящейся.

Зато американская пресса раздувала и смаковала историю в течение двух лет. С экранов телевизоров Джесси Джексон, Эл Шарптон, актёр Билл Косби и другие защитники прав чернокожих слали проклятья безжалостным расистам и американскому правосудию, которое пытается за-щищать преступников. Названные ими подозреваемые даже осмелились подать иски за клевету, в результате которых Эла Шарптона присудили уплатить 345 тысяч долларов, а саму Тавану, которая приняла ислам и работала медсестрой в Вирджинии, – к уплате 185 тысяч.9

В 1996 году пресса подняла шум по поводу растущего числа поджогов церквей, посещаемых чёрными. Снова проклинались белые расисты, тот же Джесси Джексон говорил о «заговоре» против культуры чёрных, журнал «Тайм» писал, что речи республиканских политиков вдохновляют поджигателей, газета USAToday – что «это попытки убить дух чёрной Америки». Проведённое расследование показало, что число пожаров чёрных церквей только снижалось за последние 15 лет, что церкви белых загорались с такой же частотой, а там, где можно было подозревать поджог, треть подозреваемых были чёрными.10 Но кто станет читать скучную правду статистических данных?

Зато эти данные подвергаются строгому контролю в средствах массовой информации. Независимая организация проанализировала, как люди больные СПИДом представлены в вечерних новостях на разных каналах телевиденья. Выяснилось, что среди показанных на экране больных только 6% были гомосексуалистами. В реальной жизни гомосексуалисты составляют 58%. На экранах 16% были чёрными или латиноамериканцами. В реальной жизни их 46%. Только 2% показанных признали, что они вкалывают наркотики. В реальной жизни таких 23%.11

Кроме футбола, гольфа, бейсбола, баскетбола, есть в Америке и мало известная игра, заимствованная, по слухам, у ирокезов, под названием «лакросс». Она немного напоминает травяной хоккей, но в ней игроки орудуют не клюшками, а палками, на конце которых прикреплены сетки в форме чайного ситечка. Спортсмен ловит мяч в эту сетку, бежит с ней, па-сует другому, тот пытается забросить в ворота противника. Есть у этого вида спорта и свои болельщики, и свои чемпионы, и свои легенды.

Весной 2006 года команда игроков в лакросс университета Дьюк (Дарем, Северная Каролина) решила устроить вечеринку в доме своего капитана. Для полноты веселья заказали в местном эскорт-клубе двух экзотических танцовщиц и были разочарованы, когда им прислали не белых, как они просили, а чёрных.

«Ах так, вам не нравятся чёрные?! Ну, вы у меня попляшете!», – решила одна. И обратилась в полицию с жалобой на изнасилование.

На этот раз не только пресса кинулась раздувать скандал. Местный прокурор тоже решил использовать ситуацию для улучшения своей довольно шаткой репутации. Администрация университета остановила иг-ры, уволила тренера, огласила имена обвиняемых студентов. Ядерные испытания в Северной Корее, войны на Ближнем востоке, напряжённость между Китаем и Японией – всё поблекло, уступило место в новостях мельчайшим интимным деталям очередной сенсационной судебной распри.12

Увы, как и в случае с Таваной Броули, враньё «пострадавшей» оказалось смётанным на живую нитку, концы не сходились с концами. Например, из показанных ей фотографий подозреваемых она выбрала на роль «насильников» как раз тех двух студентов, которые покинули вечеринку в начале, и увёзший их таксист подтвердил это. Прокурор так усердствовал, подтасовывая улики, что штатная коллегия адвокатов лишила его ли-цензии. Генеральный прокурор штата прекратил дело за отсутствием сос-тава преступления. Однако дело о клевете не было возбуждено, так что будущим «борцам с сексуальным насильем» горит зелёный свет.13

 

В пантеоне славы американской журналистики два имени занимают прочное место: Карл Бернстайн и Боб Вудвард. Эти два молодых сотрудника газеты «Вашингтон пост» смело кинулись раскапывать и разоблачать секретные дела администрации Никсона, раздули бурю Уотергейтского скандала, который после двух лет упорного противоборства привёл к вынужденной отставке американского президента. Юный Давид против великана Голиафа – такое сравнение всплывало не раз в описаниях этой драмы. Она стала темой знаменитого голливудского фильма «Вся президентская рать», где роли журналистов исполнили прославленные актёры Дастин Хоффман и Роберт Редфорд. Актёр Хэл Холлбрук сыграл менее за-метную, но ключевую фигуру, представленную на экране не под именем, а под кличкой «Глубокое горло». Тридцать лет Вудвард хранил обещание, данное им своему тайному осведомителю, открывавшему ему секреты Бе-лого дома, и огласил его фамилию, только когда тот умер.

Его звали Марк Фелт. Он был многолетним и преданным сотрудником ФБР. Гувер поднял его до поста директора внутренней полиции организации. В иерархии он занимал третье место, а после внезапного увольнения Билла Салливана осенью 1971 года перешёл на второе. Весной Гувер умер, и Фелт ждал, что пост директора достанется ему. Он даже заготовил биографическую справку о себе с фотографией, которую собирался представить репортёрам. Но президент решил иначе: сделал директором ФБР сотрудника министерства юстиции, Патрика Грея, бывшего капитана подводной лодки. В разведке он никогда не служил, зато был верным сторонником Никсона в течение четверти века.14 Мог ли президент пред-видеть, что это назначение окажется роковой ошибкой, которая погубит его карьеру?

Неизвестные ночные посетители, арестованные в отеле Уотергейт ночью 17 июня, имели при себе подслушивающие устройства, которые они явно намеревались установить в номерах, намеченных для участников готовившейся конвенции демократической партии. Полиция известила о случившемся ФБР, и те, как водится, завели специальное дело. Позднее в тот же день раздался звонок из Белого дома, и Джон Эрлихман, от имени президента, приказал остановить расследование. Дежурный агент отказался, несмотря на угрозы звонившего, и доложил обо всём Марку Фелту. Таким образом тот с самого начала знал, что ночные грабители были посланы Белым домом.15

Что двигало им, когда он начал тайно передавать взрывную информацию своему старинному знакомому, журналисту Бобу Вудварду? Чувство мести тщеславного чиновника, обойдённого постом? Надежда, что скандал помешает Никсону победить на предстоявших выборах и новый президент назначит его директором ФБР? Или всё же запоздалое осознание того, что устанавливать подслушки нехорошо и незаконно?

Для нашего расследования важно другое. История Уотергейта бросает свет на характер взаимоотношений прессы с остальными ветвями вла-сти. Журналист часто выступает не самостоятельной силой, а опасным и эффективным оружием в чьих-то руках. Статьи в «Вашингтон пост» прив-лекли внимание крупных фигур демократической партии, открыли перед ними соблазнительную перспективу: атаковать республиканского президента, победившего на выборах 1972 года с большим перевесом. Уже в феврале 1973 сенатор-демократ Сэм Эрвин пригласил Вудварда в свой кабинет и сказал, что он создаёт сенатский комитет для расследования и будет признателен за любую информацию.

Это в корне меняло расклад сил.

Теперь любой человек, упомянутый в статьях журналистов, даже сот-рудник Белого дома или ЦРУ, мог быть вызван в Сенатский комитет и обя-зан давать показания под присягой. Именно таким приёмом одно за другим возбуждались уголовные дела против сотрудников Никсона, показания которых и послужили базой для возбуждения процесса импичмента президента.16

Американская пресса, так же, как и американская профессура, в своих политических пристрастиях тяготеет к партии демократов. Думается ни Боб Вудвард, ни Карл Бернстайн, ни их начальница, Кэтрин Грэм, ни редакторы других газет и журналов не проявили бы такого упорства и незаурядной смелости, если бы объектом их разоблачений был политик-демократ, а не республиканец.

Четырнадцать лет спустя соединённые силы демократов и журналис-тов повели аналогичную атаку на республиканского президента Рональда Рейгана. Его ближайшие сотрудники, адмирал Пойндекстер и подполковник Оливер Норт в 1986-1987 годах стали объектами специального расследования совершённых ими тайных продаж вооружений Ирану, во-евавшему тогда с Ираком. Выручка от этих продаж переправлялась антикоммунистическим повстанцам в Никарагуа, что было запрещено специальным постановлением Конгресса. До импичмента дело не дошло, но Пойндекстер и Норт должны были несколько лет отбиваться в судах от обвинений в лжесвидетельствах, и их адвокатам удалось добиться оп-равдания только на стадии аппеляции.17

«Всё это была чистая политика, – писал в своих воспоминаниях Оливер Норт. – В исторической перспективе слушанья в Конгрессе были ещё одним сражением в двухсотлетней войне между законодательной и исполнительной ветвями власти за контроль над иностранной политикой Америки. К лету 1987 года Белый дом готов был пожертвовать исполнителями своих приказов, чтобы удержаться у власти. Разрешив криминализировать действия тех, кто выполнял её распоряжения, администрация президента дала возможность обойти глубинные причины конфликта. Конгресс это устроило, а пресса получила подарок».18

Возникает вопрос: почему республиканская партия не может применить такую же тактику в противоборстве с президентами-демократами? Для меня ответ ясен: потому что она никогда не сможет получить в качестве союзника четвёртую ветвь власти – американскую прессу. Даже Клинтон, окружённый судебными исками и расследованиями, смог избегнуть импичмента и удержаться в президентском кресле.

О других и говорить нечего.

Кеннеди и Джонсон были замешаны в покушениях на жизнь иност-ранных лидеров – пресса практически обошла молчанием эти разоблачения, когда они были сделаны при президенте-республиканце Форде.

При Картере коммунистическая экспансия захватывала страну за страной по всему миру, палестинские и прочие террористы наносили свои удары по свободному миру чуть не каждую неделю, попытка вызволить заложников, захваченных в американском посольстве в Тегеране, кончилась позорным провалом, но всё это никогда не подносилось как результат мягкотелости президента.

Сегодня президент-демократ Обама проталкивает свою кошмарную медицинскую реформу, которая взвалит замаскированный новый налог на самую бедную часть населения, но большинство журналистов, кажется, не замечает оксюморонной нелепости словосочетания «запретим не покупать страховку». Зато сам президент прекрасно отдаёт себе отчёт в могуществе четвёртой ветви власти и уже в первый год своего правления пригласил в Белый дом Боба Вудварда и дал ему длинное интервью, лёг-шее потом в очередной бестселлер знаменитого журналиста под названием «Война Обамы».19

Четвёртая ветвь власти отличается от трёх другим тем, что в ней оперируют люди, которых мы не выбираем.

«Как это не выбираете? – возразят мне. – Покупая газету, подписываясь на журнал, включая тот канал телевизора, а не этот, вы голосуете самым убедительным образом: вашим кровным долларом».

Если бы доллар был эквивалентен избирательному бюллетеню, на вершине власти оказались бы таблоиды с их миллионными тиражами. Серьёзная пресса воздействует на умы более тонкими методами. Владея даром красноречия, журналисты легко отбрасывают любые критические отзывы о своей работе. «Если их упрекнут в негативном освещении событий, они заявят, что таков реальный мир. Обвинят в лево-либеральном уклоне, редакторы скажут, что их чаще упрекают за перекос вправо, а также за предвзятость к чёрным или к анти-чёрным, к бизнесу или к защитникам окружающей среды. Если упрёки сыплются со всех сторон, это лишь свидетельствует о сбалансированном подходе, не так ли? Если скажут, что новости подаются слишком поверхностно и в сенсационалистском ключе, репортёры скажут, что это именно то, чего требует читающая публика»20 .

В античной цивилизации заметную роль играла фигура софиста. Изначально они учили людей искусству красноречия, которое было необходимо для участия в политической и судебной деятельности. Но постепенно это переродилось в искусство словесного трюкачества и демагогии, использовавшихся для того, чтобы в публичных диспутах искажать реальную картину происходящего до неузнаваемости. Существует анекдот: Фемистокла, изгнанного из Афин, спросили, кто сильнее в спортивной борьбе: он или его соперник Перикл? «Не знаю, нам не доводилось бороться, – ответил Фемистокл. – Но если бы случилось и я бы победил, Перикл начал бы говорить, и через пять минут все зрители поверили бы, что победил он».

Современную софистику Томас Соуэлл обозначил термином verbalvirtuosity – «словесная виртуозность». Без неё в сегодняшней Америке не может обойтись ни политик, ни адвокат, ни профессор, ни, конечно, журналист.

В предыдущих главах мы рассмотрели, как мелочное регулирование тормозит или парализует деятельность учителей, инженеров, полицейс-ких, строителей, судей, финансистов. Ну, а что можно сказать о журналистах? Неужели за ними нет никакого присмотра? Изредка доводится слы-шать о предъявлении иска газете за клевету или очернение, но они случаются редко и часто заканчиваются публикацией извинения и символической выплатой потерпевшему одного доллара.

Нет, в общенациональной кампании за тотальное регламентирование всех сторон нашей жизни прессе досталась не роль контролируемых, а роль контролёров. В последние пять десятилетий журналисты сделались контролёрами политиков, и предаются этому занятию с несоразмерной страстью и убеждённостью.

В 1973 году перед избранным на второй срок Никсоном стояли судьбоносные для страны проблемы: выход из Вьетнамской войны, развязанной его предшественниками-демократами, ослабление напряжённости в отношениях с двумя термоядерными сверхдержавами – СССР и Китаем, очередной пожар на Ближнем Востоке в связи с начавшейся в октябре Войной Судного дня. Но в глазах Боба Вудварда, Карла Бернстайна, их начальницы, Кэтрин Грэм и всех остальных «борцов с Уотергейтом» это было в сто раз менее важно, чем вопрос «знал президент или не знал, что его подчинённые занимались незаконным подслушиванием»?

Остаётся загадкой, откуда ещё берутся в Америке смельчаки, согласные вступать на политическое поприще. Быть готовым к тому, что всё твоё прошлое, день за днём и минута за минутой, будет вынесено под свет въедливого и часто враждебного разбирательства – нужно быть безгрешным святым, чтобы решиться на такое. Сколько достойных, прозорливых, знающих, нужных стране людей остаются за бортом политической жизни из опасения быть забрызганными газетной грязью!

Причём, нам ведь известны только те истории, которые были раздуты до уровня скандала. Судья Кларенс Томас не испугался шумихи, поднятой Анитой Хилл, обвинявшей его в сексуальных домогательствах (1991), не снял свою кандидатуру и был утверждён на посту члена Верховного суда. Но, например, в 1993 году Министерство юстиции несколько месяцев ос-тавалось обезглавленным, потому что у кандидаток на пост Генерального прокурора обнаружились «тёмные пятна»: у обеих в какое-то время в до-ме в качестве нянь служили незаконные иммигрантки. Таких Белый дом даже не решился предложить для утверждения Конгрессом.

Если бы удалось создать комитет из ведущих журналистов и попросить их составить список необходимых свойств и правил поведения, ко-торым должен следовать кандидат на политическую должность в США, что вошло бы туда в первую очередь? Честный, непьющий, хороший семь-янин, исправный плательщик налогов, блюдущий в своих речах все заветы «политической корректности», чтущий принципы демократии, защитник окружающей среды, борец с расизмом и религиозной нетерпимостью, и так далее, и так далее, и так далее, вплоть до светящегося нимба над головой.

