Борис Рохлин

УФ!

 
Ем папайю из Огайо. Это рифма для стиха.  А я - ослик. Самый обыкновенный ослик. И охотно остался бы им, будь на то моя воля. Не тщеславен, и честолюбие мне чуждо. Привык к труду от зари до зари, к лишениям, выпадающим на долю всех осликов.

Но встреча на перекрёстке дорог. Понравились друг другу. Он мне, я ему, И стал я осликом Иисуса из Назарета. Един­ственный среди осликов обрёл бессмертие. Теперь и не знаю, ослик ли я, как прежде. Две тысячи лет ничего не делаю. Никто не заставляет.

Это не была случайность. Я был призван стать свидетелем. И я им стал.

Сколько наговорили, напридумывали! Особенно те, кто и в Галилее никогда не был. Событие из ряда вон. Вряд ли пов­торится. Именно поэтому. Точность, факты, непредвзятость. Они не уронят, не принизят. Наоборот.

Я был там и видел. Мне никто не мешал. Кому придёт в голову обращать внимание на ослика.

Свидетель всегда незрим, безымянен. У всех персонажей этого миракля есть имя. За исключением меня. Одно это го­ворит о моей особой миссии.

На сегодня хватит. Я немного устал. Главное сказано.

Где он родился? Не всё ли равно. Место действия - под­мостки.

Интересен отдых в пути или бегстве.

Некто - герой, персонаж, самозванец, я повествования. Галилеянин - точка на бесконечной прямой, случайно выб­ранная. Возможна другая. Был? Не был? Это ничего не ме­няет.

В.Козин умер в девяносто четвёртом, в восемьдесят де­вять. В Магадане. Арестован в сорок четвёртом. Освобож­дён в пятидесятом. Вновь арестован в пятьдесят девятом.

Орфей спускается в ад.

Михаил Юрьевич, так рано. Жалко. Сегодня и до... не. Не, не, не. Холодной буквой трудно объяснить. Нам тем более. Не будем и пытаться.

Хочется воспринимать на слух в исполнении автора. Невоз­можно в силу обстоятельств и разных временных поясов.

Исполнитель с мировым из репродуктора и басом. Кот игра­ет с мышкой. Юная, с хвостиком. Бабочки красоты экзотичес­кой, не для умеренного, крысы ухоженные и склонны к размыш­лениям: о людях и поведении. Мы с пониманием. Под потолком летучие. Повисли ипохондрики, задумались. Как попали и за­чем мешать. Прочая мелочь. Не счесть.

Собаки и кошки просвечивают. Сквозь них читаешь в сумер­ках листву и озимые.

Приехал однажды экскаваторщик, - последний в миру, - ос­тальные сподобились. Отпевают и вообще служат связистами с божественным. Берут! Далее три буквы и грусть на лице. При­ехал и вырыл пруд. Запустила карасей и ныряет в жаркий.

Украл не украл. И что значит украл? Звучит не так, вводит в заблуждение. Посочувствовал, вник, вошёл в проблемы нужда­ющихся. Сам стал им. Потом к берёзе, обнял, пожевал, просле­зился. По-домашнему. И дым Отечества сладок, приятен и с горчинкой.

Да, Кеведо был меланхоликом и завидовал. А кто не? Напи­сал роман. О пройдохе по имени дон...

Музей этнографии, академик Толстой. Учёный с мировым и директор. Время уважения к науке этнография и вкладу в неё. Год за годом. На благо и с блеском. Но однажды и вдруг из­менилась субстанция мозговых извилин. Светила осмотрели и постановили: склероз. Всё забыто: книги, статьи, монографии. Осталось одно. Он - директор. Каждое утро за ним заезжает машина и отвозит. Входит в кабинет, садится в кресло. Как всегда. Он счастлив. У него на столе много пищей. Он делает из неё птичек. Очень красивых. Мастерски. С каждым годом всё лучше.

Заходит сотрудник. Один, второй, третий. Он подписывает. До волен, улыбается. Все - с уважением и щепетильно. Продлили жизнь. Невероятные десять. Лучшие из всех. Вот он на практи­ке. Социализм с человеческим лицом.

- Рельсы вызмеили трамы уже при социализме.

