Лорена Доттай

 

Любовь втроем

 

Роман

 

Окончание

 

 

 

Часть III. Возвращение

 

 

Запись двадцать первая. Возлюбленный повсюду

 

Я вернулась домой. Первые дни дули сильные ветра из Голлан-дии и лили дожди, в то время как у возлюбленного шел снег. Дома мне не нужна была шапка, как и теплые ботинки на плоской подо-шве.

Я еще не чувствовала себя полностью «возвратившейся» домой, словно части меня разошлись по заснеженным улицам и раствори-лись в русских людях и местах. Я все дни сидела в своем кожаном кресле, забравшись в него с ногами, с книжкой в руках. Les fleur du mal. Время от времени смотрела в окно.

По стеклу сползали неровные струи воды, и неизбежно скатыва-лись вниз. Я могла смотреть на них часами, и дождь шел часами и днями, будто природа хотела мне что-то сказать.

В один из долгих вечеров я включила телевизор, а смотрела я его несколько раз в год, на Рождество и когда совсем взгрустнется.

От жизни мне плохо, может, от смерти будет лучше, - услышала я и вздрогнула, как если бы возлюбленный стоял у меня за спиной. Но нет, это был фильм о Шатобриане, первая его фраза, что я услы-шала, и после... Я даже забыла присесть, стояла долгое время пе-ред телевизором и смотрела. Возлюбленная сестра Шатобриана так была похожа на меня своей чувствительностью, любовью и судь-бой...

Я, наконец, села. Шатобриан с трудом пережил свои детские страхи, совращение взрослой женщиной, и был влюблен в сестру. Это были родственные души. Дар его еще не раскрылся, но его эмо-циональность указывала на то, что он был необыкновенно талант-лив, необыкновенно раним и несчастен. Идеализм привел его в Америку, он кричал и радовался отсутствию власти, гнета и монар-хии. Свобода!

Сестра ушла в монастырь... Я выключила телевизор и долгое время сидела в темноте, не думалось, не чувствовалось, я была «прибита». Мне стало понятно в этот вечер: куда бы я ни пришла, куда бы ни посмотрела, к чему бы ни прислушалась, - возлюблен-ный был повсюду.

Я видела его в окне сквозь струи дождя, он стоял у меня перед глазами. Я слышала его реплики. Шатобриан говорил его словами и передавал его мысли. А по ночам... я чувствовала, как он прихо-дил ко мне в постель. Он придвигался совсем близко, обнимал ме-ня, и мы лежали, как две ложечки.

Нет, я не сходила с ума от того, что мы были больше не вместе. Не было больше поцелуев, не было объятий, не было прикоснове-ний, не было нежности, в которых так нуждалось тело, которых так жаждала душа...

Просто я все чувствовала, я была той самой сестрой, которая чуть не умерла, когда у нее на глазах убили лошадь. Я чувствовала его присутствие вокруг меня и во мне.

Возлюбленный был повсюду.

 

 

 Запись двадцать вторая. Ars amandi

 

Изис-богиня, обучи меня искусству любви, я не буду ею мужчин совращать, я буду их исцелять. (Древнеегипетская надпись на хра-мовой стене).

 

 

Запись двадцать третья. Новое русское слово

 

Время от времени у меня перед глазами вставала фотография, которую нашел в интернете и показал мне возлюбленный. На фото-графии, да, до сих пор, я вижу молодого человека и девушку. Он сидит у компьютера, все его внимание там, а она лежит рядом на тахте со спущенными трусиками. Ноги согнуты в коленях, между коленями «запутались» трусики...

Это была инсценированная фотография, отражавшая жизнь, но меня заинтересовала не сценка. У фотографии было название, на-верху было написано «задрот».

Что означает это слово? - я спросила тогда возлюбленного. Не-которых русских слов я не знала: они появились недавно. Я стояла позади сидящего перед нотбуком. Мне хотелось положить руки ему на плечи, склониться над ним, коснуться его щеки губами, куснуть слегка за ушко. Игривое настроение временами находило на меня.

 Кто-то назвал фотографию «задрот». Что означало это слово? Я наклонилась поближе ее рассмотреть. Это когда мужчина не хочет женщину? - спросила возлюбленного.

Молодой человек не обращал внимания на спущенные трусики. Он «прятался» в компьютере, словно это был спасительный остров и его последнее прибежище. Мне стало жаль мальчика. Я не знала, зачем возлюбленный показал мне эту фотографию, верно, хотел сказать: он не стал бы сидеть безучастно...

Но ведь мальчик — это не секс-машина, которая всегда хочет и может, - я сказала ему, - я не верю, что мальчики всегда могут и хо-тят. Иногда они хотят, чтоб любили их, иногда они хотят, чтоб их оставили в покое. Почему они должны показывать высший класс и всегда высшие результаты? Почему в конце всегда должен быть ре-зультат, почему иногда не быть просто в процессе? А когда наступа-ют времена, что им вообще ничего не хочется? Что им делать, чтоб поддержать имидж? Зарыться в делах?

И я не спросила, как звали мужчину, который хотел всех, кото-рый замечал каждую женщину, и его глаза никогда не останавлива-лись.

Это была поездка в автобусе и игра глазами. Нет, у меня не было привычки играть в такие игры. Глаза любимого имели способность бегать по сторонам, не останавливаясь. Он все замечал и иногда комментировал увиденное.

Та девочка в автобусе была смущенно польщена. Игра взгля-дами, легкие ужимки начали проявляться на ее лице. Возлюблен-ный смотрел на нее, и в животе девочки началось особенное сос-тояние: разливалось тепло в матке и появилась легкая пульсация. Сердечко начало неистово биться.

В этот момент я почувствовала себя старой. Наблюдая за их иг-рой, я чувствовала себя опытной и равнодушной, и не чувствовала ни одного движения души. Я спустилась ниже и еще ниже: может быть, в закоулках души, в лабиринтах моей эмоциональности есть хоть капля ревности?..

Но ее не было. Ничего не шевельнулось во мне, и легкая тревога пробежала по телу: это вот так приходит равнодушие? Когда уже готова все принять и простить. И готова, и абсолютно готова, и ис-тинно сделала это, и уже все равно. Легкая тревога возникла и уди-вление от собственного равнодушия.

Девочка была довольна: ее заметил взрослый мужчина. Она млела, раскраснелась, опускала и поднимала глаза. Это был ее бес-ценный опыт новизны и ощущения желанности со стороны муж-чины. Желанность и интерес мужчины пробуждал тайные жела-ния, что таились в ней до сих пор. Кто-то в нас пробуждал желания, а кто-то в нас их погашал.

Это была извечная игра глазами: длинные ножки, короткая юбочка, открытая шея, яркая помада, просвечивающий через блуз-ку бюстгальтер. Я не участвовала в этих играх, а наблюдала со сто-роны.

И в виртуальных играх я не участвовала: в скайп ко мне посту-чалась восторженная девочка, очарованная возлюбленным, и я по-думала, чего ты хочешь от меня? Я читала ее запись в социальных сетях. И Зигмунду Фрейду была б она интересна. В написанном ею я слышала присутствие возлюбленного, его почерк и его любимые слова... Это был словесный флирт, игра словами озабоченного мужчины и озабоченной женщины, выставленный на всеобщее обозрение.

Я промолчала. Мне все равно не поверят.

 

Очарованные девочки пройдут свой путь. Это был старый сце-нарий: сначала обольщение и страсть, потом — американские гор-ки, и куколка, подцепленная на крючок, не будет знать, как с него соскочить.

И я не спросила возлюбленного, чего тебе не хватает во мне, ес-ли все время ты смотришь по сторонам? - как спрашивают обычно женщины.

Мужчины не смогут ответить на этот вопрос, они будут продолжать оглядываться.

И как-то получилось, уже много позднее, что мы поменялись местами... Или я училась от возлюбленного? Я начала изучать муж-чин, и увидела, как они, идущие с прекрасными спутницами, оста-навливались взглядом на мне. Вместо того, чтобы быть польщен-ной, я негодовала.

Неизменно вставала я на сторону той прекрасной женщины. Мне хотелось сказать ему: посмотри на свою женщину, как она пре-красна! Чего тебе не хватает, ты смотришь по сторонам? Если ты будешь смотреть по сторонам, ты не узнаешь, как она прекрасна... та, что рядом с тобой. Присмотрись, какая она прекрасная и глубо-кая!

Тогда же ничего не шевельнулось во мне, заметив эти игры.

Почему я становлюсь такой равнодушной? - подумалось.

Почему мне не неприятно?

Куда уходит любовь, куда уходят чувства? Почему они засыпа-ют? Куда уходит влечение?

Почему мы не учимся искусству любви, изысканной утончен-ности чувств? Почему взгляд привлекает вульгарность и крик: во-зьми меня!

На глазах состарившегося ребенка люди играли в игры, которые убивали чувства.

 

 

 Запись двадцать четвертая. Феникс

 

Я была на приеме у гинеколога, и она, эта милая женщина, спро-сила меня, на что я жалуюсь.

У меня была острая боль в правом боку, но это не аппендицит... - начала было я.

Если в мужчинах я вызывала иногда агрессию, то врачи не очень любили меня. Я называла свой диагноз или оспаривала их заключение.