Но я не уверен, что в этот список попало бы то, что мы договорились обозначать словами «жажда свободы» и «жажда справедливости». Такие иррациональные понятия у современной американской прессы не в ходу.

Исследователь Джеймс Феллоус пишет в своей книге «Сообщая новости»:

«Роль журналиста наделяет человека огромной властью. Недаром прессу называют четвёртой ветвью правительства. Вы можете публично очернить человека, и у него нет возможности адекватно ответить вам. В позитивном плане вы можете расширить понимание публикой реальных проблем. Но слишком часто пресса сводит общественные вопросы к опи-санию противоборства между различными политиками, к каждому из ко-торых следует относиться с подозрением. Как правило, сегодняшний журналист не подходит к выполнению своих задач с достаточным чувст-вом ответственности, соизмеримым с доставшейся ему властью. И вред от этого распространяется гораздо дальше, чем он способен разглядеть».21

 

Примечания:

1.        Federalist Papers. New York: MetroBooks, 2002.

2.        Durey, Michael. “With the Hammer of Truth” (Charlottesville: University of Virginia Press, 1990), p. 95.

3.        Ibid., p. 107.

4.        Ibid., p. 108.

5.        Moscovit, Andrei. Did Castro Kill Kennedy? (Washington: Cuban American National Foundation, 1996) p. 24.

6.        Sowell, Thomas. Dismantling America (New York: Basic Books, 2010), р. 267.

7.        Sowell, Thomas. Intellectuals and Society (New York: Basic Books, 2009), р. 249, 248.

8.        Там же.

9.        Wikipedia, Tawana Brawley.

10.      Sowell, Thomas. Intellectuals, op. cit., p. 128.

11.      Ibid., p. 121.

12.      Sowell, Dismantling, op. cit., p. 306.

13.      Wikipedia, Duke University Case.

14.      Weiner, Tim. Enemies: a History of the FBI (New York: Random House, 2012), р. 307.

15.      Там же, стр. 309.

16.      Woodward, Bob. The Secret Man. The Story of Watergate’s Deep Throat (New York: Simon & Schuster, 2005), р. 93-94.

17.      Wikipedia, Oliver North.

18.      North, Oliver. Under Fire. An American Story (New York: Harper Collins, 1991), p. 353.

19.      Woodward, Bob. Obama’s Wars. New York: Simon & Schuster, 2010.

20.      Fallows, James. Breaking the News. How the Media Undermine American Democracy (New York: Pantheon Books, 1996), p. 5.

21.      Ibid., pp. 7, 9.

 

 

13. ПСИХИАТР

 

Вся безумная больница

У экрана собралась.

Говорил, ломая руки,

краснобай и баламут

про бессилие науки

перед тайною Бермуд.

Все мозги разбил на части,

все извилины заплёл –

и Канатчиковы власти

колют нам второй укол.

                Владимир Высоцкий

 

«Бог умер!» – воскликнул один немецкий гений в конце 19-го века.

«Души нет, – поддержал его другой. – Есть только либидо и подсознательное».

Раньше последним арбитром в деле нашего познания мира и самих себя была церковь. Но, начиная с Века просвещения, естественные науки делали такие наглядные и блистательные успехи, что церковь была вынуждена уступать им рубеж за рубежом в этом важнейшем деле. По сути, наука сделалась новой религией для миллионов людей. А там, где возникает религия, непременно должны появиться и еретики.

«Тысячелетиями мужчины и женщины избегали ответственности, передоверяя моральные проблемы теологии. Сегодня они избегают её, передоверяя мораль медицине. Раньше, если Бог одобрял какое-то поведение, оно считалось хорошим; если нет – плохим. Откуда люди знали, что Бог одобрял, а что нет? Библия и священники разъясняли им это. Сегодня, если Медицина одобряет определённое поведение, его считают хорошим, если не одобряет – плохим. Откуда люди узнают об этом? Медицинские эксперты, именуемые докторами, говорят им.»1

Эта цитата взята из книги одного из еретиков, поднявших свой голос против новой религии, особенно против догматов, взятых на вооружение медициной и психиатрией. Его звали Томас Сас (1920-2012). Венгерский еврей, сбежавший в 1938 году от гитлеровской чумы из Будапешта в Америку. Медицинский диплом получил в 1944 году, в 1951-1956 работал в Чикагском институте психоанализа, в 1962 году получил постоянное место в Университете штата Нью-Йорк в Сиракузах. Оставшиеся 50 лет своей жизни он посвятил борьбе с недопустимым, по его мнению, вторжением психиатрии в личную жизнь граждан, в судопроизводство, политику, экономику.

Названия его книг говорят сами за себя:

«Миф о помешательстве» (1961)

«Закон, свобода и психиатрия» (1963)

«Психиатрическое правосудие» (1965)

«Фабрикация безумия» (1970, на русском издана в 2008)

«Век сумасшествия» (1973)

«Анти-Фрейд: Карл Краус и его критика психоанализа» (1976)

«Психиатрическое порабощение» (1977)

«Помешательство: идея и её последствия» (1987)

«Жестокое сострадание: психиатрический контроль неугодных» (1994)

Чтобы дать представление о состоянии психиатрии в сегодняшней Америке, я мог бы ограничиться цитатами из его книг и статей, из публичных заявлений, из выступлений на общественных форумах, из часового интервью, которое он дал мне, когда я навестил его в Сиракузах летом 2000 года. Следовало бы также добавить отрывки из критики и брани, раздававшейся в его адрес со стороны членов Ассоциации американских психиатров. Но это заняло бы слишком много места – отсылаю интересующихся к Интернету.

В 1974 году доктор Сас выпустил переработанное издание своего классического труда «Миф о помешательстве». В аннотации на обложке его главный тезис был сформулирован таким образом: «То, что называют помешательством, на самом деле является отклонениями от обычного поведения, подвергнутыми осуждению. Это не медицинский диагноз, но моральная стигматизация. Однако, если не признать болезнь, значит нечего лечить. Тогда придётся признать душевные проблемы тем, чем они являются на самом деле: страхом и беспомощностью, завистью и гневом, и прочими понятными эмоциями... Некоторые психотерапевты могут помочь людям, которые приходят к ним добровольно. Но принудительное вмешательство психиатра не будет терапией, а только порабощением и пыткой. Они морально неприемлемы в обществе, которое ценит свободу и осуждает принуждение, не контролируемое законом».2

В своих книгах доктор Сас многократно обращается к истории христианской церкви, к её трансформации и проводит параллели между возникновением инквизиции и возникновением психиатрии наших дней. В книге «Фабрикация безумия» он цитирует немецкого члена ордена иезуитов, Фридриха фон Шпее, которому довелось исповедовать многих «ведьм» перед костром и который, в конце концов, восстал против этого варварства:

«Результат будет одинаковым, независимо от того, сознается обвиняемая или нет. Если сознается, её вина подтверждена, и её казнят. Если станет упорствовать, пытка будет повторятся дважды, трижды, четырежды... Она никогда не сможет обелить себя. Инквизиционный трибунал считал бы себя посрамлённым, если бы его вынудили оправдать женщину, уже арестованную и в цепях».3

Доктор Сас видит здесь прямую параллель с судьбой человека, объявленного умалишённым. «Если он признает, что его поведение демонстрирует симптомы умственного расстройства, как это утверждает психиатр, значит он действительно болен и нуждается в лечении в психбольнице. Если он станет отрицать болезнь, это только подтвердит, что он “неспособен” осознать своё состояние и, значит, тем более нуждается в принудительной госпитализации и лечении».4

Охота за ведьмами и карательная психиатрия наших дней имеют один и тот же исток: страсть рационального ума подчинить своему контролю непредсказуемость свободной воли человека. В каждую эпоху эта страсть будет использовать в качестве оправдания религиозные догматы и теологическую терминологию своего времени. В протестантской Америке конца 17-го века Салемских колдуний судили со ссылками на Библию. Но сто лет спустя рациональный и образованный доктор Бенджамин Раш, друг Джефферсона и Адамса, мог объявить сумасшедшим собственного сына, поведение которого его не устраивало, и запереть его в психбольнице до конца дней.5 А ещё 130 лет спустя прагматичный и верящий только в доллар Джозеф Кеннеди (бывший посол в Англии и поклонник Гитлера), когда его взрослеющая дочь Розмари (сестра будущего президента) стала убегать по ночам из монастырской школы и смущать семью другими эскападами, подверг её лоботомии, даже не спросив согласия матери. Операция превратила девушку в беспомощного ребёнка, едва владеющего речью. На медицинскую сестру, участвовавшую в процедуре, увиденное произвело такое тяжёлое впечатление, что она навсегда оставила свою профессию.6

Доктор Раш, чей профиль помещён на медали Психиатрической ассоциации, шёл так далеко, что объявлял даже уголовные преступления – воровство, поджоги, убийства, лжесвидетельства – формами душевных заболеваний, подлежащих лечению. «Убийства и грабительство являются не пороками, а симптомами расстройства волевого начала. Когда люди осознают это, мы сможем изъять страдающего данным недугом из-под жестокой власти закона и передать заботам доброго и понимающего врача».7

Как ликовал бы доктор Раш, если бы ему довелось попасть в сегодняшнюю Америку! В судах над убийцами, чья вина не подлежит сомнению, у ловкого адвоката всегда остаётся карта: «невиновен по причине временного помешательства». А если у подсудимого есть деньги, будет приглашён эксперт-психиатр, который подтвердит этот диагноз с использованием таких заковыристых терминов, что присяжным останется только устыдиться своего невежества и вынести приговор «невиновен».

Джек Руби к моменту суда над ним в марте 1964 года был без гроша, да ещё должен Налоговому управлению около сорока тысяч долларов. Видимо, нашёлся неизвестный покровитель, который согласился оплатить дорогостоящего защитника и приглашённых им «экспертов». Примчавшийся из Калифорнии Мелвин Беллай изображал своего подзащитного чудаком, потерявшим разум от горя по поводу гибели любимого президента. Он писал потом в своих воспоминаниях: «Руби нравился мне... Этакий деревенский простак. Такие есть в каждом городке – неудачники, объекты насмешек, клоуны. Мы терпим их, пока дело не обернётся бедой. Никогда не встречал такого искреннего чудака... Наши отношения больше были похожи на отношения врача с пациентом, нежели адвоката – с клиентом».8

Увы, далласские присяжные не поддались юридической и медицинской словесной виртуозности, вынесли обвинительный вердикт, а судья присудил «деревенского простака» к смерти. Адвокат Беллай даже отказался пожать руку судье, воскликнув патетически: «Я вижу кровь на ней!» Однако в последующие десятилетия формула «невиновен по причине безумия» сделалась любимым трюком защиты в безнадёжных делах, а выступать в роли экспертов на суде превратилось в мощный источник доходов для психиатров, причём у каждого появился свой прейскурант.

Оправдательный вердикт, обременённый диагнозом «сумасшедший», вовсе не означает победу подсудимого. Он попадает в психбольницу, где условия немногим лучше, чем в тюрьме. Статистика показывает, что половина таких «оправданных» остаются в больничном заключении до конца жизни.9

Однако Джону Хинкли, ранившему в 1981 году Рональда Рейгана и ещё четверых, посчастливилось попасть в другую половину статистического расклада судьбы. Получив приговор «невиновен, но безумен», он был заключён в психиатрическую лечебницу. Нет, актриса Джоди Фостер, внимание которой он хотел привлечь своими кровавыми подвигами, не носила ему передачи. Но условия содержания постепенно улучшались. Ему разрешили время от времени навещать своих родителей в Вирджинии. Потом – водить машину. Потом – гостить у родителей неделю и больше, хотя и с контрольным радиобраслетом на лодыжке.

В марте 2011 года больничный психиатр объявил, что «Хинкли излечился настолько, что больше не представляет опасности ни для окружающих, ни для себя». Министерство юстиции не разрешило выпустить его, но согласилось удлинить его визиты домой. В августе 2014 года умер Джеймс Брэйди, раненый пулями Хинкли и проживший тридцать три года инвалидом. Его смерть была квалифицирована как убийство, но новое обвинение не было предъявлено стрелявшему.10

Другой знаменитый убийца, Марк Дэвид Чепмен, застреливший певца Джона Леннона в декабре 1980 года, категорически отказался использовать «защиту по причине безумия». В многочисленных интервью журналистам он утверждал, что на преступление его толкнуло чтение романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Однако в одном из заявлений мелькнуло признание больше похожее на правду: «Я просто устал быть никем». Судья присудил его к расплывчатому сроку: «от двадцати до пожизненного». Срок истёк, но общественное мнение и вдова Леннона, Йоко Оно, категорически возражают против его выпуска на волю. Летом 2014 года его прошение об условном освобождении было отклонено в восьмой раз.11

Ещё один знаменитый преступник не дал заработать на себе психиатрам – «унобомбер» Тед Качинский, рассылавший самодельные взрывные устройства по почте людям, символизировавшим в его глазах засилье индустриального общества. 18 лет почтового террора, трое погибших, 23 раненых – после ареста в 1996 году ему грозила смертная казнь. Назначенные судом адвокаты пытались спасти его, объявив сумасшедшим, но он категорически отказался идти по этому пути. Он предпочёл пойти на сделку с судом: признать себя виновным и получить не один, а восемь пожизненных сроков.12 (Этот загадочный приговор заставляет предположить, что судья верил в реинкарнацию и хотел, чтобы в будущем енот, верблюд, кошечка, пингвин, дельфин и другие существа, в которых предстояло переселиться Качинскому, тоже провели свою жизнь за решёткой.)

Конечно, предыдущая жизнь унобомбера была подвергнута подробному изучению и описанию. И оказалось, что в юности у него был довольно опасный контакт с американской психиатрией. Будучи шестнадцатилетним студентом математического факультета в Гарварде, он, сам того не ведая, оказался в группе, на которой профессор психиатрии, ученик Юнга, Генри Мюррей, ставил, по заказу ЦРУ, рискованные эксперименты. Их целью было изучить, как люди ведут себя в ситуации психологического стресса. Профессор Мюррей подвергал подопытных студентов граду насмешек, осыпал оскорблениями, угрозами, издевательствами, изобретательно унижал, смешивал с грязью. Эти эксперименты длились с 1959 по 1962 год. Исследователь Алстон Чэйс считает, что участие в программе напрямую связано с тем, что взрослый Тед Качинский стал на путь преступлений.13

На решение суда можно подать аппеляцию, но «приговор» психиатра изменить практически невозможно. Доктор Сас рассказывает горестную историю ветерана Второй мировой войны, мистера Перрони. За свои сорок лет он ни разу не совершал противозаконных поступков, честно управлял своей заправочной станцией в окрестностях Сиракуз. Но однажды местная контора по торговле недвижимостью взяла и установила на территории его заправочной рекламный щит. Ветеран убрал щит и предупредил контору, что не потерпит таких вторжений. Контора не послушалась и снова прислала рабочих установить щит. Мистер Перрони вышел с ружьём и выстрелил в воздух. Рабочие исчезли. Но вскоре явилась полиция и арестовала стрелявшего.