Фарс. Уйти от реальности. Во фламенко и танго. Эти всё поставят на свои места. Портулак, рудбеки - цветы, Мурано­во - усадьба поэта.

Уважаемые жильцы пятьсот двадцать второго зала, стучалась к вам несколько раз, не застала никого. Отсутствовали вы все.Сообщаю запиской. Переселение душ будет завтра. Если вам что-то понадобится из постельного белья, обращайтесь на восьмой этаж.

Пейзаж и натурфилософия Подмосковья: гали, кости, димы, кати, тёти. Дача, яблони, амарант, Амадис Гальский, любимец Дона Кесадо.

Красивая рыба и дорогая. На газетке "Завтра" и ест. Тёща, я, бабушка смотрят. За одним столом сидим, и слюни текут. Не предлагает.

Июльский полдень шестьдесят девятого. Ковыляем, не спеша. Не без приключений и одиссей.

Частная собственность священна и неприкосновенна и ... Братство. Как примирить, сблизить, уравновесить? Только гильотина. Она сгладит, утрясёт. Универсальное средство. Не только от перхоти.

- Выньте гулящие руки из брюк...

Пора! Отложим покой сердца. Не до него. Сдадим в ломбард, комис- сионку, старьёвщику в переулке. Тупиковый и никуда не ведёт.

- Я бы вышел на площадь, бульвар, проспект, если б знал, что мне за это ничего не будет. Так не. Будет, будет. Выходи, ­не выходи. А будет.

Выглянул во двор. Транзистор поёт, И парень с девушкой це­луются. Значит, пришли. Арестовывать. Не ошибся. Приятно. На Воинова, в предварительном, хорошо было. Библиотека почище, чем. Редкая. На воле ни-ни-ни. Здесь - читай и никаких пре­тензий. Справили свадьбу, испросив разрешения. Пригласили на­чальника. Посетил. Выпил бокал шампанского за молодых. По­лучили, конечно, своё. Не без этого. Кто три, кто восемь. В зависимости от заслуг. В Мордовии тоже было хорошо. До сих пор помню бутылку коньяка, привязанную к детородному, чтоб пронести.

Как, как? Относиться осторожно. Лагерь ломает. Три года вполне достаточно. Больше там нечего делать. Нового не уз­наешь. Советы постороннего с того берега.

Геродот,  Фукидид, Иосиф Флавий, Гелиодор и Ахилл Татий, Николай Стенон  "О ТВЁРДОМ, естественно содержащемся в твёр­дом". Переводы на родной. Но... "кировский набор". Выпущен­ный в оттепель, смастерил в квартире нары и спал на них. Привычка и вещественное напоминание о возможности повтора. Чтоб не отвыкнуть и не пришлось привыкать по новой.

Полиглот, пятьдесят языков. Каждые полгода новый. Отды­хал на чтении брошюр о половом воспитании. Для старшего школьного.

Один ходил по магазинам, скупал на гонорар тираж собст­венный и сжигал. Не понравились концовки. В печатном вид­нее. Другой написал сценарий. Вождю понравилось. Получил  Сталинскую и вошёл в обойму. Власть не любил и крыл в до­машней». Интереса со стороны избежал и умер своей.

- Не надо совершать подвигов, - любил повторять он. Уго­ворил. Меня. Себя нет. Кончилось грустно и известным.

С вечера идти занимать очередь, чтоб подписаться на. Ночью дежурить, стоять до открытия с номерком, нарисованным на ладони. Тоже подвиг, но безобидный.

Шлёпай босиком и не означай каблуком пятку. Пусть гадают, над чем и как смеются музыканты-виртуозы. Когда наступают холода, январь близится к концу и приходит осень.

Тело-то вынесли? Да вынесли. Головой вперёд. Примета дурная. Пришлось повторить. И как? На бис.

Поэт сжигает письма другого поэта. А прозаик достаёт из штанины бутылку "Столичной" дар застолью. Сам, отправляясь к милым и одиноким девушкам вместе с приятелем из "Спартака". В этом огромном, сыром от болот и проточной воды городе столько милых, необихоженных и одиноких.

Справляем День Победы.

Сметана, Дворжак, август.