У меня была острая боль, не было месячных... Во время месяч-ных я обычно лежала в постели - была тупая боль, ноги, словно от-валивались, болела спина и хотелось отвернуться к стене и лежать, и никого не видеть, все казалось в таком черно-черном свете: лица людей становились деформированными и сама я выглядела урод-ливой... Через три дня это состояние проходило, словно, я возвра-щалась... если не с того света, то с какого-то неизвестного, при-вычно нечеловеческого... Да...

Это, как Дантовы круги, и не всегда знаешь, на какой круг тебя занесет в этот раз и когда отпустит. В этот раз не было никаких ме-сячных, просто боль. Острая. А когда боль острая, начинает тош-нить и кружится голова. И, кажется, тебя сейчас вытошнит, а не-чем. Это такое чувство, когда выташнивает не едой, а болью из са-мих глубоких внутренностей.

Я приказала себе: боль! Выйди из меня!

Это, как если б во мне была мина, которая тикает, и это каждое тиканье, пульсация причиняли резь в боку.

И боль, - так это было странно, - она зашевелилась и стала раз-растаться, теперь она была не резкая и острая, она стала большой и тупой, и ноги отпустило. Мне кажется, она улеглась в животе.

Я подошла к зеркалу, стала в профиль, подняла одежду и по-смотрела на живот. Мне показалось, что я была на шестом месяце беременности. От удивления я забыла на минуту о боли. Мой плос-кий обычно живот надулся, как барабанчик...

Знаете, несколько месяцев назад во мне проснулся голосок, я яс-но слышала его: я хочу стать матерью, я хочу стать мамой... Потом он еще просыпался во мне, но я его при... Я его придушила, чтоб он замолчал... В своей жизни я часто заставляла себя делать не то, что я хочу, а что хотела бы я, - этого не делала.

Так как же с болью, она прошла? - спросила гинеколог.

Не совсем, - ответила я, заметив, что сбилась с темы. - Мой жи-вот вдруг раздулся, а рядом не было никого, кто бы помог... И вот так я учусь силе и самостоятельности.

И... что я хотела сказать? Я не боролась с болью... Я сдалась: ну, хорошо, мне больно. И попросила боль уйти, я сказала ей, спасибо, ты что-то хочешь мне сказать... Какая-то душа хотела через меня пробраться в этот мир, я не позволила ей... И я не позволила себе стать мамой. Я легла на пол и подумала, может быть, я сейчас умру? И пусть.

Через некоторое время мой барабанчик стал сдуваться, я по-чувствовала это - стало легче дышать, боль выстрелила мне в по-ясницу. Но это уже чувствовалось по-другому.

Поясница — это не барабанчик.

Я отправилась в тайский салон, и меня так хорошо промяли и промассировали, что все прошло... Но я хотела, чтоб вы меня по-смотрели…

 

У меня ничего не нашли. Я абсолютно здорова.

У меня хрупкое тело, но я ничем не болею.

У меня хрупкая психика, но я нормальна.

Я слабая, но я сильная.

И, если меня можно сломать, то я Феникс.

 

А когда вы были у нас последний раз? - спросила милая жен-щина.

Пять лет назад, я не хожу по врачам, - ответила я, и в голове про-мелькнуло: зачем же сейчас пришла? Ведь ничего не найдут... Да-да, испугалась, испугалась и пришла.

У вас тогда ведь не было месячных? - спросила женщина-врач.

Да, - отозвалась я, - я весила сорок три килограмма, и у меня не было месячных, да, весь год. Меня мучали головные боли, и я по-шла к невропатологу, но после обследования моей головы в этой камере... не помню, как она называется... врач ничего не нашла и посоветовала обратиться к психотерапевту. И я обратилась, думая, что он мне поможет.

 

Дорогой, я была влюблена в тебя.

Эта связь меж психотерапевтом и клиенткой, связь меж леча-щим врачом и клиенткой, меж целителем и клиенткой, пастором, - она больная, зависимая. Утешитель, защитник, духовник, слуша-тель, сострадатель, оберегатель, советчик, последняя надежда и опора... Умозрительная связь, за которую цеплялась женщина, не осознающая на самом деле, что это все подмена, потому что перед ней сидел специалист, а не возлюбленный.

 

Только не впадать в зависимость. Я молчала. После всего ска-занного у гинеколога было бы логично послать меня снова к нему, но я не собиралась возвращаться, потому что у меня не было иллю-зий, как у тех привязчивых женщин, которым нужны утешители.

Феликс ничем мне не помог, он просто разговаривал. Он был терпеливым и симпатичным. В один прекрасный день я больше не пришла на запланированную беседу. В один прекрасный день го-ловная боль прошла сама по себе. В один прекрасный день я поня-ла, что снова почему-то хочу жить, даже если не могу войти в нее, в этот поток, а просто наблюдаю за потоками других.

Получалось, остаться «при жизни». Я сдалась, и была согласна. И позднее, в один прекрасный день, я поняла, что жизнь моя пере-стала сворачиваться. И я начала медленно набирать вес. И мне не нужен был Феликс. И, если мне нужен был мужчина, то не в роли утешителя и благодетеля, мне не нужны были эти больные зависи-мые связи, я желала себе нечто, что еще не оформилось в слова, но оно желалось здоровым и жизнеспособным.

 

Да, были утешители мужчины. Моя юность была не такая безмя-тежная, но пустая и холодная: я наблюдала со стороны за людьми и их любовными связями, на самом деле, ни в чем не участвуя.

 

 

Запись двадцать пятая. Воспоминания

 

ты

открываю глаза - в мыслях

закрываю глаза - в сердце

ты мое счастье

 

Я смотрю в глаза возлюбленного и молчу. Так трудно говорить о чувствах, даже когда тебя, не прерывая, слушают. Даже, когда, не прерывая, впитывают. Сейчас, именно сейчас, в нем нет той насто-рожености и ожидания удара или боли. Сейчас он расслаблен, и ле-жит передо мной обнаженный. Он открытый, беззащитный, его те-ло немножко дрожит... мои руки дрожат тоже. Сейчас, очень нежно и медленно я буду прикасаться к нему. Мои руки дрожат.

Я не знаю, возможно, это называется любовью, но все равно сей-час, как это называется... Или страстью, или близостью, или слия-нием, или проникновением. Меня уносит.

Я говорю с ним глазами и прикосновениями... Я не умею пере-давать чувства словами, слова устарели и больше не проникают в душу. И даже если я напишу ему длинное письмо, оно не будет та-ким проникновенным, как мое прикосновение. Мои руки дрожат, я едва могу сглотнуть.

Я выражаю свою любовь через прикосновения, и возлюбленный понимает этот язык. Самый понятный, самый естественный, самый близкий. Моя рука на его животе. Живот медленно поднимается и опускается. Опускаю глаза, и они от его лица скользят вниз, его те-ло - такое родное взгляду. Его запах — родной, мягкий, теплый, терпкий.

 

Я буду тебя сейчас любить...

Своими руками, своими губами, своей грудью, всем телом — прикасаться к тебе... Едва могу сглотнуть... И ты снова почувству-ешь мой запах, запах меня, моего тела, моей женственности, меня влажную, нежную, страстную и ты почувствуешь во мне...

Во мне ты почувствуешь тот самый легкий налет дикости и не-обузданности, как легкий порыв ветра, желанный, налетающий, охватывающий, уносящий.

Моя рука скользит к соску, потом к другому, мои руки скользят теперь по груди и животу, как если бы я хотела вызвать легкую рябь на воде своими руками.

И вот уже наклоняюсь медленно над ним всем телом, и его глаза прикрыты...

Сейчас я буду любить тебя... Я — над ним всем телом... И вот моя грудь соприкасается с его грудью, а губы, губы мои касаются его шеи, губы блуждают... Вот его щека, нежная прохладная кожа... гу-бы мои скользят по щеке, губы ловят его губы... Прижимаюсь к не-му губами. Я сосу верхнюю губу, сосу нижнюю губу. Я становлюсь влажной, я пахну...

Мои губы пускаются в путешествие. Я приподнимаюсь над ним всем телом, приподнимаюсь и опускаюсь, и снова приподнимаюсь, и снова целую и скольжу губами вниз, я глажу, я трогаю... И опус-каюсь... Хочется взять его всего, хочется овладеть им, хочется про-никнуть.

 

Я люблю тебя... я обожаю... ты — мой...

Слова-слова... бледное отражение того, что я хочу... Что я сейчас могу.

Все мое тело пронизано мелкой дрожью... Кажется, я больше уже не могу... Я просовываю свои руки у него за спиной и начинаю его прижимать к себе с той силой, на которую только способна, я вжимаюсь в него, а он притягивает меня к себе с такой же силой... Потом, вероятно, у меня снова будут болеть ребра...

Я вжимаюсь в него, обхватываю его бедрами, всей своей влаж-ностью прижимаюсь к нему и пахну. Снова приподнимаю тело, са-жусь верхом, и мои влажные бедра словно танцуют над ним, когда я поднимаюсь и снова опускаюсь, но уже томление и невыносимое желание, чтоб он был внутри, накрывает меня.