Дальше начинается эпопея, которая могла бы стать сюжетом для голливудского блокбастера в духе превосходного фильма «Пролетая над гнездом кукушки». (Кстати, автор знаменитого романа, по которому был поставлен фильм, Кен Кизи, писал доктору Сасу, что в большой мере он вдохновлялся его трудами о психиатрии.) Судья почему-то даже не предъявил обвинения мистеру Перрони, а приказал отправить его на психиатрическую экспертизу. Два психиатра, назначенные судом, встретились с арестованным, поговорили и объявили неспособным предстать перед судом. Потекли тягостные недели, потом месяцы, потом годы, заполненные рассылкой, с помощью родственников и адвокатов, протестов, петиций, прошений. Шесть лет несчастный провёл в психиатрическом заключении, прежде чем ему было разрешено предстать перед судом.14

По сути, тысячи подобных случаев являются тюремным заключением без суда. Они могут произойти, если человек вступил в конфликт с сильными мира сего и те избрали такой способ избавиться от неугодного. Но ещё чаще собственная семья может подать в суд петицию «об оказании психиатрической помощи» кому-то из своих членов. Это может быть зажившийся на свете старик, чьё наследство украсит жизнь его родственников, или капризная невестка, не сумевшая понравиться родителям мужа, или бабулька, заводящая романы с молодыми людьми. Опыт показывает, что подобные петиции удовлетворяются почти безотказно. Уж если родные считают человека безумным, назначенный государством психиатр с готовностью подтвердит это.15     

Много горьких слов и убедительных разоблачений было направлено в адрес советской карательной психиатрии, использованной Кремлём для борьбы с диссидентами. Мне довелось быть знакомым, по крайней мере, с тремя её жертвами: Иосифом Бродским, Юрием Ветохиным, Натальей Горбаневской. Их рассказы о пережитом буду помнить до конца дней. Но и для многих американских политиков такой способ подавления неугодных казался неудержимо соблазнительным.

Взять хотя бы историю американского поэта Эзры Паунда. В 1920-х годах он был близок с Хемингуэем, Томасом Элиотом, поддерживал Джойса. Но его разочарование в британском капитализме, который он считал виновным в развязывании Первой мировой войны, толкнуло его присоединиться к фашистам Муссолини. Антиамериканские выступления Эзры Паунда, транслировавшиеся по итальянскому радио, привели к тому, что после победы союзников в 1945 году он был арестован и обвинён в измене. Но, видимо, судить американского гражданина открытым судом кому-то показалось неудобным. Его объявили невменяемым и поместили в психиатрическую больницу, где он провёл 12 лет.

Лечение не способствовало изменению политических взглядов поэта. Он продолжал обвинять во всех бедах мира капиталистов и евреев, советовал навещавшим его литераторам читать «Протоколы сионских мудрецов», дружил с ку-клукс-клановцами. Тем не менее, влиятельные литераторы продолжали хлопотать о его освобождении. В 1958 году его выпустили с диагнозом «Неизлечим, но опасности не представляет». Прилетев в Италию, Эзра Паунд приветствовал собравшихся на аэродроме журналистов фашистским салютом.16

Другой пример – отставной генерал Эдвин Уокер.

Он смело сражался против немцев в Италии, против коммунистов в Корее, командовал американским гарнизоном в Германии в конце 1950-х. Выйдя в отставку в 1961 году, активно включился в политическую борьбу на стороне защитников сегрегации, возглавил их демонстрации против принятия чернокожего студента в Университет Миссисипи и против использования федеральных войск для подавления протестов. Всё это вылилось в бунт на студенческом кампусе 30 сентября 1962 года, в результате которого несколько человек были убиты, многие ранены.

Что было делать с таким опасным реакционером?

Генеральный прокурор Роберт Кеннеди приказал психиатру, находившемуся в его подчинении на службе в Министерстве юстиции (Отдел управления тюрьмами) объявить отставного генерала сумасшедшим. Уже 2 октября доктор Смит, никогда не встречавшийся с Эдвином Уокером, сочинил документ, в котором, на основании имевшихся у него газетных сообщений о поведении генерала на политических митингах и демонстрациях, вынес диагноз «параноидальное психосоматическое расстройство». Этот документ был немедленно переправлен в федеральную прокуратуру в штате Миссисипи, и генерал был взят под стражу и помещён в психиатрическую больницу для обследования сроком на 90 дней. (Как раз достаточное время, чтобы внедрить чернокожего студента в университет для белых.)17

Благодаря протестам Американского союза гражданских свобод (ACLU) и лично доктора Саса, Эдвина Уокера удалось вызволить из заключения, и он уехал к себе в Даллас. Но там его поджидала новая опасность. 10 апреля 1963 года юный борец с мировым капитализмом по имени Ли Харви Освальд подкрался ночью к его дому и выстрелил из ружья через окно. Пуля прошла в нескольких дюймах от головы борца с мировым коммунизмом, осколки стекла поранили руку. Семь месяцев спустя, выстрелом из того же ружья Освальд тяжело ранил губернатора Техаса, Джона Коннели, ехавшего в одном лимузине с супругами Кеннеди по Дейли-плаза.18

Следуя примеру доктора Смита, американские психиатры вошли во вкус и начали выносить заочные диагнозы «реакционным» политикам. Осенью 1964 их послание, объявлявшее республиканского кандидата в президенты, Барри Голдуотера, страдающим «параноидной шизофренией», собрало 1200 подписей.19 Умственное состояние кандидата от демократической партии, Линдона Джонсона, не вызывало у них никакой тревоги.

А на днях в новостях мелькнуло сообщение о том, что, опираясь на «Акт о свободе информации», журналистам удалось получить доступ к очередной порции секретных документов Пентагона. И выяснилось, что уже с 2000 года психиатры, нанятые Министерством вооружённых сил, вели наблюдение за российским лидером Путиным и находили у него то болезнь Асбергера, то шизоидный синдром, то симптомы аутизма. Остаётся только узнать, заготовлена ли уже для него «Палата № 6» в больнице на военной базе в Гуантанамо.

Заочного «диагноза» удостоился даже доктор Сас. Однажды на заседании Славистского семинара в Колумбийском университете меня познакомили с психиатром, разрабатывавшим тему «Фрейд в Советской России». Я спросил его, знаком ли он с книгами Томаса Саса. «Нет, – ответил он. – Кому они нужны? Он ведь сумасшедший».

В историю психиатрии 20-й век войдёт как «Век психоанализа». Невероятный успех фрейдистских теорий и возникновение огромной сети практикующих психоаналитиков внимательно исследовано доктором Сасом в книге «Миф о психотерапии».20 С его точки зрения, психоанализ по отношению к медицине занимает такое же положение, как астрология к астрономии или алхимия к химии. Но массовый характер этого поветрия явно показывает, что оно откликалось на какие-то важные запросы человеческой души.

Сразу бросается в глаза важное разделение: психоанализ пользуется популярностью среди иудеев, протестантов и атеистов, но гораздо меньше – среди католиков и православных. То есть он не нужен людям, которым их вера даёт утешение исповеди. Видимо, порыв излить кому-то все тайны души и встретить сочувственное понимание является общечеловеческим свойством, потребностью, которая не может остаться неудовлетворённой.

Так как вера в науку повсеместно теснила веру в Бога, психоанализ, прикинувшийся медицинской наукой, втягивал в свою орбиту миллионы уверовавших. В Средние века христианской церкви удалось убедить свою паству в том, что покупка индульгенции увеличивает шансы на вечную жизнь, а покупка свечей и заказные молебны спасут от любых несчастий. В наше время пациенты, идущие к шринку, верят в то, что только покупка нескольких часов беседы с внимательным «врачом» поможет вернуть им душевное здоровье и способность радоваться жизни.

Среди свято уверовавших в психотерапию был знаменитый кинорежиссёр Вуди Аллен. Этот неверующий еврей впадал в тоску от мысли о смерти уже в восемь-девять лет. Ему не было двадцати, когда он начал визиты к шринку, тратя на это последние деньги, заработанные шутками, смешившими посетителей кафе и печатавшимися в газетах. Потом пришёл успех, богатство, но депрессия не исчезала, и ежедневные сеансы продолжались. Если съёмки вынуждали его покинуть на время Нью-Йорк, он проводил беседы по телефону. Когда его трёхлетний сын, участвуя в детском спектакле, попросил роль Синдереллы, а не Принца, встревоженный отец увидел в этом опасный симптом и нанял шринка и для сына тоже.21

Близкие отмечали, что этот гений комедии, смешивший миллионы зрителей во всём мире, сам почти никогда не смеялся и не плакал. Однажды в порыве откровенности, он признался, что сорок лет почти ежедневного общения с психоаналитиками не принесли ему никакого облегчения, не спасли от неодолимой тоски. И что свои фильмы он снимал только для того, чтобы хоть немного развлечь себя.22

В конце 15-го века в Германии, по приказу папы Иннокентия VIII, был написан и напечатан солидный труд двух членов Доминиканского монашеского ордена, профессоров теологии Кёльнского и Зальцбургского университетов, под названием «Молот ведьм». В нём подробнейшим образом описывалось, какую опасность ведьмы представляют для правоверных христиан, какими сатанинскими приёмами они пользуются, чтобы скрыть свою суть, по каким приметам их следует обнаруживать, как вести следствие, какие пытки и в какой последовательности применять. Эта книга сделалась главным и обязательным руководством в «охоте за ведьмами» в течение двух веков, она выдержала 28 изданий.23 

Сегодня в США ни один психиатр не может оперировать без справочника «Руководство к статистическому диагностированию умственных заболеваний»,24 который переиздаётся каждые пять-семь лет. В нём все известные нам колебания человеческих эмоций – ревность, гнев, страх, сомнения, агрессивность, неуверенность и так далее – охарактеризованы как симптомы болезни и рассортированы по таблицам и категориям, снабжены номерами, и только с помощью этих номеров вы можете установить диагноз и затребовать у страховой компании оплату лечения.

Вообразите, что вас заставили предстать перед психиатром и вы честно рассказали ему о своих настроениях и переживаниях. Что вас, допустим, огорчает холодность вашего начальника, что сын-подросток пропадает по вечерам неизвестно где, что неумение выяснять отношения с женой вызывает её упрёки в замкнутости. Каково же будет ваше удивление, когда вам покажут заключение психотерапевта, сделанное в соответствии со справочником DSM: «Психопатический синдром, окрашенный манией преследования (кодовый номер 297.1), шизофрения параноидного типа (код 295.30), общая депрессия, усугублённая манией замкнутости и ситуативно-социальной фобией (коды 291.0 и 296.3б).

«При помощи этого руководства вы сможете диагностировать даже кошку. На бумаге всё выглядит убедительно, и система могла бы даже работать неплохо, если бы каждый психотерапевт был идеально объективным. В реальности же, когда 200 тысяч психиатров Америки должны трудиться под цепким взглядом администратора, заинтересованного прежде всего в доходности лечебницы, многие случаи наверняка обернутся бедой.»25

Лечение каких-то душевных недугов будет оплачено страховой компанией, а каких-то – нет, и это в огромной степени влияет на вынесение диагноза. «Проблемы семейных и брачных отношений редко признаются страховальщиками. Чтобы обойти это препятствие, психиатры выносят одному из супругов диагноз “психоз неприспособленности”, лечение которого разрешено компенсировать... Иногда сами пациенты требуют вынесения более сурового диагноза и даже могут подать в суд на терапевта, который недооценил серьёзность их недуга и лишил возможности основательно подлечиться».26

В пятое издание справочника, вышедшее в 2013 году, были внесены дополнения, которые вызвали протесты даже у самих психотерапевтов. Обычное горе было характеризовано как «усиленный депрессивный психоз», вспышка раздражения свидетельствовала о «disruptivemooddysregulationdisorder, старческая забывчивость – о «minorneurocognitivedisorder», беспокойство – о «generalizedanxietydisorder».27

Страх человека перед всевластьем врача-психиатра так ярко отразили Чехов в «Палате № 6», Вирджиния Вулф в «Миссис Даловей», Теннеси Уильямс в «Трамвай желание», Кен Кизи в «Пролетая над гнездом кукушки», Иосиф Бродский в поэме «Горбунов и Горчаков». Но уверен, что всем этим авторам поднаторевший психиатр сможет подобрать подходящие диагнозы из руководства DSM, с соответствующими кодовыми номерами и положенным сроком лечения.

Суд инквизиции почти никогда не снимал с арестованного обвинение в ереси или колдовстве.

В кабинетах НКВД бытовала весёлая присказка: «Был бы человек, а дело на него найдётся».

Может ли сегодня американский психиатр поставить пациенту диагноз «здоров»? И тем самым лишить себя и клинику возможности заработать? А если впоследствии пациент совершит какое-нибудь преступление, на кого падёт вина за недосмотр? Если психиатр претендует на глубокое понимание душевного состояния человека, почему он неспособен предвидеть и предсказать насильственные акты, совершаемые его пациентами?

«Брайан Габорилт, житель Массачузетса, который зарезал своего маленького сына и его мать, был на очередном сеансе у психиатра за день до убийства... Синеду Тадессе, студентка Гарварда, которая нанесла многочисленные удары ножом своей соседке по комнате, а потом повесилась, до этого два года ходила к психиатру в больнице для студентов. Приближение убийства и самоубийства явно не было замечено психотерапевтом».28

К сожалению, американская психиатрия, возведя на пьедестал Зигмунда Фрейда, не стала развивать идеи его соратника, а впоследствии – серьёзного критика: Карла Юнга (1875-1961). Введённое Юнгом понятие «коллективного бессознательного» бросает свет на сложные социальные и политические процессы, загадочным образом взрывавшие изнутри многие, казалось бы, стабильные страны в 20-м веке.29

Также были оставлены без достаточного внимания труды французского историка и социолога Густава Лебона (1841-1931). В своей работе «Психология народов и масс» он писал: «Благодаря своей теперешней организации, толпа получила огромную силу. Догматы, только что нарождающиеся, скоро обретут прочность старых догматов, то есть ту тираническую верховную силу, которая не допускает никаких обсуждений. Божественное право масс должно заменить божественное право королей... Апостолы толпы говорят во имя истин, которые они провозглашают абсолютными... Догмат верховной власти большинства невозможно доказать на философском уровне, но, как и религиозные догматы прошлого, он обладает сегодня абсолютной силой».30

Как знать: если бы «коллективное бессознательное» Юнга и «психология масс» Лебона были глубже исследованы американскими психиатрами, возможно, им удалось бы научиться предупреждать политиков о назревании кризисных ситуаций в других странах. А может быть, нашлись среди них и такие талантливые, что смогли бы удержать тысячу последователей Джима Джонса от самоубийства в Гвиане (1978), а сотню последователей Дэвида Кореша – от самосожжения в Техасе (1993).

 

Корни любой религии уходят в страх человека перед неведомым и непредсказуемым. Догматы, обряды, жертвоприношения, богослужения складываются в оборонительную стену, которую люди строят для защиты от непостижимого. Наука, занимая место религии, переходит от обороны к наступлению. «Каждый день мы отвоёвываем у неведомого какую-то часть, – гордо заявляют учёные. – А это значит, что рано или поздно всё перейдёт в царство познанного».