Вернёмся к перронам. Любим. От них отъезжают в дальние местности восхода и заката. Предстоящее всегда вызывает любопытство, тревогу, волнение. Как оно пройдёт, путешест­вие. Неожиданности, неприятности, злоключения? Или в соот­ветствии и по плану. Уезжаешь поправлять здоровье. Пошат­нулось с детских праздников и младенческих.

Вдруг - так всегда - пиф-паф. Трупсик тут как тут. Ле­жу тихо, ручки раскинул, никому не мешаю, даже если б хо­тел, глазки уставил в небесный. Хотел в Поднебесную. С дра­конами, фейерверками и ширмами из шёлка. Не попал. Далеко. И не было суждено.

Лежу ножками на Восток, головёнкой на Запад. Полиция га­дает, - работа такая, - почему не оборот, ногами на Запад, головою на Восток. Странно.

Сам о себе скажу. Какой молодца! Спокоен, объективен, настроен философически.

Отвлечёмся. Вспомним Рыжика или Андрэ с Дневниками. Шесть­десят один вёл. Записывал по памяти и сразу. Не ленился.

Перепишем корреспонденцию Вольтера-Фридриха на новый. Чтоб яснее. Не забудем оккультные науки и их приложение ко дню сегодняшнему. Двадцать первое сентября две тысячи и далее. Путешествие на край ночи и Пивная под Думой.  

Антиквариаты в городах и странах климата. Умеренного и не очень. Рыться в книгах - любимое занятие классика. Последуем примеру и забудем, что за окном.

Натурфилософия из духа мистики, Обезьяна Пишек и Книга простеца, Критикон и Ночные бдения, Воскрешение наук о вере, Опровержение опровержения, Этикон и Книга голубя.

Увлекает.

Литературный обыск. Поиски там- и самиздата. Горы книг и бумаги, машинопись и от руки. Поисковики работают добросовест­но.

Один натыкается на рассказ. Читает, краснеет.

- Что это? Что это такое? Это же порнография.

- Да Вы же знаете, - отвечает Сеня весело, - эти совре­менные авторы - они все такие. Чёрт знает, что пишут.

Сеня получил свои три. Переселился в Мордовию.

Любите начальство. Не поддавайтесь лукавому, не впадайте в утопию Мора, Сирано или Дени. Умрёте своей в своей постели в окружении опечаленного предстоящими заботами семейства.

Будьте осторожны, когда прекрасная эпоха подходит к кон­цу. Не торопитесь в новую. Там вас никто не ждёт.

Когда-то песни ЮЭФУ, Мусульманский Ренессанс и Цветущее состояние Всероссийского Государства. Однако, к томлениям быта отстраненно.

Ель среди берёз. Осень, дни предпоследние. На клёне но­вые появились. Стали дубенеть. Худо, но по расписанию кли­мата.

Двадцать четвёртого июля умерла Лариса. Июльское двад­цать четвёртое в этом году выпало на пятницу. Вследующем выпадет на.

Скучно жить по вечерам. Задумчивость окружает. Пытаемся занять. Не деньги, не извилину, не будущее. Занимаем круго­вую оборону. Знаем, что не поможет. Но склонность к тактике и стратегии.

Другими глазами. Подстриженными, подкрашенными. Поющий минерал, голубой португалец. История одного поражения. С маленькой буквы.

- У меня что-то рука занемела. Сколько мы с вами разгова­риваем?

- Шесть часов, - отвечаю.

- О чём? - спрашивает,

- О жизни, - говорю,

- А - А - А... У вас занемела?

- Не знаю. Сейчас спрошу.

Актёры все хорошие. Темперамент и неподдельно. Потому что страсть.

- Однорукие, что ли? - спрашивает.

- Захотела! То гении. Лепанто, Ламанчский, при шлеме, дульсинеи и буквы. Нет, сильверы с негритянкой-возлюблен­ной, графы фоско с супругой-англичанкой. Все с двумя, но неплохие на бездорожье и в непогоду. Звонил ЮБ и сообщил.

Судьба, индейка, жизнь и полный карман копеек. Страшное дело, Василий.

УФ! И бутерброднул.

Дополнительная информация