И вот, мы соединены, мы друг в друге, я сверху, его руки у меня на талии, и он двигает меня: халелуйя! Барабанная дробь... на небе-сах празднуют ангелы любви!

... И вот, мы уже поменялись местами, меня словно перебросили — из воздуха — на постель, на спину. Глубже-глубже-глубже... вхо-ди в меня, бери меня, имей меня!

Перестаю чувствовать себя. Хочется открыть рот, хочется ды-шать всем телом, хочется кричать: я люблю тебя - люблю тебя -люблю тебя...

И звуки летят по комнате, и это не слова... Это какой-то глубо-кий крик... внутренний, который слышат мои уши, и не узнают, и не принимают за свой голос, крик той самой нежной необузданно-сти, которая, наконец, проснулась во мне и вырывается. Это я - та самая внутренняя горячая женщина.

Это только начало. Самая глубокая волна уже пронеслась в моем теле... Сейчас еще несколько, набегают, как на берег, — на мое об-наженное тело — расслабленное, удовлетворенное. Как нежно и те-пло, и счастливо на душе. Мои губы расплываются в улыбке, в гла-зах стоят слезы.

 

Я в самом начале в моем изучении тела, его чувствовании, в по-стижении его таинств, его тайной жизни, его красоты и чувствен-ности, и его желаний. А сейчас пока этот крик из самой-самой глу-бины, и дрожь, которая медленно утихает в теле.

 

Я люблю. Именно вот так, как могу. Я могу быть хмурой, сер-дитой, недовольной, уставшей и как будто равнодушной, и как бу-дто непонятной, но, все равно, и в эти моменты я люблю.

Иногда я смотрю в глаза возлюбленного и не говорю ни слова. И, когда я смотрю на него так, видит он во мне желание, которое поднимается где-то в глубине моего существа... Желание-желание-желание... Оно раскручивается и отражается в моих глазах, и взгляд меняется. Он становится глубоким и словно непроницае-мым... В нем, в некоторой степени, беспомощность, он говорит: возьми меня, я ничего не могу с собой поделать, я не принадлежу себе, я уплываю.

Мои губы открываются, как если бы хотели заговорить, но с губ не слетает ни слова. Слова не нужны: его взгляд проникает в меня до той самой глубины, в которой рождается желание. И желание начинает расти под силой его взгляда, и я еще хочу сглотнуть... И он берет меня на руки, как перышко, и несет в постель. Меня уно-сят.

 

 

 * * *

в темноте два голоса

сладко перелюбливаются

скрип-скрип-скрип

 

 

 Запись двадцать шестая. Благодарности

 

Я люблю тебя, сладкий, нежный малыш.

 

В то время я закрывала глаза и перемещалась на его зеленую кухню, за тысячи километров, в тридесятое царство, в другое госу-дарство. Я снова стояла у него за спиной. Он сидел перед ноутбуком и рисовал объемные картинки. Я подходила, чтоб мягко положить руки ему на плечи, наклонялась и целовала в прохладную щеку, но прежде... но прежде... вдыхала запах его тела и шептала...

Шептала ему разные слова... Они ничего не значили на языке людей, но это был пароль, который вскрывал нашу память, нашу чувственную память, и картинки проплывали перед глазами, со-всем другие картинки: места, где мы были, запахи, звуки, при-косновения, взгляды... Все это жило во мне.

Я благодарила его за то, что он переносил меня через лужи.

За то, что помогал застегивать коричневое платье.

Благодарила за то, что помогал мне снимать бардовые шта-нишки.

Благодарила за камешки, которые он мне подарил.

За то, что покупал для меня книги.

За то, что держал меня за руку, когда мы ходили по улицам. За то, что согревал мои руки.

За письма и фотографии, что пришли от него.

Благодарила за то, что не оставил меня одну на улицах Петер-бурга.

За то, что покупал мне цветы.

За то, что носил мою сумку, когда мы были вместе, и мою кар-точку носил в портмоне.

За то, что поцеловал в макушку на первом мастер-классе, и я словно проснулась.

Благодарила за то, что хотя уходил в свой мир, он снова и снова возвращался.

За то, что нежно нежил меня, за то, что я могла сидеть у него на коленях, сколько хотела.

Я благодарила за то, что он верил в меня и мои способности.

Благодарила, потому что он хотел меня, и за то, что старался. За все нежности-нежности-нежности...

 

 

Запись двадцать седьмая.

Безумные мысли одиноких женщин

 

Я проснулась от того, что луч солнца бил мне прямо в глаза.

Сегодня будет яркий день, подумала я и отвернулась к стене, но спать уже не хотелось. Я села в постели и сидела некоторое время, пытаясь вспомнить, какой это день и что в этот день мне предсто-яло сделать...

Так и не вспомнив, я встала, пошла на кухню и заглянула в свои записи на столе. Была среда, а по средам у нас занятие по истории танца. В этом семестре не было ни разу, чтоб я не опоздала на заня-тие. Не знаю, почему, но я каждый раз медлила и опаздывала. На-верное, оттого, что наша учительница относилась ко мне с непри-язнью, и даже не пыталась этого скрыть.

Интересно, отчего неприязнь? - я спросила себя.

Я стояла под душем и мысленно выбирала запах, какой в этот раз взять: лимонная трава, апельсин, лаванда, пачули? - Какой взять гель для душа. Моему телу хотелось прикосновений, оно было создано для любви и танца. Хорошо, пока что прикосновения от мочалки... Но лаванда не подойдет, она для ночи... «Путешествие на край ночи», - так называлась музыкальная передача по радио, под нее заканчивался мой день, под нее я уходила в сон. Нежные песенки, романтичные олдис: я хочу любви — приди-приди-при-ди... люби меня нежно...

Кажется, мое тело впитало песенки: хочется любви, - оно заго-ворило, когда стояло под душем.

Как? С утра пораньше? - я спросила его, нисколько не удивлен-ная. Потому что я его знала, а сейчас слегка посмеивалась. «Люби меня нежно» - платтерс-платтерс-платтерс...

Я вышла из душа в своем белом коротком халате и направилась проверять холодильник. Может быть, что-нибудь там найду? В по-недельник я заплатила за обучение, и теперь думала, как дожить до конца месяца. Мне было известно, что по четвергам в буддистском центре были «открытые двери», можно было прийти, выпить чаю и кофе и съесть какой-нибудь пирожок. Вот я и намеревалась — в чет-верг.

 

Это весна, дорогое тело? - я спросила его. - Тебя разбудили муж-ские руки, а теперь оставили. Теперь ты одно, и управляйся, как хо-чешь? Разбуженное тело, которому хотелось прикосновений... Что мне, еще больше усилить физическую нагрузку? Еще меньше спать? Еще меньше есть? - чтобы уменьшить свои желания.

В холодильнике был засохший творожок и пара бананов.

Если я так буду собираться, погруженная в свои мысли, в споре со своим телом, то верно и снова опоздаю, - подумала я и начала со-бираться быстрее.

 

Ничего не было хуже, чем спорить с телом и с его желаниями. В этот момент я поняла, почему у меня начались боли в желудке и на-пряжение в челюсти, временами они сами по себе исчезали, затем снова возвращались.

 

Если б наша преподавательница знала, как мы с ней похожи, ее неприязнь ко мне улетучилась бы в одно мгновение! И я снова опоздала. Когда вошла в класс, все места были заняты, только одно свободным — рядом с Мариусом. Обычно мы оказывались напро-тив друг друга, и когда учительница начинала доставать его своей «едкостью», я опускала голову в записи, чтоб она не видела моего выражения лица.

 

Но Мариус не сидел молча, как я - наша учительница получала свою едкость обратно, и всегда ровно в том количестве, в каком из-вергала из своего ярко накрашенного рта. Мариус никогда не увле-кался, не злился по-настоящему, а только парировал. Я наблюдала за их перепалками.

Наши взгляды с Мариусом встретились, когда я вошла в класс, мы оба поняли, что приземлюсь я сейчас рядом с ним, да, и при-села рядом и огляделась по сторонам, он в ответ придвинул свои записи поближе к себе, чтоб освободить мне как можно больше ме-ста за столом.

Я же вспомнила, что забыла ручку, и попросила ручку у Мариу-са. У него не было запасной, потому он отдал свою. Тетрадь я тоже не взяла, она у меня просто не входила в сумочку. И свою тетрадь он мне тоже придвинул. Это чтоб учительница не доставала меня. Он решил, пусть достает его, и я мысленно с ним согласилась.

И мы нечаянно соприкоснулись руками, пока все эти движения происходили на столе. И Мариуса охватило смущение, а я начала писать что-то за учительницей.

„Если мы хотим действительно оценить вклад Лабана в историю танца, то неизбежно приходим к антропософским теориям Штай-нера и его попытке оживить античную традицию евритмии...»

 

Писать за учительницей, создавая вид усердной работы.

Смущение Мариуса не проходило, с его лица оно волной прошло по груди и опустилось внизу. Я старалась сидеть, писать и смотреть так, чтоб не столкнуться взглядом или локтем с ним, чтобы не выдать себя: я знала про его смущение.