Логический разум сегодняшнего человека отказался внимать предостережениям Канта, отказался подчиняться дисциплине мышления, преподанной им. Но страх сильнее логики. Там, где религия отступает, человек начинает искать другие способы защиты. Былая власть священника над душами вытесняется властью психиатра. Мы сами вручаем ему эту власть в надежде, что он защитит нас от непредсказуемости нашего ближнего и от неодолимости наших страстей.

Однако неведомое многолико. И именно из нашего страха перед ним выросли в сегодняшней Америке четыре гигантских дракона, пожирающих изнутри государственный организм.

Из нашего страха перед непредсказуемостью судьбы вырос ДРАКОН СТРАХОВОГО БИЗНЕСА.

Из страха перед загадочностью и неумолимостью болезни выросли ДРАКОН ЗДРАВООХРАНЕНИЯ и ДРАКОН ФАРМАКОЛОГИИ.

Из страха перед могуществом и безжалостностью закона вырос ДРАКОН АДВОКАТУРЫ.

Это и есть имена четырёх всадников грядущего Финансового Апокалипсиса Америки. (Некоторые американские исследователи называют их «Банда четырёх».)

И хотя они действуют в тесной кооперации и взаимодействии, вглядимся в каждого из них по отдельности.

 

Примечания:

1.        Szasz, Thomas S. The Theology of Medicine (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1980), pp. xiv-xv.

2.        Szasz, Thomas S. The Myth of Mental Illness. New York: Harper & Row, 1974.

3.        Szasz, Thomas S. The Manufacture of Madness. A Comparative Study of the Inquisition and the Mental Health Movement (New York: Harper and Row, 1970), р. 30.

4.        Ibid.

5.        Ibid, р. 153.

6.        Leamer, Laurence. The Kennedy Men (New York: William Morrow, 2001), рр. 169-171.

7.        Szasz, The Manufacture, op. cit., p. 142.

8.        Moscovit, Andrei. Did Castro Kill Kennedy? (Washington: Cuban American National Foundation, 1996), p. 35.

9.        Szasz, Thomas S. Psychiatric Justice (New York: The Macmillan Company, 1965), p. 51, note.

10.      Wikipedia, John Hinckley Jr.

11.      Wikipedia, Mark David Chapman.

12.      Wikipedia, Ted Kaczynski.

13.      Chase, Alston. Harvard and the Unabomber: the Education of an American Terrorist. New York: W.W. Norton, 2003.

14.      Szasz, Psychiatric Justice, op. cit., pp. 86-88.

15.      Ibid., p. 74.

16.      Wikipedia, Ezra Pound.

17.      Szasz, Psychiatric Justice, op. cit., pp. 180-181.

18.      Moscovit, Did Castro, op. cit, p. 205-206.

19.      Szasz, Psychiatric Justice, op. cit., p. 224.

20.      Szasz, Thomas S. The Myth of Psychotherapy. Mental Healing as Religion, Rhetoric, and Repression. Syracuse: Syracuse University Press, 1978.

21.      Meade, Marion. The Unruly Life of Woody Allen (New York: Scribner, 2000), рр. 14, 46, 99.

22.      Ibid., pр. 107, 318.

23.      Encyclopedia Britannica, 1988, v. 7, p. 740.

24.      DSM: Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders.

25.      Hamstra, Bruce. How Therapists Diagnose (New York: St. Martin Press, 1994), р. 121.

26.      Ibid, р. 125.

27.      http://en.wikipedia.org/wiki/Diagnostic_and_Statistical_Manual.

28.      Hagen, Margaret A. Whores of the Court. The Fraud of Psychiatric Testimony And the Rape of American Justice (New York: Regan Books, 1997), р. 125.

29.      Carl Jung (1875-1961). Britannica, 1988, v. 6, p. 653.

30.      Le Bon, Gustave. The Psychology of Peoples (New York: 1912), p. 89.

 

 

 

14. СТРАХОВАЛЬЩИК

 

А между тем горело очень многое,

Но этого никто не замечал.

          Новелла Матвеева

 

Насколько русский язык честнее в выборе слова для этого понятия, чем английский! Конечно же «страх» лежит в фундаменте данного института, а никакая не «уверенность» (insurance). Страх перед пожаром, перед наводнением, перед кораблекрушением и вообще – перед судьбой.

Статья в энциклопедии Британника относит рождение современного страхового бизнеса к середине 18 века.1 Это будет справедливо, пока мы говорим о страховании чего-то материального: дома, корабля, урожая, товаров, машин. Но человек страшится угроз для души и тела ещё больше, чем утраты «земных сокровищ». И он пытался защищаться от этих страхов ещё во времена Древнего Египта.

«Высекается из камня священный жук или скарабей, на нём пишется магическая формула, начинающаяся знаменательными словами: “О моё сердце, не восстань на меня как свидетель!” Настолько могущественно это хитроумное изобретение, что, если положить его на грудь умершего под повязки мумии, то, когда грешная душа предстанет перед страшным Осирисом, укоряющий голос сердца будет безмолствовать и великий бог не увидит зла... Также жреческими писцами продаются всякому желающему свитки Книги мёртвых, содержащие, кроме всех магических формул, сцену суда и, в особенности, желательную оправдательную сентенцию, причём имя счастливого покупателя вписывается в свободные места, оставленные для этой цели на протяжении всего документа.»2

В христианскую эпоху покупка индульгенции или заупокойного молебна были по сути покупкой страхового полиса против осуждения на Страшном суде. А торговля лечебными свойствами мощей, икон, амулетов – предтечей медицинского страхования наших дней. В Византии 7-го века эти верования были так сильны, что прихожане соскабливали краску с икон в церквях, а когда император приказал перевесить иконы повыше, чтобы защитить их от вандализма, в стране началась вековая полоса страшных религиозных войн, вошедшая в историю под названием Иконоборчество.

После того как вера в науку потеснила веру в святых, в социальной жизни возникло пространство для возникновения медицинского страхования. А поскольку цена нашего здоровья может быть измерена только той суммой, которую мы готовы – часто из последних сил – платить за неё, медицинское страхование превратилось в безотказно доходный бизнес.

«Медицинское страхование в списке 52 самых прибыльных американских индустрий занимает 9-ое место. В 2006 году “Юнайтед Хелф Груп” заработала 4,16 миллиардов долларов, “Вел Пойнт” – 3,09, “Сигна” – 1,15. Основная часть дохода достаётся директорам. В 2004-2005 их средний заработок был от 40 до 60 миллионв в год. Ни в истории, ни в современном мире никому не удавалось заработать столько на здравоохранении».3

Пока американец здоров, он не вникает в расценки на медицинское обслуживание. Да, оно дорожает – печально. Да, хорошо бы иметь медицинскую страховку – но откуда взять денег на неё? Ты выплачиваешь долг за дом, за автомобиль, как-то выкраиваешь взносы на образование детей – всё уходит туда. Но потом врывается беда.

Нам она досталась в виде урагана, налетевшего на Нью-Йорк в декабре 1992. Улицы Манхеттена уподобились аэродинамическим трубам. С верхних этажей сыпались осколки выдавленных ветром окон. Моя жена Марина уже подходила к месту своей работы, когда очередной порыв практически оторвал её от тротуара и потом с силой швырнул обратно. Она ударилась о невысокую металлическую решётку, огораживавшую посаженное дерево.

Рентген показал перелом бедра. В такой ситуации ты не спрашиваешь, сколько будет стоить операция, не торгуешься. Доктор Вайнстин сделал очередное хирургическое чудо на следующий же день, вогнал в место перелома три металлические заклёпки, которые сидят там до сих пор. Через неделю Марина уже ковыляла по дому на костылях, а через месяц я начал возить её в автомобиле на работу, в редакцию радиостанции «Свобода».

В бухгалтерию больницы отправился с тяжёлым предчувствием. Когда мне показали счёт, я, видимо, побледнел и начал сползать по стене на пол.

Взволнованная сотрудница подбежала ко мне со стаканом воды.

–    Что вы?! Зачем? Это же цифры не для вас, а для страховой кампании.

–    У нас нет никакой страховки.

–    Да? Но как же? Вы выглядите культурным человеком... Как же можно жить без медицинской страховки?

Действительно – как живут 40 миллионов американцев, не достигших ещё пенсионных 66 лет и не имеющих денег на медицинскую индульгенцию?

Спросите любого человека, который пролежал в больнице несколько дней: сколько это стоило? И девять из десяти не смогут ответить на этот вопрос. «Да-да, цены раздутые, мы знаем. Но у нас, слава Богу, есть страховка».

В недорогом мотеле за ночь вы заплатите от 40 до 50. В гостинице в центре города – около ста и выше. Есть шикарные отели, помеченные в справочниках пятью звёздочками, – там подлетит и до 200-300. Есть, говорят какие-то невероятные дворцовые номера, с бассейнами, роялями, коврами из барсовых шкур – за них экстравагантные миллионеры выкладывают до двух тысяч.

Теперь приготовьтесь. Вдумайтесь в эти цифры. Марина вынуждена была провести в больнице после операции три дня, и мы получили счёт на 15 тысяч. Сюда не входила сама операция и медицинские процедуры – это отдельные счета, общей стоимостью около 6000. 5000 долларов в день – только за кровать в двухместной палате. Правда, над кроватью подвешен телевизор, а на столике есть телефон. Но и за телефонные звонки – отдельный счёт.

От полного разорения нас спасло тогда чудо. Ураган, обрушившийся на Нью-Йорк, был признан стихийным бедствием такого масштаба, что на помощь его жертвам было разрешено использовать средства специальной организации: Федерального бюро чрезвычайных ситуаций – FEMA.4 Добрая ФИМА оплатила больничный счёт, а за операцию мы выплачивали по сотне в месяц несколько лет. Однако не следует забывать, что и ФИМА берёт свои деньги не из воздуха, а из бюджета. То есть это всё те же наши деньги, уплаченные государству в виде налогов.

 

Спрашивается: как в условиях нормальной рыночной конкуренции, в передовой индустриальной державе могла образоваться такая безумная, нелепая, грабительская цена?

Она оказалась возможной лишь потому, что здесь в рыночную экономику незаметно прокрался хитрый социалистический лис, над которым законы ценообразования не властны. Между врачом и пациентом сумел втиснуться посредник – государственный чиновник Медикера и Медикэйда, который расплачивается с врачом не из своего кармана.

 

Всё это началось примерно 50 лет назад, когда усевшийся в президентское кресло Линдон Джонсон, обуреваемый благими намерениями, обещал построить так называемое «Великое общество» (GreatSociety). В 1965 году он исполнил давнишнюю мечту демократов – подписал закон об учреждении Программ медицинской помощи престарелым, увечным и обездоленным (MedicareandMedicaid). Только отъявленный злодей мог бы возражать против такого гуманного и благородного акта!

  Когда государство принимает на себя выполнение какой-то важной хозяйственной функции, изымая её из прерогативы рыночного регулирования, эта мера считается шагом в сторону социализма. Это слово американские законодатели произносят с презрением, они знают, что социализм опасен, неэффективен и не популярен в Америке. Чтобы убрать из нового закона неприятный социалистический привкус, мастера словесной виртуозности представили его как рыночное решение проблемы. Нет, мы не будем создавать государственную сеть больниц и клиник для бедных и престарелых. Ведь есть страховые кампании, продающие полисы на случай катастрофических заболеваний. Вот и мы добавим к ним гигантское страховое общество, которое будет получать деньги за счёт налогообложения и оплачивать медицинские счета больниц и врачей, берущих на себя лечение неимущих.

Как и следовало ожидать, этот рыночно-социалистический гибрид начал превращаться в ненасытного дракона уже с первых дней своего существования. За пять лет (1966-1971) цены на медицинское обслуживание возросли на 40%, а на пребывание в больнице – на 70%. До 1965 года Федеральное правительство тратило на медицинское обслуживание 4,8% бюджета или 5,2 миллиарда долларов, а в 1969 – уже вдвое больше. Всего за четверть века (с 1950 по 1977) государственные расходы на медицинское обслуживание возросли с 12 миллиардов до 160.5

Но государственные программы медицинской помощи были только началом. Всё же они потребовали введения нового налога, а это всегда вызывает сопротивление. Лисий социалистический ум продолжал искать новых лазеек к богатому рыночному курятнику. Вот например: кто будет лечить людей, не достигших ещё старости, продолжающих работать, но не имеющих денег на дорогое лечение? Опять вводить налог? Но избиратель может взбунтоваться. А почему бы не обязать предпринимателей покупать медицинскую страховку для своих служащих на свободном рынке? Предпринимателей никто жалеть не будет, пусть раскошелятся! А то, что они вынуждены будут из-за этого поднять цены на свои товары и проигрывать иностранным конкурентам, никто не заметит.

За прошедшие сорок лет стоимость медицинской страховки для служащих взлетела под небеса. Если предприниматель обязан покупать, страховые компании могут диктовать ему какую угодно цену. В 2008 году, чтобы обеспечить медицинской страховкой работника и его семью, предприниматель должен был уплачивать 12500 долларов, и эта сумма продолжает расти со скоростью 5% в год. Директор знаменитой цепи кофеен «Старбакс» объявил, что его кампания тратит на медицинскую страховку сотрудников 200 миллионов долларов в год, и это больше, чем она тратит на закупку кофе.6

Тысячи людей попадают каждый год в автомобильные аварии, их привозят в больницы с различными травмами и ранениями. И среди этих пациентов непременно будут такие, у которых нет денег на оплату лечения. Кому же предъявить счёт? Государству? Штату? Опять новый налог? Нет, зачем. Мы выпустим закон, обязывающий каждого автомобилиста покупать страховку на лечение тех несчастных, которых злая судьба когда-нибудь бросит под колёса его автомобиля.

И самих врачей мы заставим покупать страховку против судебного иска за неправильное лечение.

И владельцев бизнесов заставим иметь страховку от несчастных случаев, которые могут случиться с их клиентами или посетителями.

Когда Марина, после падения, хромая, поднялась в свою редакцию, прибежала взволнованная администраторша и стала настойчиво расспрашивать её, где произошло несчастье: на улице или внутри здания. Марина честно сказала, что на улице. Потом оказалось, что, скажи она «в здании», радиостанция могла бы оплатить часть наших медицинских расходов, ибо у неё есть страховка от таких случаев.

Но у маленьких бизнесов таких резервов нет. За последние десятилетия тысячи вынуждены были закрыться, ибо не имели возможности платить неудержимо растущие страховые взносы. А там, где закрываются мелкие, конкуренция ослабевает, и крупные могут гораздо быстрее повышать свои цены.

Все мы помним печальные картины жизни в пору «развитого социализма». Неубранные кочны капусты замёрзли в поле. Горы брёвен рассыхаются по берегам замёрзших рек. Грузовики, заполненные урожаем помидоров, истекают красным соком в очереди к маленькому консервному заводику. Гнилая картошка расползается под ногой на бетонном полу овощехранилища. Добро гибнет, потому что оно – ничьё. Никому его не жалко. Никто не будет наказан. И всё будет идти одинаково из года в год.

В Америке такого быть не может, казалось нам. Здесь собственность уважают. Здесь правит не план, а свободный рынок. Если кто-то не умеет ценить плоды человеческого труда, рынок его отбросит, разорит. Если кто-то попытается слишком задрать цены на свой товар, найдётся другой производитель, который предложит такой же товар подешевле. Конкуренция! Вот верный страж, охраняющий нас от жадных грабителей. Недаром же здесь приняты антитрестовские законы, направленные против возникновения монополий. Недаром открыт ввоз иностранных товаров, так что мы можем покупать недорогие бразильские туфли, корейские телевизоры, японские автомобили, тайваньские свитера.

Да, конкуренция действует повсюду. Но только не в сфере страхового бизнеса. От иностранной конкуренции он защищён законами, запрещающими иностранным страховым компаниям оперировать в Америке. От внутренней конкуренции страховые компании защищены законом, запрещающим другим финансовым организациям (например, банкам) продавать какие бы то ни было виды страховок.7 И, самое главное: страховой бизнес изъят из-под действия антитрестовского законодательства.8 По идее расценки должны регулироваться государственным учреждением (InsuranceServicesOffice), но как можно вкручивать мозги государственному чиновнику, помнит любой советский экономист, выбивавший в своём министерстве нужные цифры плана, «расценки» и прочие «показатели».

Усилиями мощного лобби в Вашингтоне страховой бизнес добился принятия законов, позволяющих ему диктовать свою волю потребителю. Если ты не купил страховку, ты не можешь вести своё дело, не можешь иметь медицинскую практику, не можешь даже выехать в автомобиле на улицу. Когда человек поставлен в безвыходное положение, с него можно требовать любую цену. В осаждённом городе за буханку хлеба отдадут серебряное блюдо.

Страховой бизнес в Америке давно приобрёл главное свойство социалистического предприятия: полную свободу от требований рынка. Однако, при этом, он не утратил главное свойство предприятия рыночного: стремления получать максимальный доход. Поэтому он и превратился в опасную опухоль, высасывающую здоровые соки из рыночного организма страны.

Опасность раковых заболеваний состоит в том, что организм человека не опознаёт вирус рака как нечто чужеродное, не вступает с ним в борьбу, ибо вирус научился «притворяться своим».

Опасность сегодняшнего страхового бизнеса в том, что американская рыночная структура не опознаёт его антирыночной сути, не имеет аппарата ограничения его болезненного роста и пребывает в иллюзии, что это нормальная ветвь экономической деятельности государства.

К сожалению, такое положение оказывается выгодным и политическим, и экономическим лидерам страны. Страховые компании в большинстве своём принадлежат различным финансовым гигантам, являясь наиболее доходными звеньями в их структурах. Штатные комиссии, которым надлежит регулировать страховой бизнес, сплошь и рядом состоят из людей, которые владеют акциями страховых компаний или занимали в них высокие посты и часто возвращаются обратно на свои доходные должности.9 Политики же получают возможность уворачиваться от реального решения социально-экономических проблем, подсовывая страховой бизнес как якобы рыночный выход из положения.

Исследователь Рэй Борхис пишет, что федеральное правительство, имеющее тенденцию регулировать все отрасли экономики, не провело ни одного закона, регулирующего поведение страховых компаний. «В 1945 году, под давлением страхового лобби и взяток, именуемых “взносы на предвыборную кампанию”, Конгресс провёл закон, запрещающий федеральному правительству принимать какие бы то ни было законы, защищающие потребителя от жульничества страховальщиков... В результате страховые компании от Мэйна до Калифорнии могут включать в полисы ложные обещания, произвольно отказывать в выплате компенсаций и аннулировать договоры без объяснений.»10

Именно это случилось со мной, когда я попал в автомобильную аварию. Покупая мой «сэйбел», я долго торговался с хитрым продавцом, и он, в конце концов, соблазнил меня существенной добавкой: включил в сделку, в качестве бонуса, страховой полис компании «Лексингтон» стоимостью в тысячу долларов. В случае полного разрушения автомобиля эта компания обязывалась покрыть сумму моего оставшегося долга финансовому гиганту «Форд Мотор Кредит». Когда грянуло несчастье, я позвонил в «Лексингтон», находившийся в далёком Массачуcетсе, и потребовал исполнить обязательство.

–    Нет, – заявили они, – эта страховка действует только в случае, если у вас куплена страховка против коллизии.

–    На черта вы были бы мне нужны тогда?! – заорал я. – Продавец, подсовывая мне ваш полис, заверил, что я именно смогу сэкономить, не покупая страховку против коллизий.

–    Ничем не могу помочь – таковы наши правила.

Как и следовало ожидать, к золотой реке, текущей в сейфы страховых компаний, стали слетаться любители лёгкой наживы. Число преступлений, совершаемых ради получения страховых денег, невозможно оценить точно, потому что большинство их остаётся нераскрытыми. Крупные компании имеют своих контролёров, расследующих подозрительные несчастные случаи или беспричинные пожары. Но даже если им удаётся собрать улики против нарушителей, компании часто предпочтут уплатить жуликам, чем затевать дорогостоящий процесс против них.

Одна из наиболее распространённых схем: инсценировка автомобильной аварии. Она тщательно планируется и требует участия не только лихих водителей, но также врача и адвоката. Один автомобиль называется на жаргоне swoop – я буду называть его «блесна». Им управляет опытный водитель, именуемый на их слэнге «койот». Другой автомобиль называется squat – что-то вроде «подставы». В него набивается полдюжины бедняков, которые счастливы получить несколько сотен долларов за участие в афере.

Обе машины выезжают на шоссе. «Койот» выбирает какой-нибудь большой грузовик, наверняка имеющий все необходимые страховки, и пристраивается перед ним. Вскоре «подстава» втискивается между «блесной» и грузовиком. Теперь всё готово. В какой-то момент «блесна» резко тормозит, «подстава» тоже тормозит, и грузовик невольно поддаёт её сзади. «Койот» тут же врубает скорость и исчезает с места происшествия. Приехавшие полицейские фиксируют аварию по вине грузовика. Теперь его страховка должна покрыть медицинские расходы всех «пострадавших» в подставе.11

Дальше за дело берутся врач и адвокат, участвующие в схеме. Врач «находит» у пассажиров «подставы» самые разнообразные травмы и назначает «лечение» – чем дороже, тем лучше. Чикагские журналисты обследовавшие коммунальную больницу в Эванстоне, были крайне удивлены, не обнаружив там докторов, а только несколько медсестёр, признавшихся им, что почти все пациенты там в лечении не нуждаются, но нуждаются в справке, подтверждающей их пребывание в больнице.12

Роль адвоката – оформить необходимые документы. Дело это такое доходное, что преступные группы возникают по всей стране. В Калифорнии адвокат Гэри Миллер, вступив в преступный сговор, увеличил свои заработки с 347 тысяч в 1989 году до полутора миллиона в 1991. Но ему не повезло: один из участников подстроенной аварии погиб, и тогда началось настоящее расследование, которое привело аферистов на скамью подсудимых.13

Расследование ФБР показало, что преступные группировки порой насчитывают и 75, и 100 человек. Они организованы в полувоенные подразделения, проводят тренировки и семинары, имеют отпечатанные руководства к тому, как устраивать правдоподобные аварии. Работают посменно, выезжают на отведённые им территории. В Калифорнии даже была обнаружена группа выходцев с Ближнего Востока со студенческими визами, которые устраивали аварии, чтобы пересылать полученные деньги Организации освобождения Палестины.14

Другой способ лёгкого заработка: застраховаться от увечья и нанести его самому себе. Бедняк, не видящий никакого просвета в жизни, может отрубить себе палец и получить неслыханный куш в 10 тысяч долларов. Если простреливают себе руку, то, как правило, левую – всё же не так жалко.15

В телевизионных передачах «Из зала суда» очень часто рассказывается об убийствах, совершённых ради получения страховой премии. Но нужно помнить, что на свет выплывают только те убийства, которые были раскрыты. Сколько раз смерть застрахованного будет объявлена результатом несчастного случая, болезни или самоубийства, подсчитать невозможно.

Страхование жизни до сих пор остаётся актом добровольным, поэтому компании тратят много денег на рекламу. Понятно, когда кормилец семьи покупает полис на крупную сумму, чтобы близкие не остались без средств, если судьба внезапно унесёт его в мир иной. Но что имеют в виду родители, страхующие жизнь своего ребёнка? Получить финансовое утешение в случае его внезапной смерти?

В судебной хронике иногда мелькают эти страшные истории: отец или мать намеренно причинили смерть своему малолетнему отпрыску ради получения страховой компенсации. Опять же, это только те случаи, которые удалось раскрыть. А прервать жизнь двух-трёхлетнего, не оставив никаких следов, так легко! Нравственное чувство вопиет против этого вида страхования. Но, видимо, голос лоббистов страхового бизнеса звучит громче, потому что я не слышал о законодательных попытках запретить подобную практику.

 

На протяжении мировой истории сбор налогов всегда был делом нелёгким. Нечестные чиновники присваивали себе солидную часть собираемого, народ уклонялся от уплаты как только мог, а если становилось невмоготу, начнал бунтовать против верховной власти. И для преодоления этих трудностей многие владыки пытались использовать так называемую систему «откупов». Зловещая фигура откупщика проходит по страницам истории многих стран. Он уплачивал в государственную казну требуемую сумму, а государство отдавало ему право собирать с подданных тот или иной налог. И уж он собирал до последнего динара и намного больше! Ибо собирал теперь в собственный карман. Защиты от него не было, и жаловаться на него никто не мог.

Примерно такую же роль выполняет страховой бизнес в сегодняшней Америке. Ибо все формы обязательного страхования – это скрытое налогообложение, которое политики не смогли бы провести обычным законодательным путём. Когда налогообложение оформлено в виде покупки страхового полиса, мы остаёмся при иллюзии, что происходит обычная купля-продажа на свободном рынке.

Нас обмануть нетрудно. Но не наш кошелёк. Он делается тоньше и тоньше с каждым годом. Замечено, что по уровню сбережений на человека Америка скатывается всё дальше и дальше вниз. Пятьдесят лет назад, американец, имевший работу, мог содержать семью в приличном достатке. Сегодня и двое работающих должны трудиться очень напряжённо, чтобы сводить концы с концами.

В страховом бизнесе занято около полутора миллионов человек. То есть, вдобавок к дорогому медицинскому обслуживанию, мы должны содержать на высоких окладах огромную толпу, не производящую никакой полезной работы. А нельзя ли обойтись вообще без них? Чтобы мы входили к врачу и платили ему из рук в руки, как это делалось до 1960 года? Или, чтобы ему платили местные власти, как они платят школьным учителям?

Такая идея даже не обсуждается. Мне не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь из политиков посмел выступить с лозунгом:

МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ – ДА!

МЕДИЦИНСКОЕ СТРАХОВАНИЕ – НЕТ!

Впрочем, однажды в «Нью-Йорк Таймс» я прочёл письмо врача, который не побоялся сказать, что страховка нужна каждому американцу только одна: от катастрофических болезней. Такая страховка стоила бы очень недорого, ибо болезни, требующие долгой госпитализации, случаются не часто. Не знаю, что стало с этим врачом, но не удивлюсь, если окажется, что у него были трудности с возобновлением страховки против исков за неправильное лечение.

Сегодня, вместо разумных реформ, по стране с фанфарами катится внедрение «Обама-кары». Суть её: заставить и беднейшую часть населения отдавать последние деньги в бездонные сейфы страховых компаний. Не купишь страховку – плати штраф. Не заплатишь штраф – Налоговое управление (IRS) возбудит против тебя дело.

Американская революция против господства Британской короны началась с лозунга: «Нет представительства – не будет налогов!» («Notaxationwithoutrepresentation!»)

Революция американского гражданина против засилья страхового бизнеса должна начаться с осознания нами простой истины: «Обязательная страховка – это налог, размер которого назначается не избранными нами представителями, а жадными коммерсантами». («Mandatoryinsuranceistaxationwithoutrepresentation.»)

Но достаточно ли сильна жажда свободы и жажда справедливости в душах сегодняшних американцев, чтобы решиться на такой бунт?

Не похоже.

 

Примечания:

1.        Encyclopedia Britannica, 1988, v. 21, p. 600.

2.        Breasted, James Henry. The History of Egypt (New York: Bantam Books, 1933), p. 249.

3.        Weil, Andrew. Why Your Health Matters. A Vision of Medicine That Can Transform Our Future (New York: Hudson Street Press, 2009), рр. 73-74.

4.        Federal Emergency Management Agency.

5.        National Health Insurance. Conflicting Goals and Policy Choices. Washington, 1980, pp. 8-10.

6.        Weil, op. cit., p. 22.

7.        Tobias, Andrew. The Invisible Bankers. Everything the Insurance Industry Never Wanted You to Know (New York: Simon & Schuster, 1982), p. 273.

8.        Nader, Ralph & Smith, Wesley. Winning the Insurance Game (New York: Knightsbridge Publishers, 1990), p. 121.

9.        Tobias, op. cit., pp. 270-271.

10.      Bourhis, Ray. Insult to Injury. Insurance, Fraud, and the Big Business of Bad Faith (San Francisco: Berrett-Koehler Publishers, 2005), р. 20.

11.      Dornstein, Ken. Accidentally, on Purpose: the Making of a Personal Injury Underworld in America (New York: St. Martin Press, 1996), p. 3.

12.      Ibid., p. 273.

13.      Ibid., p. 6.

14.      Ibid., pp. 296, 291.

15.      Ibid., p. 265.

 

 

15. ВРАЧ

 

         Он съел дер дог в Ибн Сине и Галене

         и мог он воду иссушить в колене,

         он знал, куда уводят звёзд дороги,

         но доктор Фауст нихтс не знал о Боге.

                           Иосиф Бродский

 

В русской литературной традиции к слову «доктор» так и тянется слово «добрый». Добрый доктор Чехов, добрый доктор Айболит, добрый доктор Живаго. Даже Христа добрый доктор Булгаков изобразил просто добрым доктором Га-Ноцри. Может быть, поэтому русских эмигрантов в Америке часто отталкивала суховатая деловитость американских врачей, всегда работающих в цейтноте, всегда поглядывающих нетерпеливо на часы, не готовых выслушать полную сагу о таинственных скрипах, хлипах и пуках в организме пациента.

О горестном состоянии медицинского обслуживания в США написаны сотни книг и тысячи статей. Одним из видных критиков много лет выступает доктор Эндрю Вейль – сторонник индивидуального подхода к пациенту, альтернативных методов и пристального изучения целебных свойств самого организма. «Мы изучаем болезни, – говорит он, – а нужно с не меньшим вниманием изучать излечения». В своей книге «Почему наше здоровье так важно» он пишет:

«Мы привыкли хвастать, что американская медицина – лучшая в мире, и когда-то так оно и было. Сегодня всё изменилось. Даже в наших наиболее престижных медицинских центрах качество обслуживания стоит невысоко, медсестёр не хватает, а число заболеваний, подхваченных в больнице, возрастает. Наблюдается тенденция перетекания наших пациентов в другие страны. Американские граждане отправляются в первоклассные больницы Бельгии, Таиланда, Индии для операций по замене бедра, коронарных байпасов, пластических операций. Их всё больше сердит недостаточное внимание докторов, враждебная конфронтация со страховыми компаниями, не говоря уже о растущей цене прописываемых лекарств, медицинских тестов и пребывания в больнице».1

Сравнение с другими странами, проведённое Всемирной организацией здравоохранения, дало невесёлые результаты. «По данным 2000 года США оказалось на 37-ом месте, ниже Колумбии, Чили, Коста Рики, но выше Словении, Кубы и Хорватии. По критерию “справедливость” оказались на 54-м, рядом с Фиджи. Но зато всех намного обогнали по уровню финансовых затрат на одного человека.»2

«Охрана здоровья», считает доктор Вейль, уступила место «контролированию болезни». Все силы направляются на то, чтобы подавлять отдельные симптомы, врачу не оставлено времени вглядеться в жизнь индивидуального организма как целого.