Я сидела с каменно-серьезным лицом и писала в тетради Мари-уса, словно в моем мире кроме истории танца, учительницы и тет-ради ничего не существовало. Я боялась отвести взгляд в сторону, ах, нужно было держать взгляд: и не слишком высоко, чтоб не встретиться взглядом с Мариусом, в глазах которого родилось же-лание, и не слишком вниз, чтобы заметить, где оно родилось.

А желание, я это чувствовала, оно там внизу росло-росло-росло... Еще немного, и будет взрыв... И в этот миг, в миг, когда в голове моей пролетела мысль о взрыве и разрядке, Мариус резко поднял-ся с места и вышел из класса.

Я продолжала упрямо писать в тетрадь, не замечая, что пишу.

Мариус тем временем заперся в кабинке туалета.

Мне уйти в туалет? - спросил меня как-то возлюбленный. Еще тогда.

Нет, - ответила коротко я. - Как тебе лучше, когда ты делаешь сам себе или когда тебе делают?

Когда делают, - ответил возлюбленный.

Когда возлюбленный сказал, что я неясно выражаюсь, я стала приучать себя говорить короткими фразами: женщины разговари-вают не так, как мужчины. Витиевато и нелогично. А мужчинам требовалось понятно и коротко: у них не хватало терпения слушать все эти витиеватости, через которых просвечивался смысл, но не сразу. Не сразу.

 

Мне не хватало женской мудрости и в своей простодушной до-верчивости поначалу я говорила возлюбленному все, что думала, что пролетало в моей голове.

Мне уйти в туалет? - он тогда спросил и я ответила нет.

А мне в таких случаях уходить в туалет? - мысленно спросила я.

Зачем тебе уходить в туалет, если между нами Доверие и Открытость? - спросила я дальше, но снова в мыслях.

Мариус вернулся из туалета.

Мое тело, словно электростанция, оно искрилось, издавало нес-лышимые никем звуки, источало искры, еще немного и атмосфера вокруг меня начала бы плавиться, если бы...

 

Теперь я поняла, отчего возникла эта неприязнь ко мне с ее сто-роны. Бедная-ты бедная-ты бедная... И совсем нечему завидовать... мое тело тоже желает, а не только твое... оно хочет прикоснове-ний...

Телефо зазвонил, и все стали оглядываться друг на друга: сейчас будет разнос, - наша учительница терпеть не могла звонившие те-лефоны, и вот сейчас она вздернулась... Через несколько секунд вы-ражение у нее на лице поменялось, она взяла свою сумку и начала искать телефон. Мы ждали. Она посмотрела на номер звонившего и спросила вслух: я что, похожа на лесбиянку? - и отключила теле-фон.

 

Мариус! - она обратилась к молодому человеку, - вы сегодня в свежей футболке!

Нет, - отозвался Мариус, - я ношу ее уже две недели!

О! - она задумалась и замолчала. - В холодные ночи я надеваю футболку моего папы и сплю, так уютно... Он умер, а я живу...

При этой фразе я спрятала лицо в тетради Мариуса, чиркая что-то на полях.

Наша учительница была пятидесятилетняя неповзрослевшая девочка, единственный мужчина, который ее любил, - это был ее отец. Или так ей вернее казалось. Остальных она или не заметила в своей жизни, или сама от себя отогнала.

А давно он умер? - спросил в свою очередь Мариус.

Двенадцать лет назад, - ответила она.

Я не «отнимала» своего лица от тетради. Как только занятие закончилось, отдала тетрадь Мариусу, он хотел было вырвать испи-санные мной листы и отдать мне, но я отказалась: оставь себе.

В субботу делаю ремонт в квартире, - проговорил Мариус на прощание, - приходи помогать.

Я улыбнулась и вежливо отказалась: в его приглашении речь шла не о ремонте, и потом я вышла на улицу и пошла бесцельно, до конца не решив про себя, пойти ли в парк полежать на лужайке или все же домой... Весна-весна.

Я вспомнила, что холодильник был пуст и нужно было купить хотя бы воды, и так я оказалась в ближайшем от школы супермар-кете и на кассе... Кого же на кассе я встретила?

Нет, я сразу же спряталась за толстой женщиной в очереди, чтоб моя учительница по истории танца меня не заметила. Каждый день она покупала бутылку дешевого красного вина и редко - закуску, и я купила бытылку воды, тоже без закуски...

 

Мне вдруг стало понятным, что тоже хочется вина, мое тело желало: весна-весна-весна.

И голова не давала мне покоя, память-память-память:

Я бы онанировал на твою фотографию, - сказал возлюбленный как-то, - если бы ты разрешила себя сфотографировать...

Да! - воскликнула я и увидела, как он мгновенно замер, - фото-графируй меня сейчас! Фотографируй меня глазами!

Он не понимал: между нами была такая сильная связь, что когда он думал обо мне так, меня словно вырывали из реальной жизни, мое тело начинало жить своей собственной жизнью, желания под-нимались во мне и мне хотелось или броситься на первого встреч-ного, или разбежаться в квартире и броситься головой об стенку, но я ничего не делала, и внутри поднималась истерика и невысвобож-денные силы подтачивали меня. Я не знала, что мне с ними делать, - оставалось подавлять.

Наш тренер по танцам всегда хвалила мои прыжки, и говорила, какой у меня замечательный ahilles. Во мне было столько энергии.

Наши пути с учительницей истории танца в этот день разош-лись: я купила воду и пошла в парк, а учительница поехала домой. Накануне она была у гинеколога. Это был такой прием, трюк.

Она записалась на прием к мужчине гинекологу. Предполага-лось, она разденется по пояс и он осмотрит ее грудь, мало того, он ее потрогает, прощупает. На груди останутся прикосновения муж-ских рук. А как же еще по-другому получить прикосновения муж-ских рук к своей обнаженной груди? Сколько лет к ней уже никто не прикасался. Прикасалась только она сама — перед зеркалом. Слегка. Она брала яркую губную помаду и мазала ею соски. Но к врачу она, ясное дело, пришла б без помады.

От прохлады в занавешенной гардинами спальне соски встава-ли, становились твердыми. Она притрагивалась к ним слегка: чем нежнее прикосновение, тем сильнее возбуждение. Потом она маза-ла губы, той же помадой. Предполагалось, мужчина будет касаться ее груди. От одного представления его прикосновений она покачну-лась перед зеркалом и на мгновение прикрыла глаза.

Потом вспомнила про бутылку вина и вышла с обнаженными красными сосками на кухню. Грудь ее была уже опустившейся, но кожа еще оставалась бледной и тонкой. Она налила бокал вина и выпила залпом, и вернулась в спальню. Сначала она сняла джинсы, потом колготки, потом плавки. Волосы были уже редкими на лобке и слегка поседевшими. Она открыла шкаф и достала папину фут-болку. Больше она в этот вечер уже ничего на себя не надевала.

Предполагалось, после осмотра груди ей придется сесть в гине-кологическое кресло, раздвинуть ноги. Она села на кровать и разд-винула ноги, и смотрела некоторое время на себя в зеркало, в то место. Она не знала, что ей сделать с тем местом на этот раз. Может быть, ничего, ведь завтра она у гинеколога. Она сделает вид, что ей неприятно, что ей хочется, чтоб все побыстрее закончилось — этот осмотр... В то время как в своей зашторенной спальне она могла часами проводить со своей игрушкой. Да, у доктора была для осмотра своя игрушка.

Он введет ее в нее и она получит немного удовольствия. Потом игрушку вынимают и смотрят, и трогают женщину руками, доктор склоняется головой, в то время как она перед ним с раздвинутыми ногами... И вот сейчас она была с раздвинутыми... Подождать до завтра или все-таки взять игрушку?

 

Она принесла бутылку с бокалом в спальню и включила свой любимый фильм. Это был документальный фильм о женской мас-турбации с комментариями специалистов, но начинался он с того, что женщины собирались на курс мастурбации и рассказывали, кто в каком возрасте пришел в эту тему и как реализовал интерес. В конце фильма они, сидящие в классе в кружок, обнажались и начинали себя ласкать, камера скользила от одного лица к другому, с одной пары рук к другой.

И это было ее любимое место в фильме, потому что сейчас она присоединялась к женщинам и была не одна, она ласкала себя, и словно ласкали ее — те женщины в фильме, голоса которых она слышала и звуки, рожденные удовольствием. И теперь они были все вместе и ласкали друг друга, и ласкали ее, и она тоже рождала звук.

Это был первый заход. Потом снова был бокал вина. И игра с иг-рушкой.

В середине игры она вынула игрушку из себя, пошла на кухню, взяла газету и начала звонить.

 Долгое время никто не брал трубку, ведь была уже ночь, но потом все же произошло соединение и муж-ской голос сказал: алло.

Она тотчас вздрогнула и бросила трубку.

Газету она выбросила в мусорное ведро и некоторое время стояла на кухне в молчании.

 

Это было объявление об услугах. Эротический массаж для оди-ноких женщин.

Она желала. Пусть он прикасается, подумала она. Пусть он ра-зорвет меня на части... из того места...

Но она не смогла сказать и слова, все слова умерли в ней, как только она вздрогнула. Она вернулась к своей игрушке: чтобы еще придумать... Игрушка больше не удовлетворяла. Одну игрушку во влагалище, другую — в анус. В конце концов, женщине нужны два мужчины, ведь у нее внизу два отверстия. И еще один, который будет ее целовать и ласкать ярко раскрашенные соски.

Она включила другой фильм, но он тоже не удовлетворял.

И она подумала, завтра мужчина будет прикасаться к ней... Но все так повернулось неожиданно, что доктора не оказалось на мес-те. Ей сказали в регистратуре, что он на какой-то медицинской кон-ференции, но доктор N., она может ее принять. С этого момента и пошло все как-то скомканно и нереалистично.

Она согласилась, и доктор была очень ласковая и участливая, с мягкими теплыми руками. Доктор приблизилась к ней и дотро-нулась до груди, чтоб осмотреть. Ее прикосновения были ненавяз-чивыми, а скорее нежными, и от этой нежности что-то вздрогнуло у нее внутри, потому что и нежности не было у нее много-много лет...

 

И она заплакала. Глубоко-глубоко вздохнула и навзрыд запла-кала, и речи не могло быть, чтоб садиться в кресло, чтоб раздвигать ноги... Это было превыше ее сил, она никогда такого не делала перед мужчиной, ни разу при свете... Она только представляла, она раздвигала ноги перед зеркалом, то есть, перед самой собой... А теперь у нее была истерика, прямо в кабинете... Она захлебывалась слезами, она снова была и оставалась маленькой девочкой, только папы не было рядом...

 

Вероятно, этого и не понять мужчинам, что раздвинуть ноги это...

Это показать ту часть себя, которая чувствительнее, чем лицо, по которому в этот миг ударяют, как если б открывали тайный уголок... Страх обнажения, когда тебя увидят и отвергнут, заглянут внутрь тебя... И ноги раздвигались очень медленно... доверчиво... возникал тонкий хрупкий мостик. Легкая пощечина-слово, и вот уже все нужно было начинать сначала... открываться...

 

А в тот вечер, как оказалось, это была репетиция, репетиция неу-дачного дня.

Она вышла на кухню, как была, в папиной футболке, а снизу об-наженной, открыла новую бутылку, отпила из горлышка и отпра-вилась обратно в постель, на третий заход.

В это время я тоже была на кухне. Я сидела за нотбуком и читала статью на женском портале.

Она называлась «И мужчины нуждаются в любви». И в ней бы-ло не только о сексе.

Отуда взялся это миф, что они всегда хотят и всегда могут? Какой это был груз, какое невысказанное обязательство. Обязан-ность... Любовь как обязанность или... это все же был телесный вид искусства?

И в этот вечер я решила: я хочу совершенствоваться в обоих ви-дах искусства.

И я не последовала примеру своей учительницы, когда она со-вершала третий заход.

Я люблю все настоящее, - говорила своему возлюбленному, ожи-дая, что его терпение закончится в конце концов и он бросит уже слышанную мной фразу: ты уже повторила десять раз!

Я не хотела быть похожей на нее, мою учительницу. Одинокая и никому ненужная, она потихоньку сходила с ума в своей зашторен-ной спальне.

 

Даже если бы десять раз я повторила. Я люблю все настоящее, настоящее-настоящее-настоящее! И мне не нужна была заочная любовь. Мое тело жаждало и сгорало от нетерпения. И я надеялась, что он услышал меня, возлюбленный.

 

Я не знала еще, что фотография, которая называлась «задрот», - такое странное русское слово, - это было про меня. Про меня.

 

 

Запись двадцать восьмая.

И мужчины нуждаются в любви

 

В коллективном сознании женщин силен миф о том, что мужчины в проявлении чувств примитивны и эмоционально грубоваты. Если все-таки выйти за пределы этого мифа, то можно заметить, что это не совсем так. Или совсем не так.

Если мужчины не умеют выражать свои чувства, это не означает, что они их не испытывают.

Им внушили с детства, что мужчины не плачут, должны быть силь-ными, уметь терпеть боль. И существует еще огромный набор других программ и убеждений о том, как должен вести себя "настоящий" муж-чина. Эти убеждения могут быть достаточно искаженными и не иметь ничего общего с истинным проявлением мужественности.

Если мужчина перестал разговаривать с женщиной по душам и ве-чера проводит за компьютером, ей полезно вспомнить, каким словом, жестом или поступком она его оттолкнула и, может быть, совсем этого не заметила.

Мужчины не любят грубость и вульгарность в женщинах.

Иногда женщины изо дня в день отталкивают своего мужчину, тем самым сознательно или бессознательно проверяя его на эмоциональную выдержку. Из практики работы с женщинами можно придти к выводу, что многие женщины слишком фиксированы на том, что они чувству-ют и как они "страдают", что даже понятия не имеют, как регулярно они наносят раны, маленькие и большие, своему любимому мужчине.

Они понятия не имеют, что он чувствует, что он думает, что он хочет и почему.

Это не означает, что нужно превратиться в следователя и заму-чить своего любимого допросами. У женщин есть их интуитивные способности и эмпатия, чтобы с помощью них получить всю нужную информацию.

“Информация” эта возникает на уровне чувствования, когда сердце открыто и подсказывает. В любви сердце раскрывается и помогает женщине.

Мужчины – несмотря на их физическую силу, - тонко организован-ные существа, достойные любви. Их чувства погребены глубоко. Когда мужчина почувствует вашу любовь и преданность, он раскроется перед вами с самой лучшей стороны: ваша любовь, преданность и восхищение станут для него своего рода обещанием, что его не осудят, не предадут, не ранят, когда он раскроет перед вами свою душу.

(Статья с женского форума)

 

 

 

Запись двадцать девятая. Заглядывая в глаза

 

Раньше мне казалось, мужчины не любят грубых, ущербных и вульгарных женщин, но я... Как бы это сказать... Я ошиблась. Я думала, им нравятся нежные, мягкие, женственные, милые и теплые. Или совсем горячие.

Совсем недавно были дни, когда я выходила на улицу специ-ально посмотреть на мужчин. Словно это было такое упражнение. Это было такое обучение. Да, возлюбленный иногда обращался со мной как с ученицей. Я не хотела этого. Я не просила об этом.

Когда я стала замечать мужчин, они тоже стали замечать меня. Я шла им навстречу, и чем больше я замечала их, тем больше их становилось, словно, весь город был наводнен ими. Раньше я жила в женском мире с несколькими вынужденными исключениями в виде какого-нибудь чиновника или почтальона. Но теперь, о! Мужчины были повсюду! У них был разный возраст, статус, внеш-ность, национальность, привычка одеваться.

В конце концов, они сами замечали меня, проходящую по улице. Наши взгляды встречались и во мне рождалась от их взгляда внутренняя улыбка, а потом эта улыбка проявлялась на лице, это было отражением той радости, почти детской веселости, что возникала в душе, того азарта и любопытства, что не был мне свойственен до сих пор.

 

То была внутренняя доброжелательность, душевная и совершен-но лишенная помыслов. Когда наши глаза встречались, я читала в них, там не было слов, но чувства. Проникая в душу глубоко, я убеждалась: и мужчины нуждались в любви, и у них были сердечные раны, и у них были горькие и разрушающие мысли, и у них были тайные желания и надежды. Особенно надежды. Особенно потребность в любви. Особенно желание быть любимым и принятым.

 

Мне кажется, я все это умею, - мысленно говорила я.

Но с вульгарными и ущербными женщинами... Возлюбленный общался, возился с ними, и я не могла сначала понять, почему он это делал, почему он выбирал именно их, почему он привлекался именно к ним...

С вульгарными женщинами в статье — это автор ошиблась.

Почему у вас есть желание причинять себе вред, своей душе? - спрашивала я мысленно, встречаясь взглядом с тем или иным мужчиной. Загадка. Загадка.

 

 

           * * *

 

взгляды проникают в меня глубоко
но что еще глубже взгляда?
в той влажной глубине?

 

Запись тридцатая. Океан нежности и любви

 

Что с твоими волосами? - воскликнула Алекса, когда мы встре-тились с ней в скайпе.

Возлюбленного я тоже звала встретиться. Если бы я проявила все свои порывы к нему, что жили у меня в теле, все мои желания, и мысли, что бродили в голове, - я бы была уже в России, с ним... Но он время от времени обдавал меня холодом, держал на расстоянии, а потом сказал: лучше мне больше не приезжать.

 

Мой незаданный вопрос был тогда к нему: что, я уже тебе наску-чила?

Если бы я реализовала все свои порывы к нему, я бы была похожа на героиню мелодрамы. Они были страстными, привязчи-выми и унижались, устраивали истерики, ревновали, были готовы на все, а главное, они выпрашивали любовь: я так соскучилась, по-будь пожалуйста со мной, не бросай... У мужчины рождалась неп-риязнь и отчуждение, и от таких женщин бежали как от чумы.

Я дала себе слово не унижаться. Если я и оказалась на его кон-вейере, то хотя бы в этом не повторить остальных. Шлейф оскорб-ленных и раненых женщин тянулся за возлюбленным.

 

Что с твоими волосами! - воскликнула Алекса в скайпе.

Ах! - я провела рукой по волосам, - ко мне на дом приезжала парикмахер, я попросила ее состричь кончики. Она так состригла, что изменила форму, видишь, что теперь на голове!