«Наше здоровье ухудшается, и мы имеем самый высокий процент незастрахованных граждан среди демократических обществ; другие народы даже близко не приближаются к нам по этому показателю. При росте безработицы многие американцы теряют свои медицинскую страховку вместе с рабочим местом, умножая ряды незащищённых.»3

Начиная эту главу, я сразу должен сознаться в собственной патологии по отношению к американскому врачу:

ДЛЯ МЕНЯ НЕВОЗМОЖНО С ДОВЕРИЕМ ОТНЕСТИСЬ К ЧЕЛОВЕКУ, КОТОРОМУ ВЫГОДНО, ЧТОБЫ Я БОЛЕЛ, И ЧЕМ ДОЛЬШЕ БОЛЕЛ – ТЕМ ЛУЧШЕ.

Я должен заранее уговаривать себя: он не виноват, нелепая бездушная система поставила его в такую извращённую ситуацию. Вполне возможно, что он добрый, знающий, сочувствующий специалист, искренне желающий помочь. Но тягостное чувство не проходит, и я до последней возможности оттягиваю визиты к врачам, надеясь, что организм сам справится с очередной хворобой. Ставить плату врачу в зависимость от числа обслуженных им больных представляется мне такой же нелепостью, как если бы стали оплачивать труд пожарника по числу потушенных им пожаров. У него поневоле возник бы импульс поджечь что-нибудь самому.

Где-то в начале 1990-х у меня начала болеть нога. Я расшиб её, ударившись голенью о камень во время рыбалки. Терпел, делал компрессы, хромал. Нет, само не проходило. И когда доктор Вайнстин совершил своё чудо, починив сломанное бедро Марины, я решил обратиться к нему. Он проделал нужные рентгены, внимательно рассмотрел снимки, объявил, что все кости целы, выписал какое-то новомодное лекарство, якобы ускоряющее заживление травм, и счёт за визит: 200 долларов. По-божески.

Но боль не проходила. То ступня, то колено распухали так, что я мог ходить, только опираясь на костыли. Работа в издательстве включала в себя погрузку-переноску ящиков с книгами, и делать это на костылях не получалось. Промучившись ещё два года, я заставил себя снова пойти к подиатру. Не имея медицинской страховки, звонил в несколько мест, пока не нашёл самого дешёвого. Им оказался совсем молодой врач, Марк Натансон. Он рассмотрел мою опухшую ногу и без всяких рентгенов уверенно объявил: «подагра». Выписал лекарство «колхичин», которое научились делать из осенних анемонов ещё в Древнем Египте до Рождества Христова. Три-четыре таблетки, принятые в течение дня, снимали воспаление, давали возможность отложить костыли.

Спрашивается: почему знаменитый, опытный, дорогостоящий хирург Вайнстин не смог обнаружить то, что мгновенно опознал молодой Натансон?

Ответ на этот вопрос таится в двух словах: узкая специализация. Оказывается, парадокс этот был замечен и описан многими критиками американской системы здравоохранения.

К доктору Вайнстину попадают только пациенты со сложными переломами, требующими высококвалифицированного хирурга. Молодой Натансон, нуждающийся в пациентах, примет всех – и застрахованных, и нет, с серьёзными проблемами и с пустяками. Его опыт и кругозор расширяются стремительно уже в первые годы практики.

Но труд врача-специалиста оплачивается гораздо выше, чем труд терапевта общего плана. «Терапевт может заработать в год от 175 до 200 тысяч. Но эти заработки бледнеют по сравнению с доходами узких специалистов: в среднем 850 тысяч для хирурга-ортопеда, 911 для рентгенолога, 1350 тысяч для хирурга по сердечно-сосудистой системе. В Америке имеется перепроизводство специалистов и нехватка врачей общего профиля. В результате всё сводится к детальной и дорогостоящей диагностике и анализу отдельных компонентов тела. Многие пациенты не имеют возможности получить общий анализ состояния их здоровья, подготовленный врачом, умеющим оценивать взаимодействие различных частей тела».4

Часто суперспециалист не может разглядеть и поставить верный диагноз каким-нибудь элементарным недугам. Среди моих знакомых я знаю полдюжины случаев, когда дорогостоящий врач проглядел обычный аппендицит и дело чуть не кончилось перитонитом.

Лекарство колхичин было хорошей защитой от приступов, но не излечивало от подагры. Мне пришлось самому полезть в медицинские справочники и интернет, выписать оттуда названия продуктов, считающихся вредными для подагриков. Ах, как жалко было расставаться с наваристыми мясными супами, со студнем из свинины, с крабами и устрицами, с вином и пивом, с жареной дичью и сардинами, помидорами, баклажанами, креветками и прочими дивными дарами природы! Зато диета сработала, подагра исчезла, но успела так разрушить левый коленный сустав, что я обречён хромать до конца жизни.

Почему же не только доктор Вайнстин, но и доктор Натансон не сказали мне о лечебных свойствах правильной диеты? Не знали? Или в медицинских кругах не принято делать рекомендации, которые исключают вмешательство врача, лишают его возможности заработать?

Врач, находящийся под постоянным прессом финансовых требований, вынося диагноз и предлагая лечение, невольно склоняется в сторону дорогих процедур, если страховка пациента готова оплатить их. Доктор Роберт Лебоу, автор книги «Крах здравоохранения», на многих примерах показывает, как это происходит.

«Сумасшедшие расценки на процедуры взвинчивают общую стоимость лечения. Если вы просто внимательно расспрашиваете пациента, вам заплатят 35 долларов за полчаса. Но если вы уговорите его проглотить кишку для взятия желудочного сока, что занимает 10 минут, вы можете представить Медикеру счёт на 900 долларов».5

Когда благонамеренные политики создавали систему помощи Медикейд, им, видимо, казалось жестоким и несправедливым включить в неё в качестве обязательного условия хотя бы номинальную плату за визит к врачу. Нет, самый бедный человек должен иметь возможность получить помощь, не заботясь о деньгах! Они не учитывали, что для миллионов скучающих стариков поездка в клинику, где ты будешь окружён заботливым вниманием, – единственный способ развеять пустоту дня. Если бы это стоило хотя бы десять долларов, многие предпочли бы пойти в кино или кафе. Бабушка наших друзей корила нашу бабушку за «беспечность»: «Как? Вы ещё не сменили очки в этом году? Но вы знаете, что Медикейд даёт вам право менять их раз в год? Мало ли что вы довольны старыми! Нельзя упускать, когда предлагают даром!».

Бесплатность процедур подталкивает пациентов Медикейда требовать их по любому поводу. Высоко-технологичные установки для просвечивания организма сплошь и рядом используются без особой нужды. «Американцы сегодня подвергаются опасному рентгеновскому облучению в семь раз больше, чем это было в 1980 году. На это тратится 14 миллиардов долларов... Почему-то в офисах докторов, которые имеют эти аппараты, просвечивания назначаются в три раза чаще, чем в тех, которым приходится посылать пациентов для просвечивания в другие места».6

В России 19-го века бытовало выражение «доходные дома». В Америке сегодня весьма популярен бизнес «доходные больницы» – for-profithospitals. К началу 21 века крупнейшая корпорация Columbia-HCA сумела завладеть половиной таких больниц в Америке. Применяемые ею методы включают: зачисление врачей партнёрами, чтобы они сами были заинтересованы в повышении доходности; установление для администраторов конкретных финансовых целей, за достижение которых даются бонусы; повышение расценок за пребывание в палате (в 2010 средняя цена достигла 4400 долларов); применение самых дорогостоящих процедур.7

Проверить, какое лечение применялось, а какое – нет, не так-то легко. По разным оценкам масштабы жульничества в отношении систем Медикер и Медикейд колеблются от 63 до 100 миллиардов долларов в год. Силы контролирования явно неадекватны: 750 агентов в ФБР и в Бюро главного контролёра (InspectorGeneralOffice) должны надзирать за 720 тысячами докторов, 190 тысячами дантистов, 6200 больницами и свыше тысячи НМО (HealthMaintenanceOrganizations). Техника подделок отработана весьма умело.8

Какую процедуру, тест, анализ, операцию считать нужной, а какую нет? Только врач может принять это решение. И фактор гарантированной оплаты является мощнейшим стимулом к тому, чтобы признать процедуру необходимой. Особенно процветает такой подход в психиатрических больницах и убежищах для бездомных. «Пациентов держат в палате до тех пор, пока федеральная страховка Медикер платит за них. Многие были подвергнуты операциям по удалению простаты или катаракты, которые делались конвейерным способом... Контролирующие организации предъявляют судебные иски больничным сетям, несоразмерно раздувающим счета, те платят стомиллионные штрафы, но вскоре возобновляют свои махинации.»9

В сегодняшней ситуации американский врач, взвешивая все «за» и «против» хирургического вмешательства, не может не помнить, какой счёт можно будет представить за ту или иную операцию. Однажды мне попалось в прессе интервью с Нобелевским лауреатом, британским кардиологом Бернардом Лауном, который сказал, что около 70% операций на сердце проводится в Америке из коммерческих соображений. Помня о висящей над ним угрозе иска за неправильное лечение, врач не применёт нагнать на меня раздутых страхов, чтобы я не мог потом сказать: «Доктор не предупредил меня о той или другой опасности».

Одна наша близкая знакомая, родив в свои 42 года сына, заболела раком щитовидной железы, и врачи давали ей от силы шесть месяцев жизни, но только при условии, что она согласится ампутировать плечо и грудь. «Нет, – сказала себе больная, – я не могу допустить, чтобы мой сын рос без матери.» Имея медицинское образование, она смогла засесть за книги и вступить в упорную войну с болезнью, пробуя то одни, то другие альтернативные способы лечения. Четыре года шли бои, победы сменялись поражениями, но, в конце концов, она одолела врага. Врач проделал все необходимые тесты и с изумлением объявил, что неизлечимый рак исчез, излечен.

–   Я знаю, что вы не станете оповещать коллег об этом результате или описывать его в статье, – сказала исцелившаяся пациентка, – потому что он ставит под сомнение диагноз, поставленный вами четыре года назад. Но, скажите, если моя болезнь случится с кем-то из членов вашей семьи, вы поделитесь с ними моим опытом?

Врач промолчал.

Конвейерную хирургию мне довелось испытать на себе. Несколько лет назад у меня сильно разболелся глаз. Пришлось пересилить себя и обратиться в местную офтальмологическую клинику, благо страховка по старости мне уже полагалась. Первым делом врач замерил давление в глазном яблоке. Оно оказалось таким высоким, что пришлось принимать какие-то экстренные меры по его снижению. Диагноз: глаукома и катаракта, необходима операция.

В назначенный день я явился в хирургический центр. Мне объяснили, что хирург будет оперировать одного за другим несколько пациентов. Местная анестезия будет делаться всем заранее, и потом больных, одного за другим, будут вкатывать в операционную. Анестезиолог закапал мне в глаз нужную долю обезболивающего и сказал, что ожидание продлится примерно полчаса. Я стал ждать, подбадривая себя мечтами о какой-нибудь замечательной рыбалке, которую устрою себе после выздоровления.

И ждал. И ждал. И ждал.

Прошло больше часа, прежде чем настала моя очередь. Потом выяснилось, что у предыдущего пациента обнаружились неожиданные осложнения, и хирург провозился с ним дольше, чем рассчитывал. Да и у меня тоже оказалось не всё так просто. Хирургический конвейер сбился с ритма, действие анестезии закончилось, и к концу операции я еле терпел, только глухо мычал. Каково было тому пациенту, который следовал за мной – страшно представить.

Но худшее началось ночью. После удаления катаракты пребывание в больнице не полагается, страховка его не оплатит. Гостивший друг увёз меня домой, но заснуть я не смог. Никакие обезболивающие не помогали. Как только голова опускалась на подушку, боль вспыхивала с новой силой. Крокодил, притаившийся в глазу, слегка разжимал челюсти, только если я принимал вертикальное положение. Так и простоял всю ночь, иногда маршируя по спальне и подвывая.

Далее последовали новые процедуры, визиты в клинику, консультации, проверки. Давление в глазном яблоке снова поднималось, и этот процесс удалось прекратить лишь с помощью лазерной хирургии. Хитроумнейший новейший аппарат позволил врачам обследовать состояние сетчатки. Оказалось, что половина клеток утратила способность функционировать должным образом. В том ли причина, что я долго не шёл к врачу, или в том, что мне не повезло на хирургическом конвейере, – кто может ответить с уверенностью?

 

В древности у многих племён и народов человеческие жертвоприношения считались угодными богам. Также одобрялись различные формы членовредительства. Оскопление практиковалось и в языческом Египте, и в мусульманской Турции, и в христианской России у секты скопцов. Сегодня в угоду идолу здоровья среди женщин возникло поветрие соглашаться на ампутацию грудей, в надежде что рак не найдёт в их теле другого места для атаки. Голливудская звезда Анжелина Джоли после такой операции гордо позировала перед фотографами под светом софитов, как бы призывая других последовать её прогрессивному примеру. В этом году она столь же торжественно объявила об удалении яичников и матки. Сколько получили хирурги, в прессе не упоминалось.

Когда-то медицина приравнивалась к искусству, и талантливый врач был окружён такой же славой, как поэт, музыкант, скульптор. Становясь религией, медицина стремится утвердить догматы, объявляющие какое-то лечение правильным (священным?), а какое-то – нет. Рационально-гегельянский ум отказывается признать, что такой подход в принципе нелеп, что каждый организм неповторим и будет по-разному реагировать на одно и то же лекарство, на одну и ту же процедуру.

Если вы стоите перед стеной «правильных» медицинских догматов, любой новый метод лечения будет восприниматься как отклонение от них, как ересь. В 2005 году Нобелевская премия по медицине была присуждена двум австралийским медикам, Барри Маршаллу и Робину Уоррену, за обнаружение бактерии, вызывающей язву желудка. Открытие было сделано в 1982 году и опубликовано в журнале «Ланцет». Однако тогда многие учёные отнеслись к нему с большим недоверием, поскольку считалось, что к развитию язвенной болезни ведут стресс, неправильное питание, курение, алкоголь. Признание инфекционной природы этого заболевания шло вразрез с устоявшимися представлениями. Двадцать пять лет ушло на преодоление сложившихся теорий. Чтобы доказать свою правоту, Маршалл сделал смелый шаг: попрощался с женой, инфицировал себя бактерией Helicobacterpylori, чуть не умер, и спасся только применив антибиотики.10

За соблюдением правильных догматов следит могущественная организация, сделавшаяся монопольным авторитетом в американском здравоохранении: АМА – Американская Медицинская Ассоциация. И горе еретику, который попробует поступить вопреки её заветам и требованиям.