Тебе нужно отрастить, - отозвалась Алекса, - тебе хорошо с длин-ными! У-у-у! Зачем она так подстригла...

Ну, ничего! - я успокоила ее, - они ведь отрастут!

После того, как мне сделали неудачную химку, я теперь за ними слежу, - продолжала Алекса, - как только вижу, что-то не то стри-гут, сразу... Подожди, сейчас принесу себе попить...

Алекса резко встала, и я увидела ее короткое домашнее плать-ице, и черные трусики мелькнули перед глазами.

От Алексы я узнала новое русское слово. Оно пахло серостью и источало из себя мышиный запах. Так пахло в бабушкиной кладов-ке. В темноте из детства вижу как сейчас: деревянные полки, устав-ленные огромными банками с компотами и конфитюрами и зеле-ными бутылками с малиновым вином.

 

Это было глубокое детство, жизнь в деревне, где щедро разли-вался воздух по улице и в доме, и я иногда дышала, мне нужно бы-ло снова научиться дышать... Новое слово называлось «перепих-нуться», - от него веяло пенсией, старостью и серостью.

О! - сказала ей, когда мы встретились снова, - русские женщины такие сильные.

 

«Перепихнуться» - это означало любовь. Пока я не познакоми-лась с возлюбленным и Алексой, я не знала, что отличаюсь от дру-гих людей. И я сказала Алексе: если я люблю человека, то и иду с ним в постель, а если я не люблю, я не могу. Я не хочу себя застав-лять, и мне казалось, так у всех людей. Мне хватило бы одного мужчины на всю жизнь, и чтобы мы любили друг друга... разве это невозможно? Неужели невозможно?

 

Но теперь я думаю, что женщины и мужчины другие, и они все время в поиске... Все время ищут, пробуют, разочаровываются, не успев узнать друг друга, этот вечный непрекращающийся конвей-ер... - говорила Алексе.

Я очень многое поняла через Алексу... Но даже если бы я не уз-нала всего, насколько важно было мне увидеть этот другой мир и узнать, что люди живут по-другому? Я могла бы встретить любимо-го человека и не узнать этот мир.

 - Антимир, - она поправила меня тогда.

Я училась и у нее, и у возлюбленного.

Наверное, у меня слишком большие ожидания? - я спросила Алексу. Мне вспомнились слова Зинаиды Гиппиус: мне нужно то, чего нет на свете...

Я тогда прочитала и подумала: может быть, мне тоже?

Я хочу любви. Так странно, - что именно с тобой я говорю об этом, да, Лекси?

Внутри меня так много нежности, может быть, она и не такая звериная, как страсть... У людей разные ступени чувственности... Как хорошо, когда эти ступени совпадают, а не так: одному нужно больше, другому меньше, одному нечто утонченное и изысканное, сладкое, с нежными запахами и ароматами, другому — грубое и заземленное, с запахом крови и «мяса»...

И вот куда нам теперь с этой нежностью? - так спросила я, - я открыла ее в себе в пятнадцать лет... Кто захотел бы ее взять?

Кто захотел бы ее взять? И кто захотел бы взять много? Очень много? Меня всю — с этим океаном нежности и любви. Я получила щедрое приданое от Бога. Берите, - думала я. Мне приснился сон однажды: я стояла на улице и предлагала себя. Возьмите меня, возьмите мой мир! - но люди проходили мимо, и они не замечали меня. Никто не брал меня к себе.

И, если бы меня взяли, если бы взяли! Я хотела, чтоб меня впу-стили в свой мир, как я впустила в себя этого человека. Мир друго-го человека такой огромный, его не изучить и за всю жизнь. И так мы бы изучали друг друга, все глубже проникая друг в друга, и на-ши телесные слияния становились бы все более утонченными и чувственными, искусными... да, телесные соединения — это ведь искусство... Я была такая наивная.

Тебе не кажется странным, что мы говорим о любви друг с дру-гом, а не с мужчинами? Да? - я спросила. - Чем интенсивнее эмоци-ональная близость, тем интенсивнее телесная близость, да?

Епст... так я о том же, мне надоели эти потрахушки! - сказала Алекса.

О, еще одно новое слово! - я засмеялась.

Хочется не секса, а любви, - сказала она.

У меня нет твоего опыта, - сказала я. - Может быть, мы слишком многого хотим от жизни, да? - я спросила Алексу. - Я хочу, чтоб в меня проникали не только физически... У меня внутри так много всего, что я могла бы дать...

Я знала, что Алекса бы взяла от меня.

Но ведь знаешь, мне очень много нужно: я хотела бы, чтоб меня впустили в свою жизнь, чтоб этот человек был открыт для меня, чтобы он не держал меня перед закрытой дверью... Чтоб он хотя бы иногда открывал мне дверь, когда я стучу: SOS SOS SOS отвори! Сейчас ты нужен мне как никогда! Пожалуйста! Мне нужна твоя помощь!

Стучала иногда и в этот момент возлюбленный был недосягаем, он пропадал куда-то, исчезал... я слишком многого хотела от него?

Может быть, опять какая-то тетка приехала к нему на дом пожить? - Алекса называла его пятидесятилетних женщин «тетка-ми».

Мне очень много нужно от человека... Вот видишь, - я сказала Алексе, - наши миры с тобой проникли друг в друга, я начинаю говорить фразу, а ты уже поняла, о чем я веду речь... Мне не нужно долго объяснять...

О чем я промолчала: возлюбленный сказал, я непонятно выражаю свои мысли.

 

Однажды он сказал, я непривлекательна для него как женщина, - проговорила вслух.

Скажи, что во мне не так? - спросила я, - мне нужно это знать!

Мы сидели с Алексой друг против друга, но в этот раз не могли держать друг друга за руки, как тогда, в Петербурге. Меж нами бы-ли тысячи километров.

Если еще раз встретимся с ним на мастер-классе, я оторву ему яйца, - ответила Алекса.

Было долгое молчание с моей стороны.

Как ты могла так вляпаться?! - воскликнула она.

Молчание было долгим с моей стороны.

Да, ладно, - произнесла Алекса, - я ведь тебя понимаю.

Всем нам ведь хочется любви, - я открыла рот, - разве это не са-мое главное в жизни? В жизни женщины. Это и есть наше слабое место.

И потом тебе обещают, что о тебе позаботятся, - добавила Алек-са, - и ты думаешь — это самое то, и отдаешь себя... И как только это произошло, никто о тебе не заботится, потому что это была ловушка. Потому что забота — это ответственность... Кто к ней готов?

Долгое молчание было с моей стороны, и мы знали, возлюблен-ный нам ничего не обещал.

Он сказал, я вырываю его слова из контекста и все неверно по-нимаю, иногда мне казалось, мой мозг выворачивают наизнанку... - и молчание было со стороны Алексы, я не могла рассказать ей чего-либо, чего бы она не знала.

Я же тебе говорила, он будет поворачивать все так, что ты бу-дешь чувствовать себя неадекватной, а он типа в порядке, - нако-нец, сказала Алекса.

Да, я знаю, что не могу тебе ничего нового сказать, я чувствую: ты каждый раз меня спасаешь, - проговорила я, - и наши миры проникли друг в друга... Тогда... Мы сидели напротив друг друга и держались за руки, на мастер-классе, а вечером ты прислала мне стихотворение. Оно до сих пор несет чувства того дня, того момен-та, той атмосферы, когда два сердца соприкасаются друг с другом и сливаются друг в друге.

 

Когда я сидела на другой день с ним и держала его за руки, - сно-ва это самое упражнение, - я уткнулась лбом в невидимый забор. Он не впустил меня внутрь себя, в свой мир. Я отошла и снова «приблизилась», но он «оттолкнул» меня, и мне стало больно, как если бы меня в тот момент отвергли, а ведь ты меня никогда не отвергала...

Он сказал мне, что с другими женщинами у него нормальные отношения, только вот со мной так, - проговорила я, - это была за-ноза, которая поселилась в моем сердце.

Что за идиот, - сказала Алекса, - мне он рассказывал совсем дру-гое! И ей тоже! Он ей многое рассказал!

Мы молчали, я думала про себя. Я думала раньше: мужчина встречает женщину, чувствует через некоторое время, что любит ее, и еще через некоторое время он чувствует, что ему нужно ее посто-янное присутствие... Ему на самом деле ничего не нужно больше, чем ее присутствие, те нежные и теплые чувства, что исходят от нее, та атмосфера, что рождается вместе с ней и та телесность... И, если женщина уходит, атмосфера тоже уйдет... И в доме наступает холод, он распространяется в пространстве и замораживает все вокруг.

Мне непонятно, почему я родилась такая, - я снова обратилась к Алексе, - с такими мыслями и чувствами. Вы, русские, очень жест-кие, не такие изнеженные, как я.

Я думала, этот мужчина, которого полюблю, будет нуждаться в моем близком присутствии... Мы прошли с тобой через очищение от иллюзий... Да, такое непростое было время... Ты ведь помнишь, еще два года назад мы мечтали о семье, детях и доме — все, как у нормальных женщин, но... Постепенно мы отказались от всех своих желаний, от надежд и мне было... можно сказать, больно... но от частого употребления и это слово стерлось, - вот что я сказала Алек-се.

Я больше не думаю об этом, - сказала Алекса, - я опустошенная, пустая и совершенно без сил.

Потом я писала ей: вот видишь, Лекси, телесно мы будем соеди-няться с ними, а то, чего они нам не дают и чего нам не хватает, - это мы можем взять друг от друга, да? Это самое эфемерное и нетелесное, и нам очень нужное... Я думала всегда, может быть, он напитается нами и через это исцелится? Но нет...

 

Мне нужно было много от жизни, но ведь и я могла дать...

Я желала, чтоб возлюбленный вошел в мою жизнь или взял ме-ня к себе, чтоб он позволил мне стать частью его мира, чтоб мы соединились телами и душами, но он отсутствовал и чаще молчал, а Алекса все больше входила в мою жизнь. Если бы она была муж-чиной, она любила б меня активно, страстно и напористо, - так, как желает этого себе каждая женщина.

 

 

Запись тридцать первая. Русская болезнь

 

Милый, как твои дела? Как ты? - мы сидели напротив друг дру-га. Так близко - за столом.

Возлюбленный сидел за своим столом, а я — за своим, и меж на-ми было сколько-то тысяч километров. А если не интернет, то бу-мажные письма шли три недели.

Я скучала по нему и хотела его видеть, его чувствовать. Когда-то в самом начале нашего общения он все время звал меня в скайп и говорил «не убегай». Предлагал видеться каждый день. Теперь я звала его встретиться. Иногда он соглашался, иногда мои просьбы оставались без ответа.

Он говорил мне, что я занята. Я пыталась убедить: у меня для него всегда есть время.

Что это была за игра?

Если он меня не позовет больше встретиться в скайпе? - как-то подумала.

Да, он ведь больше не звал.

Если я не позову его?

Если никто не позовет никого, наши пути разойдутся? - я ведь не могу заставить человека делать то, чего он не хочет.

Возлюбленный перестал заходить в скайп и в один из таких мо-ментов я действительно подумала, что кто-то снова приехал к нему на дом. Он сказал, что не может жить один.

Почему женщине с птичьей фамилией можно приезжать к тебе и жить, а почему мне — нет?

Если ты не можешь жить один, почему ты не возьмешь меня к себе?

Если ты сказал, лучше к тебе больше не приезжать, как будет с нашими путями?

Это были все не заданные вопросы, я перестала их задавать, ког-да заметила: возлюбленный не отвечал на важные для меня пись-ма, на важные для меня мысли-вопросы. А зачем задавать вопросы, если на них не дают ответов?

Тогда подумала: что это, пришла пора попрощаться?

Была зима, зима-зима-зима... У нас — дожди-дожди-дожди... У возлюбленного — снега.

Как не хочется прощаться — до слез.

Почему ты отталкиваешь меня? - спросила я возлюбленного. - Я слишком близко к тебе приблизилась?

Я приезжала в Россию три раза, какое сакральное, знаковое чис-ло — три. Во всех русских сказках или три или семь. Я изучала рус-скую литературу в университете. У меня русские корни. Таких люд-ей в Европе много. И как-то получилось, что за утонченностью, в глубокой глубине, исторической, почти реликтовой, уснул в нас де-вятнадцатый русский век.

А на повехности у нас была эта культивированная безмятеж-ность, какая может вырасти только на свободе и в безопасности, граничащей со скукой. Мы как цветы из оранжереи... Но и этого я не знала, пока не приехала к нему.

 

Знакомство с Россией началось с маршрутки, в которой меня тошнило. Что-то невообразимое было в ней и несочетающееся: плотный прокуренный холод узкого пространства. Возлюбленный держал меня за руки, а я пыталась дышать. Он не подумал.

Когда маршрутка остановилась у дома, возлюбленный вышел первым и подал мне руку. Я шагнула из открытой двери и погрузи-лась ногами в сугроб.

О! какой глубокий сугроб! - вырвалось у меня.

Это не сугроб, - отозвался возлюбленный, - это тротуар.

Да, понимаю. Это тротуар. А почему все дома на одно лицо? Как вы их различаете? Они все одинаковые и плоские, я не знала, что немецкий баухаус добрался сюда и активно прижился...

Где-то на исторической глубине во мне сохранилась эта чувст-вительность, когда кожи нет и все чувствуешь... И архаичный де-вятнадцатый век, и его кодекс чести, чистоты, благородства и непо-колебимой веры в красоту и чистоту человека... Вот почему я «получилась» такой. Я привезла это с собой в Россию. В которой самой этого больше не было... Но, может быть, еще проснется. Может быть, проснется...

 

Возлюбленный сидел передо мной «на той стороне», он был немного сонный. Если он чему-то и научился у меня, так это быть... Быть в скайпе рядом со мной и молчать. Чудесное время и состоя-ние — быть напротив друг друга, чувствовать друг друга и молчать. Даже если молчать...

Возлюбленный. Он был на кухне, в своем прежнем пространстве. Он был по-своему прав, когда сказал не приезжать мне.

 Я бы, конечно, приехала.

Мне нужно было просто сесть в самолет и прилететь к нему.

Хорошо, тогда ты приезжай ко мне.

Почему ты отталкиваешь меня от себя? - спросила тогда возлюб-ленного.

 

Это тоже был незаданный вопрос, и он остался в моих мыслях, не думаю, что возлюбленный знал, почему он делает так, а не ина-че.

Он сидел на своей кухне, все было мне знакомо в ней: там, на той стороне, ничего не менялось годами, в то время как моя жизнь проходила на большой скорости, скорость моей жизни была легкой и стремительной.

Пространство на той стороне было неподвижным. Это когда жизнь остановилась и не двигается ни вперед, ни назад. Это очень удобное состояние: подвешенный в воздухе, не чувствуешь, как жизнь утекает сквозь пальцы... Время-время-время! Я так чувство-вала время и так дорожила им! Но, кажется, в том пространстве не было совсем никакого времени, ведь оно подразумевало движение, изменение, динамику.

Я посмотрела в глаза возлюбленному и внутренние слезы поте-кли у меня, и никто их не заметил и не почувствовал, но я! - вдруг почувствовала с неумолимой ясностью: возлюбленный принадле-жит этому бездвижному, безжизненному пространству и оно, оно может быть, сильнее, чем я, сильнее, чем моя нежность, сильнее, чем мое желание его видеть, чем мои чувства. Оно напоминало осьминога, картинку которого возлюбленный прислал мне.

Этот осьминог опоясывал человека и держал его мертвой хват-кой. Иногда на человека находило желание свободы и он начинал сопротивляться, посопротивлявшись немного, он бросал попытки, потом через время снова сопротивлялся... Хотел ли он по-настоя-щему освободиться?

Почему ты не хочешь стать свободным? - я спросила как-то воз-любленного, но он не заметил вопроса.

Я смотрела в глаза возлюбленного и безвучно и невидимо пла-кала.

Милый, как ты? Как у вас погода?... Ого!

Помнишь, я хотела на каток. Но ведь мы до катка не доехали! Ты не хотел, чтоб мы поехали на каток? Может быть, ты боялся, что я упаду на лед, стукнусь, и снова упаду в обморок? Ой! Я понимаю, что это звучит смешно: если ты уже упал куда-то, ты не можешь еще раз упасть, как если бы была возможность упасть куда-то еще глубже...

Я не стала ему рассказывать, что можно упасть еще глубже... Тогда в Петербурге. Когда я падала-падала-падала...

И после этих реплик не последовало приглашения на русский каток. Я не умею. Нет, не умею: обольщать мужчин, манипулиро-вать ими, использовать их...

Мы молчали. Если меня не так уж хотят пустить в свой мир, то тогда хотя бы побыть рядом в молчании. Когда наступала тишина, я чувствовала его пространство, словно, оно через монитор прони-кало и в мою комнату. И мне хотелось вырвать из него возлюблен-ного...

Я изучала в университете русскую литературу, и девятнадцатый век проснулся во мне. Мне хотелось открыть рот и спросить воз-любленного, читал ли он «Обломова». И этот вопрос был бы так некстати... Да, как многие вещи, что исходили от меня: странные, нерациональные, может быть, эксцентричные...

Там был такой главный герой... Его звали Обломов, говорящая фамилия. Его очень любила Ольга, она называла Обломова «голу-бем», потому что у того была прекрасная чистая душа. Но Ольге пришлось выйти замуж за Штольца, тот был немец... Ей пришлось ... ну, потому что Обломов был болен... Это то, что я называю рус-ской болезнью... А у Штольца не было этой болезни, но у него не было и голубиной души... И, представь, как было больно этой жен-щине. А Обломову, мне кажется, ему не было больно... Но я уже не помню... Я уже не помню... И это не так важно сейчас, может быть, я сейчас все придумала... Да, придумала. Обломов не смог выбрать-ся, но он от этого и не страдал... Когда человека затягивает в такое пространство, он ничего не чувствует, он засыпает, страдают те, кто смотрит на это со стороны.

Это они видели всю «драму», а те, кто в пространстве — им было хорошо и уютно...

 

Мы сидели напротив друг друга и молчали. Я не проронила ни слова во время своего внутреннего монолога. Редкие минуты встре-чи с возлюбленным, когда встреча еще повторится? Мы смотрели друг другу в глаза и молчали.