Имя одного из таких еретиков гремело в стране в 1990-е: доктор Джек Кеворкиян (1929-2011). Он выступал за то, чтобы безнадёжно больным разрешено было уйти из жизни с помощью врача, когда у них кончались силы бороться со страданиями, причиняемыми болезнью. Сконструированный им аппарат подсоединялся к телу решившегося на самоубийство. Тому оставалось только нажать на кнопку, чтобы открыть доступ отравляющему веществу к игле, вставленной в его вену.

Доктор Кеворкиян открыто предлагал свою помощь через газеты. Первое самоубийство с помощью его аппарата было осуществлено в 1990 году. Государство выдвинуло против него обвинение в убийстве, но не смогло привлечь к суду, ибо в штате Мичиган тогда не было соответствующих законов. АМА лишила Кеворкияна медицинской лицензии, но он продолжал свою деятельность. Всего с его помощью ушли из жизни 130 больных. Трижды суды над ним заканчивались оправданием, и только в четвёртый раз обвинению удалось добиться от присяжных вердикта «виновен». Он провёл в тюрьме 8 лет и был освобождён условно в 2007, накануне своего 80-десятилетия.

Многие члены АМА выступали с резкой критикой доктора Кеворкияна. Его обвиняли в том, что не все его «пациенты» страдали от безнадёжной болезни. Что он не отсылал их предварительно к психиатру. Что в нескольких случаях вскрытие тел самоубийц не обнаружило той болезни, которая была указана в их диагнозе.11 Но, конечно, никто в открытую не сказал, что долгое лечение ста тридцати безнадёжных пациентов могло бы принести врачам и больницам миллионы и миллионы долларов из сейфов Медикера и Медикейда.

Полемика о самоубийствах с помощью врача продолжается на разных уровнях. Штат Орегон был первым, где был принят закон, разрешающий подобную практику. Так что все американцы, решившие воспользоваться услугами Харона по собственной воле, теперь знают, в каком штате протекает река Стикс.

Другой пример медицинского ослушника, вызвавшего гнев АМА, открылся мне в связи с расследованием убийства Джона Кеннеди. Все врачи, пытавшиеся спасти смертельно раненого президента в Далласской больнице, не сомневались, что рана в горле была входной, о чём и заявили в тот же день журналистам. Но ведь подозреваемый убийца, Освальд, в момент выстрелов находился сзади – как же так? Следователям Комиссии Уоррена пришлось оказывать на врачей упорное давление, чтобы они отказались от своих первоначальных показаний. Один за другим они поддавались нажиму и допускали, что их первое впечатление могло быть ошибочным.12

И вот 28 лет спустя один из них не выдержал – заговорил вслух.

Книга доктора Чарльза Креншоу «Джей-Эф-Кей: заговор молчания» произвела фурор и вызвала скандал в рядах Американской медицинской ассоциации. Креншоу был одним из тех хирургов, которые пытались спасти смертельно раненого президента в Далласской больнице. «В течение многих лет, – пишет он в предисловии, – тысячу раз я хотел прокричать всему миру, что раны в голове и горле президента, обследованные мною, были нанесены пулями, ударившими спереди, а не сзади, как пытались заверить публику... Усилия подавить и исказить правду об убийстве, делавшиеся правительственными чиновниками и агентами, а также представителями печати, включали угрозы, шантаж, фальсификацию и уничтожение улик... Всё это сыграло свою роль в том, что я молчал в течение 28 лет. Сегодня мне 59. Моя медицинская карьера закончена, и я больше не боюсь ни “джентльменов в штатском”, ни критики моих коллег».13

«Критика» оказалась свирепой. Главный журнал Американской медицинской ассоциации JAMA опубликовал большую статью, атакующую доктора Креншоу. «Желание привлечь к себе внимание» – так были объяснены его мотивы.14 Но даже в этой статье авторы должны были признать, что другой врач, доктор Роберт Макклеланд, тоже участвовавший в попытках спасти президента, «остался при твёрдом убеждении, что рана в голове была нанесена спереди». Ещё четверо опрошенных врачей заявили, что Креншоу, скорее всего ошибается, но отказались открыто осудить его. И немудрено: в день убийства все эти медики единодушно сказали журналистам, что раны были нанесены спереди, и лишь потом, после выдвижения обвинений против Освальда и оказанного на них давления, стали менять свои показания.

Креншоу и его соавтор, Гэри Шоу, подали в суд на журнал за клевету. В октябре 1994 года журнал Американской медицинской ассоциации пошёл на попятную, согласился выплатить авторам 213 тысяч долларов компенсации и напечатать их ответную статью с опровержениями, что и было сделано в выпуске 24/31 мая 1995 года.15

 

Дебаты о медицинской реформе бушуют в течение нескольких десятилетий, и в них АМА всегда выступает яростным противником Общенациональной системы здравоохранения наподобие тех, которые успешно функционируют в Канаде, Англии, Японии и многих других индустриальных странах. «Идеальных систем не бывает, каждая имеет свои недостатки. Но расходы других стран в пересчёте на одного человека вдвое ниже наших, а результаты намного лучше. Намеренная дезинформация о положении дел за пределами США последовательно распространяется АМА и фармацевтической индустрией».16

Огромную часть медицинских расходов составляет использование всё новых и новых аппаратов для диагностирования. Применение полного сканирования организма при помощи установок MRI (magneticresonanceimaging), CT (computedtomography) часто имеют вредные последствия. Они способны обнаружить маленькую аномалию, что повлечёт за собой новое тестирование. «Встревоженный пациент погрузится в больничную рутину, где его убедят согласиться на процедуры, в которых нет необходимости».17

Доктор Лебоу приводит много примеров ненужных хирургических вмешательств. «Мать моей сослуживицы, вполне здоровая женщина, готовилась к операции по замене коленного сустава. Рутинное рентгеновское просвечивание грудной клетки показало какое-то пятнышко. Было проведено сканирование РЕТ стоимостью 5000 долларов, и пятнышко интерпретировали как рак. За операцией на лёгком последовал каскад других, затем произошли осложнения, приведшие к смерти».18

Стоимость медицинского обслуживания растёт неудержимо. К 2009 году она достигла таких цифр: «Рутинный визит в палату скорой помощи стоит 700 долларов. Средняя плата за нормальные роды в больнице – 8000. Простой кардиологический тест на стресс – 1900. Если у вас случится инфаркт, вы можете ожидать траты от 45 до 50 тысяч долларов, но если вы окажетесь в ситуации, требующей интенсивного ухода, к этому добавится 850 долларов в день. На лечение рака у человека могут уйти все его жизненные сбережения или он вынужден будет продать дом. Начальные стадии лечения обычных форм рака стоят около сорока тысяч, а общая стоимость в среднем достигает 375 тысяч.»19

Доктор Лебоу в своей книге приводит сравнительные данные о расходах на здравоохранение в разных странах. «В среднем США тратит на здравоохранение в пересчёте на одного человека вдвое больше, чем другие государства. В 1998 американские затраты составляли 4200 долларов, в то время как в Швейцарии 2800, в Германии 2400, в Канаде 2300, в Англии 1400. По отношению к общенациональному производству: в США 13,6%, в Германии 10,6%, в Канаде 9,5%, в Англии 6,7%.»20

Боюсь, что в данном контексте мой диагноз, взятый в качестве подзаголовка этой книги – «Саркома благих намерений», – не будет адекватным. Гораздо ближе к истинной причине была бы формула: «Примитивная жадность». Однако даже головокружительные заработки не дают американским врачам морального удовлетворения. Необходимость постоянно оглядываться на страховые компании, на догматы «правильного» лечения, на угрозу судебных исков отравляет их жизнь. Недавние опросы показали, что 50% практикующих врачей рады были бы сменить профессию, если бы такая возможность представилась.21

Единственный сектор здравоохранения, для которого у доктора Эндрю Вейля нашлись слова одобрения, это отделения скорой помощи в больницах. «Они часто спасают жизнь тех, у кого случился инфаркт или другой приступ, которые во времена моей молодости заканчивались смертью. Нередки случаи возвращения к жизни жертв автомобильных аварий, раньше считавшиеся безнадёжными».22

Но всё это срабатывает, если очередь страждущих не превышает нескольких человек. А как раз на днях в печати мелькнул рассказ конгрессмена штата Миссисипи, Джина Олдэя, о том, как он попал в отделение скорой помощи с сердечным приступом. «Я чуть не умер там, лежал и ждал, ждал помощи, потому что все врачи были заняты обработкой огнестрельных ран нескольких афроамериканцев сразу».23

В какой-то мере симбиоз здравоохранения и страхового бизнеса достиг того же статуса, что и крупные банки или автомобильные корпорации: «слишком велики для провала». Трудно представить, чтобы сотни тысяч невероятно разбогатевших и влиятельных людей допустили принятие законов, резко уменьшающих их доходы. С другой стороны, в истории индустриальной Америки было несколько примеров успешного разрушения монополий: сталелитейной, нефтяной, железнодорожной, телефонной. Неужели нет путей покончить с монополией всемогущей АМА?

В первый год нашей жизни в Америке (1979) у нас не было никакой страховки. Тем не менее мы возили в местную клинику в мичиганском городе Энн Арбор и 90-летнюю бабушку Марины, и нашу шестилетнюю дочь, платили 20 долларов за визит – и всё. Какие тайные силы сумели разрушить за 30 лет этот простой и посильный для пациентов вид медицинского обслуживания?

Если вообразить себя, скажем, советником какого-то будущего президента, который призвал бы тебя и предложил составить план медицинской реформы в стране, что можно было бы включить в такой план?

Мне кажется, что ключевым моментом такого плана должно быть введение двух параллельно существующих форм: частной и государственной. В частном секторе способ оплаты останется без изменений – врач получает за проведённый медосмотр, консультацию, анализ, операцию. В государственном врач будет работать за твёрдый оклад, но будет защищён от исков за «неправильное» лечение и избавлен от необходимости покупать страховку против этих исков.

Так организована медицина в большинстве индустриальных стран. И так же – в виде двух параллельных структур – организована система образования в самой Америке. Частные и штатные школы, частные и штатные колледжи работают рядом и, оказывается, могут прекрасно сосуществовать. Да, считается, что частные школы дают лучшее образование, что учиться там – престижнее. Неизбежно возникает зависть, соперничество, озлобление против богатых, которые посылают своих отпрысков во всякие Гарварды и Стэнфорды. И тем не менее, в стране практически всем открыт доступ к образованию.

Также и крупным фирмам должно быть позволено вместо покупки медицинской страховки для сотрудников открывать для них клиники и больницы. Да, это будет напоминать ведомственные больницы в Советской России. Но, насколько мне известно, заводские клиники, подчинявшиеся дирекции завода или фабрики, работали не так уж плохо. Ибо недовольный лечением больной знал, куда ему пойти с жалобой на нерадивых медиков – через заводской двор, в контору управляющего.

Сознаюсь, что эти прожекты окрашены самым корыстным чувством: мечтой иметь возможность на старости лет лечиться у врача, которому не будет никакой выгоды в моей болезни.

 

 

Примечания:

1.        Weil, Andrew. Why Your Health Matters. A Vision of Medicine That Can Transform Our Future (New York: Hudson Street Press, 2009), р. 5.

2.        LeBow, Robert H. Health Care Meltdown. Confronting the Myths and Fixing Our Failing System (Chambersburg, PA: Alan C. Hood & Company, Inc., 2003), р. 14.

3.        Weil, op. cit., p. 5.

4.        Ibid., pp. 37-38.

5.        LeBow, op. cit., p. 53.

6.        Weil, op. cit., p. 127.

7.        Gross, Martin L. The Medical Racket. How Doctors, HMOs, and Hospitals Are Failing the American Patient (New York: Avon Books, 1998), p. 92.

8.        Ibid., p. 103.

9.        LeBow, op. cit., p. 59.

10.      Wikipedia, Barry Marshall.

11.      Wikipedia, Jack Kevorkian.

12.      Moscovit, Andrei. Did Castro Kill Kennedy? (Washington: Cuban American National Foundation, 1996), рр. 195-196.

13.      Crenshaw, Charles. JFK: Conspiracy of Silence. New York: Signet, 1992.

14.      Journal of American Medical Association, May 27, 1992.

15.      Bugliosi, Vincent. Reclaiming History (New York: W.W. Norton, 2007), p. 420.

16.      LeBow, op. cit., p. 26.

17.      Weil, op. cit., p. 30.

18.      LeBow, op. cit., p. 68.

19.      Weil, op. cit., 19.

20.      LeBow, op. cit., p. 26.

21.      Weil, op. cit., p. 6.

22.      Ibid., p. 15.

23.      Newspaper The Clarion Ledger, Febr., 19, 2015.

 

 

16. ФАРМАЦЕВТ

 

Опустите, пожалуйста, синие шторы.

Медсестра, всяких снадобий мне не готовь.

                   Булат Окуджава

 

Религиозное чувство человека устремлено в бесконечность. В служении Богу не может быть момента, когда верующий скажет: «Я послужил Ему – и довольно». Древний египтянин не мог удовлетвориться покупкой только одного священного каменного скарабея, он покупал ещё и «свитки мёртвых». Знаменитый еретик, Ян Гус, в молодости горевал, что у него хватило денег только на одну индульгенцию. Иван Грозный в перерывах между своими зверствами щедро рассылал награбленные им богатства своих жертв в монастыри на заупокойные молитвы и во искупление собственных грехов.

С того момента, как медицина сделалась частью новой религии, бо-рьба за здоровье тоже взяла прицел на бесконечное. Если человек ни на что не жалуется, мы займёмся борьбой с теми болезнями, которые ждут его впереди. А это – бескрайнее поле. У нас на счету неоспоримые и славные победы над оспой, чумой, холерой, малярией, туберкулёзом и прочими бичами человечества. Победив мир бактерий, мы вступаем в эпоху борьбы с вирусами. Нельзя щадить усилий в войне против такого опасного и загадочного врага. И уж тем более – денег.

В войне с болезнями врач выступает в роли воина, а фармацевт – в роли поставщика оружия и боеприпасов. Трудно представить себе, чтобы во время настоящей войны полководец объявил, что у него достаточно пушек, танков, снарядов, самолётов. «Ещё! Больше! Новее! Дальнобойнее!», будет призывать он.

Объём производства лекарств, вакцин, препаратов, мазей достиг в Америке неслыханных размеров. Расходы на разработку новых «боеприпасов» измеряются сотнями миллиардов долларов и стоимость их растёт не по дням, а по часам. По данным 2009 года, «лечение рака новыми препаратами будет стоить больному очень дорого: лечение некоторых форм лейкемии лекарством «гливек» (Gleevec) обойдётся в 2200 долларов в месяц до конца жизни; лекарство «херсептин» (Herceptin), применяемое при раке груди, – 3200 в месяц; «авастин» (Avastin) обойдётся в 55 тысяч за год; одна таблетка от тошноты, вызываемой химиотерапией, – 100 долларов».1

Но ведь в условиях рыночной экономики цена на любой товар должна складываться в результате конкурентной борьбы. Потребитель должен решить, какой товар лучше удовлетворяет его нужды и какой ему по карману. Тут-то и происходит сбой гладкого вращения колёс рыночного ме-ханизма.

Когда я стою перед полкой с разными обезболивающими, откуда я могу знать, какое из них сработает лучше? Вроде бы в прошлый раз от го-ловной боли хорошо помог тайленол, а от зубной – адвил. Но, может быть, попробовать на этот раз дешёвый ибупрофен? И от страха перед грядущими приступами я, скорее всего, куплю все три.

Здесь меня поджидает первый фармакологический трюк. На каждой упаковке стоит дата годности. Откуда она берётся? Почему таблетка или порошок, чей химический состав остаётся неизменным год за годом, мо-жет утратить свои лечебные свойства? Один командир военной базы послал соответствующий запрос в фармакологическую фирму. Ему надоело тратить деньги, без конца обновляя запас лекарств в госпитале. На базу пришёл вежливый ответ: «Нет, мы не утверждаем, что лекарства ут-ратят свои свойства. Мы только указываем, что наша фирма гарантирует качество до такого-то срока. А дальше – на ваше усмотрение».

На своё усмотрение? Допустим, пока речь идёт о моих хворобах, я рискну принимать просроченный талейнол, провалявшийся у меня в ап-течке пять лет. Ну, а если речь идёт о моих близких? О детях? Конечно, помчусь в аптеку покупать новый.

В среднем любое лекарство в США будет стоить примерно на 60% больше, чем в Англии и Канаде. В северных районах страны возникла пе-чальная практика: группы пенсионеров объединяются, чтобы нанять ав-тобус и съездить в Канаду за лекарствами. Американские фармакологи объясняют перекос цен тем, что им приходится тратить много средств на исследования и испытания новых лекарств. «В действительности же, рас-ходы на исследования гораздо меньше того, что фирмы тратят на рекламирование. В 2005 году пять главных компаний продали товаров на 222 миллиарда долларов. Из этой суммы на исследования ушло 32, а на рекламирование – 71 миллиард. Несмотря на это, федеральное правительство представляет фармакологии щедрые налоговые льготы на исследования – больше, чем какое-нибудь другое правительство в мире».2

Очень часто то, что объявляется «новым», на самом деле представляет собой слегка модифицированное старое лекарство. Но при этом, старые исчезают с полок, а новые стоят в два-три раза дороже.3 Даже мой «колхичин», спасавший подагриков ещё в Древнем Египте, ухитрился подорожать в четыре раза за последние годы.

По своей доходности фармакологическая индустрия (некоторые авторы называют её для краткости «фарма») превосходит почти все отрасли американской экономики. «В 2006 году продажа продукции фармы достигла 643 миллиардов долларов. Половина этой суммы была уплачена американцами, другая половина – всеми остальными странами вместе взятыми. На рекламу и администрирование тратится в три раза больше, чем на исследования... В компании Уорнер-Ламберт ведущие администраторы получали около 20 миллионов в год».4

Директора фармы утверждают, что продвинуть новое лекарство на рынок стоит им около 800 миллионов долларов. Этому можно поверить, если вспомнить потоки медицинской рекламы, заполняющей экран телевизора. Благообразные немолодые дамы и джентльмены старательно изображают блаженство облегчения, разлившееся по их телу после принятия новой волшебной таблетки или втирания новой лечебной мази.

В других цивилизованных странах коммерческое рекламирование лекарств запрещено – и на достаточных основаниях. Рядовой человек, обременённый каким-то недугом, будет хвататься за луч надежды, посылаемый ему с экрана. Он слишком беззащитен перед умелым и напористым коммерсантом.

«У меня был шестидесятилетний пациент с болезнью сердца, – рассказывает доктор Лебоу. – Он увидел по телевизору рекламу нового препарата для разжижения крови под названием плавикс (plavix) и попросил меня выписать ему рецепт. До этого он принимал по таблетке аспирина в день, и всё шло нормально. Но ему казалось, что если он на-чнёт платить за лекарство по 110 долларов в месяц, это послужит оправданием курения, от которого он был не в силах отказаться».5

В заповедях новой религии курение – серьёзный грех против идола здоровья. Если ты не можешь одолеть грех, его необходимо искупить. Дорогое лекарство, дорогое лечение рождают в душе такое же умиротворение, какое раньше рождали покупка индульгенции или заказ молебна.

Случается, что я не успеваю переключить канал, смотрю рекламу лекарства до конца и с удивлением выслушиваю перечень возможных нежелательных последствий его применения. «Если после принятия таблетки у вас вдруг начнутся сердечные спазмы, головокружение, одышка, понос, температура, – предупреждает диктор, – немедленно обратитесь к врачу».

Эта часть рекламного ролика обращена уже не столько к потенциальному покупателю, а к воображаемому адвокату, который вздумал бы предъявить фирме иск за вред, принесённый лекарством. Очень часто и врачи предписывают какие-то процедуры и тесты, только чтобы защититься от возможных обвинений в халатности. Подобная стратегия называется «защитная медицина» – defensivemedicine.

Но покупателя лекарств подробный перечень опасностей может и отпугнуть. В процессе лечения катаракты и глаукомы мне было предписано по три раза в день закапывать в глаз капли из трёх разных пузырьков. Из любопытства я прочёл вложенные в коробочки инструкции с предостережениями. Фармакологический гигант Аллерган честно предупреждал меня, что содержащиеся в каплях вещества могут причинить: а) затруднение дыхания вплоть до приступа астмы, б) остановку сердца, в) приступ бронхита, г) сжатие сосудов, д) аллергию, е) мускульную дистрофию. В конце в утешение сообщалось, что фатальный исход случается редко.

Каким же надо быть смельчаком – или идиотом, – чтобы употреблять подобные капли? А если не станешь употреблять – вдруг совсем лишишься зрения в этом глазу? Полагаю, что большинство пациентов предпочитают не читать мелкий шрифт предостережений, а во всём доверяться врачу. Я же выбрал тропу трусов: убедившись, что никакого заметного улучшения капли не приносят, выбросил пузырёк в мусор.

Истории взаимоотношений человека с лекарственными и наркотическими веществами доктор Сас посвятил отдельный труд: «Церемониальная химия: ритуальное преследование наркотиков, наркоманов и торговцев».6 В нём он проводит мысль о том, что объявлять какие-то психотропные вещества опасными и вредными, а какие-то – разрешёнными к употреблению не может быть обосновано научными критериями, а только меняющимися догмами религии и культуры. Разница между понятиями «наркотик» и «лекарство» видится ему такой же условной, как разница между понятиями «вода» и «святая вода».

«Так же как медицинские ценности сменили ценности религии, так же и догматы медицины вытеснили религиозные ритуалы. Новый принцип: всё, что улучшает здоровье, – хорошо; всё, что грозит болезнью, – яды, микробы, плохая наследственность, плохие привычки – должно быть подвергнуто осуждению».7 Как в истории религий существует противоборство различных течений, так и в учении медицины алкоголь то разрешался, то запрещался; курение было модным в первой половине 20-го века, а сейчас объявлено сверхвредным; зато постепенно выходит из-под полного запрета марихуана.

Доктор Сас считал, что преследование ведьм в огромной степени вырастало из того, что это были женщины, лечившие бедняков травами и снадобьями и представлявшие серьёзную конкуренцию «лечению» посредством молебнов и мощей. По его мнению, фарма сделалась орудием государственного контроля за гражданами, препятствуя их поискам альтернативных методов лечения.

«Изначально нацеленная на защиту обывателя, фармакология пришла к тому, что наносит вред и пациенту, и врачу. Пациент лишён выбора лекарственных веществ по своему усмотрению, потому что они запрещены в США, хотя разрешены в других странах, лишён права выбора лечащего специалиста, потому что тот не получил одобрения государства. Врач же, хотя поначалу выигрывает от монополии, даруемой ему государственным контролем, оказывается в ситуации, когда он не может прописать больному лекарство, которое, как он верит, могло бы помочь. Внешне альтруистический мотив “защита больного от опасного лекарства” прячет реальный импульс к доминированию – врача над пациентом, одних врачей над другими, политика – над врачом, в бесконечном потоке тиранического регулирования».8

Получение взятки политиком считается в США серьёзным преступлением. Если он примет, скажем, приглашение на обед от какого-нибудь бизнесмена, заинтересованного в благоприятном решении соответствующего законодательного органа, пресса может обрушить на него ушаты грязи, ФБР откроет расследование. Поэтому фарма, как и многие другие отрасли индустрии, давно перешла на взносы в предвыборные кампании политиков, что по сути является разрешённой взяткой. «Между 2003 и 2009 годами страховой и фармакологический бизнесы внесли 2,2 милли-она долларов в кампании десяти видных федеральных политиков. Главные куши достались сенатору Маккейну (546 тысяч), сенатору Макконеллу (425) и главе финансового комитета Максу Бакусу (413)».9

Законы против монополий заставляют фарму искать обходных путей. «Крупные компании платят конкурентам за то, чтобы они отказались от производства более дешёвого лекарства. Это превращает само понятие конкуренции в фарс. В своё время был раскрыт сговор, связанный с про-изводством витаминов, за который компании заплатили штрафов почти на миллиард».10

При постоянном состязании в выбрасывании всё новых и новых лекарств на рынок, у фармы не может хватать времени на то, чтобы основательно проверять их эффективность и безопасность. Часто можно видеть такие объявления: «Исследования показали, что такое-то лекарство может быть опасным. Немедленно прекратите принимать его». Однако ус-ледить за всем невозможно. По скромным оценкам, опубликованным в журнале АМА, в американских больницах около пятидесяти тысяч человек умирает каждый год от отрицательной реакции на лекарства.11

«Стать наркоманом» в русском сленге обозначается выражением «подсесть на иглу». Но с таким же успехом человек может «подсесть на лекарство». В первом случае его манит жажда наркотического опьянения, во втором – гонит страх болезни и смерти. «Растущая эпидемия ожирения открывает перед фармой бескрайние горизонты обогащения. Миллионы американцев станут принимать лекарства, обещающие снижение холестерола. И будут тратить на это 3 доллара в день, то есть 1100 долларов в год до конца жизни. Аналогичные “пожизненные” лекарства разрабатываются для диабета, повышенного кровяного давления и сердечно-сосудистых заболеваний... Перспективы лекарств, обещающих похудание, поистине безграничны».12

Какими бы печальными ни были цифры статистики, они, как правило, остаются на задворках сознания. Лишь в тот момент, когда ты лично столкнёшься с астрономической ценой выписанного тебе лекарства, до тебя доходит беспредел разрешённого грабежа.

Со мной это случилось в связи с теми же глазными каплями. Врачи, лечившие мой глаз, имели в своих шкафчиках образцы, щедро поставляемые им соответствующими фирмами, и они, с такой же щедростью, поначалу давали мне их бесплатно. (Может быть, именно поэтому я решился выбросить их.) Лечение продолжалось, в какой-то момент у врача не оказалось образцов, и он выписал мне рецепт на капли combigan.

Тут меня взяло сомнение. «Нельзя так лихачить, – сказал я себе. – Глаз заживает медленно, вдруг эти капли – как раз то, что ему нужно. Бог милостив, может быть, убережёт меня от всех возможных осложнений, честно перечисленных в приложенной бумажке». И отправился в аптеку.

Фармацевт взглянул на рецепт, принёс знакомую мне коробочку, содержавшую пузырёк размером с напёрсток. Я уже полез за кредитной карточкой, но на всякий случай спросил:

–    А сколько это будет стоить?

Теперь приготовьтесь. Представьте себе, что вы зашли в уютный ресторанчик, размышляя лишь о том, чем побаловать себя на обед: пирогом с курятиной или фаршированной камбалой? И вдруг замечаете, что у официанта под распахнувшейся курткой, за поясом торчит пистолет. И до вас доходит, что ресторанчик, скорее всего, захвачен мафией, и все посетители в нём, сами того не подозревая, являются пленниками и заложниками.

–    Триста долларов, – спокойно ответил аптекарь.

Перефразируя Книгу Бытия, 2:7: «И открылись глаза у него, и понял он, что наг и беззащитен. И не из чего ему было сшить опоясание».

Я хотел закричать «грабят!». Я с горечью вспомнил, что выбросил в мусор 300 долларов. Я подумал, не снимают ли меня скрытой камерой для розыгрыша. В конце концов, не нашёл ничего лучшего, чем сказать ни в чём не повинному аптекарю:

–    Позор на вашу голову!

Спрятал кредитку, ушёл, но снова мозг сверлил вопрос: а если бы лекарство было выписано кому-то из близких? Даже если у кого-то из нас хватает духа не поддаться медицинскому шантажу, наши близкие остаются заложниками в руках всемогущей террористической фармократии.

Однажды по каналу «Планета животных» показали передачу про лосей в Канаде. Могучий самец царственно стоял рядом с заснеженной елью, выпускал струи пара из ноздрей, оглядывал блестящим глазом свои владения. Потом сделал несколько шагов и вдруг зашатался и повалился боком на землю. Красивые рога беспомощно воткнулись в снег.

Лесничий и ветеринар приблизились к нему, вкололи снотворное и приступили к осмотру. Животное внешне выглядело вполне здоровым, не было заметно никаких ран и увечий. Только когда пальцы ветеринара раздвинули густую шерсть на шее, стала ясна причина недуга: вся кожа была покрыта крупными чёрными пузырями – налившимися кровью клещами. Некоторые были размером с ягоду смородины, другие – с черешню. Они чувствовали себя очень уютно. И не догадывались, что обескровленный ими лось скоро погибнет и их безбедное существование придёт к концу.

Точно так же здравоохранение, страхование и фарма превратились в клещей, высасывающих финансовую кровь из могучего организма рыночной экономики Америки. Клещ, как мы знаем, впивается намертво, вырвать его можно только с плотью. Но, вдобавок к этим трём, из здоровых тканей социальных институтов страны высасывает кровь и четвёртый опасный паразит: 800-тысячная армия адвокатов.

Вглядимся в те формы, которые эта уникальная порода приняла в Америке в начале 21-го века.

 

Примечания:

1.        Weil, Andrew. Why Your Health Matters. A Vision of Medicine That Can Transform Our Future (New York: Hudson Street Press, 2009), р. 17.

2.        Там же, стр. 125-126.

3.        LeBow, Robert H. Health Care Meltdown. Confronting the Myths and Fixing Our Failing System (Chambersburg, PA: Alan C. Hood & Company, Inc., 2003), р. 35.

4.        Weil, op. cit., pp. 18-19.

5.        LeBow, op. cit., p. 48.

6.        Szasz, Thomas S. Ceremonial Chemistry. The Ritual Persecution of Drugs, Addicts, and Pushers. New York: Doubleday, 1974.

7.        Ibid., p. 29.

8.        Ibid., p. 148.

9.        Ibid., pp. 90-91.

10.      LeBow, op. cit., p. 77.

11.      Gross, Martin L. The Medical Racket. How Doctors, HMOs, and Hospitals Are Failing the American Patient (New York: Avon Books, 1998), p. 73.

12.       LeBow, op. cit., p. 228.

 

Окончание следует

Дневники, воспоминания, документы