Немножко грустно, - сказала я возлюбленному на прощание, пе-ред тем, как он нажал на красную трубочку в скайпе.

Отчего? - спросил возлюбленный.

 

Мне трудно это объяснить словами, да, - ответила я, - но возмо-жно когда-нибудь я смогу это описать.

 

Запись тридцать вторая. Маленькая душа

 

          

щебечут листья в лесу

на сквозном ветру

маленькая душа рыдает

 

 

Запись тридцать третья. Еремит

 

В нашем городе наступила весна, повсюду цвели голландские тюльпаны и нарциссы: природа просыпалась. Я продолжала танце-вать, давая себе все большую и строгую нагрузку. Я мало спала и мало ела: спать больше не хотелось, есть — тоже. Я не чувствовала тела, мне кажется, сами чувства исчезли. И телесные потребности исчезли, и чувственность исчезла, и ощущение жизни, и бег време-ни... как будто оно остановилось — время.

 

Я шла с занятий улицами старого города. Был вечер. Фонарь зажегся над крыльцом, осветил старый фасад ничем непримеча-тельного дома. Я остановилась посмотреть на фонарь, он возвра-щал меня в девятнадцатый век. В окне, за стеклом, я увидела белый листок с коротким текстом: в этом доме был салон на первом этаже, и по вечерам за символическую плату любому желающему хозяйка салона могла разложить Таро. И я знала про Таро, конечно, же. И я не была удивлена, что в тот вечер пошла домой именно по этой улице. И мои ноги сами поднялись по ступенькам, и я позвонила в массивную дверь.

 

И событие начало разворачиваться у меня на глазах.

Мне открыли дверь и я вошла в парадную, она была пустой. Несколько дверей было предо мной... и в какую войти мне? Я по-чувствовала запах благовонных палочек, запах доносился скорее слева. Сделала несколько шагов, за левой дверью была тишина, но все же я постучала.

Да-да, войдите, - это был женский голос. Через мгновение я уви-дела женщину, ей принадлежал голос и приглашение войти. Вошла и остановилась. Я разглядывала ее, она — меня. Так мы молчали некоторое время. Была ли я обескуражена или удивлена? - да, несколько.

Мне казалось, сейчас увижу даму цыганистого вида, пухлую, шумную, с браслетами и монистами, и опытную в своем деле... Ни-чего этого не увидела перед собой... Она была среднего возраста, неприметная, сидела за круглым столом, покрытым бардовой бархатной скатертью. Мне вспомнились голландские натюрморты.

Проходите, - сказала она. Видимо, у нее была привычка все де-лать медленно, особенно говорить. Ее внешность не принадлежала девятнадцатому веку, как фонарь, как бардовые скатерти, как пар-кет в этой комнате. Но и современной ее внешность нельзя было назвать. Она смотрела, кажется, на меня, но словно через меня. Я так и не поняла, какого цвета были ее глаза, но почувствовала: у нее ко мне не было симпатии, антипатии не было тоже, лишь про-фессиональный интерес.

Я подошла к столу и она пригласила меня сесть напротив нее, рядом стоял стул.

 

Перед нами лежали Таро, колода, скрытая лицом.

Выберите три карты, - проговорила она.

А мне не нужно задать вопрос? - спросила я.

Нет, необязательно, - проговорила она, - выберите три карты... Одна указывает на прошлое, другая на настоящее, а третья покажет будущее...

Я сидела и молча, не то чтобы призадумалась, но стало томи-тельно на душе. Хотела ли я узнать будущее? - кажется, нет. Все же, я протянула руку и взяла со стола первую карту, я даже не смотрела на них: лишь бы побыстрее выбрать... «Выбрать»? - какой же это был выбор? - вслепую.

Три карты лежали передо мной, и она так же медленно, как вероятно все делала в своей жизни, перевернула их лицом ко мне, одну за другой: Дьявол, Смерть, Повешенный.

Дьявол, Смерть, Повешенный, - проговорила она, глядя мне в глаза, и улыбнулась. - Прошлое, Настоящее и Будущее.

 

Какие ужасные карты, - проговорила я, - мне уже начало казать-ся, что я засыпаю под ее взглядом.

В Таро нет ужасных карт, - возразила она, - Таро отражают фе-номены нашей жизни, а жизнь по замыслу не является ужасной.

Вы хотите сказать, что Смерть — это не ужасно? - спросила я с долей иронии.

Начнем с Дьявола, - предложила она, улыбнувшись. - Что вы видите?

Я не знаю, - ответила ей.

Мне не хотелось разговаривать или думать, а только слушать.

Что мы видим в прошлом, какие ключевые темы? - Искушение, соблазн, обман, зависимость и рабство... - начала она, - эта карта указывает на то, что в прошлом вы вложили в какое-то дело много своих сил, денег, времени... Это мог быть ложный проект или такие же отношения.

 

Это могла быть разрушительная страсть, которая заведомо не имела будущего... Чем вы руководствовались? Что за надежды... Это было ослепление, инстинкты... Это то, что карты нам показывают в прошлом...

 

Я думала, что я достаточно сильная, - отозвалась я.

 

Видите женщину? - она продолжала, - у нее цепь на шее, цепь рикреплена к дереву, на дереве возвышается дьявол... Хорошие новости: возможно, женщина этого не знала, но цепь на шее была достаточно свободная, настолько свободная, что она могла снять ее сама — через голову. Ей казалось только, что она несвободна...

 

У мужчины тоже цепь на шее, - проговорила я, глядя на карту, - он тоже мог бы освободиться, - добавила я.

Да, - отозвалась она равнодушно, - если бы он захотел... А теперь посмотрим, что у нас есть сейчас.

Смерть, - проговорила я с иронией.

И это хорошо, - она сказала и замолчала.

 

Я смотрела на карту и ждала. Женщина в красном держала крас-ную розу и красное солнце закатывалось за горизонт, был конец дня — на карте. Осень, под голыми деревьями лежали такие же кра-сные листья, был листопад. Номер карты был 13... Смерть-смерть-смерть...

 

 

Переход, - проговорила она. - Ключевая тема этой карты — переход. Конец и новое начало... Какая славная карта... Прощание. Дать себе время для размышления, для осознания.

Если я начну размышлять, я сойду с ума, - проговорила я.

У вас сейчас закончился важный период жизни, целая эра по-дошла к концу, эта связь, эти отношения, они... Жизнь хочет обно-вления... Она не хочет разрушения... Вы же не вытянули Башню... Нет-нет, - она продолжала, - это прекрасная карта: признайте лишь, что это нужно и возможно — отпустить... Все для этого гото-во, чтоб вы отпустили и тогда возникнет новое пространство для любви, нежности, новых контактов, для будущего.

Но Будущее — это Повешенный! - возразила я.

До Повешенного еще дойдем, - ответила она спокойно.

Эта карта — вам благословение, - проговорила она с улыбкой. - Добро пожаловать изменениям в вашей жизни. Не запинайтесь о прошлое все время.

При этих словах я улыбнулась, они звучали так просторечно.

Возможно, вы еще не можете спокойно отпустить, и это тяжело — отпускать — когда вложено так много сил и эмоций, но не живите в прошлом и не живите прошлым, и не бегите от него, а просто от-пустите, - продолжала она.

Ее голос убаюкивал. Мне казалось, еще немного, и я усну.

Пока вы не отпустите ненужных вам людей и ненужные вам ве-щи, вы стоите сами у себя на пути, - сказала она дальше. – Отсоеди-нитесь от них... это так легко...

Легко?! - я вскрикнула и тут же устыдилась своей реакции.

Да, легко, - ответила она спокойно, - и даже скажу вам, почему. Потому что эти люди и вещи уже сами созрели отвалиться, уйти из вашей жизни, вам нужно лишь внутренне расслабиться, вдохнуть глубоко и выдохнуть... И вот они уже ушли...

Я закрыла глаза и сделала, как сказала женщина: попыталась глубоко вдохнуть и выдохнуть... тут мне стало ясно, что я не могу глубоко дышать, моя грудная клетка не растягивалась и не прини-мала много воздуха, словно по жизни я дышала в пол объема...

Мне еще нужно научиться дышать, - сказала я, открывая глаза.

Перед вами стоят большие изменения в жизни, - повторила она, - в чем состоит благословение, об этом вы узнаете попозже.

А будущее? - я спросила ее.

Да, будущее, - отозвалась она и посмотрела сквозь меня.

Я опустила взгляд на карту. Молодой человек висел, подвешен-ный к дереву, вниз головой.

Ключевая тема карты: освобождение, спасение, - проговорила она. - Нужно подождать, дистанцироваться, отдохнуть... Вы получи-те возможность увидеть вещи под другим углом зрения. Вот как он сейчас видит, - она кивнула в сторону карты, - посмотрите, он не страдает, он висит и улыбается. Он напоминает посвящаемых, кото-рых подвешивали, чтоб они могли получить дар прорицать.

Она замолчала и некоторое время смотрела перед собой. И в этот момент она не видела меня.

Когда вы дистанцируетесь от ситуации, вы не только увидите ве-щи в новом свете, вы также увидите возможности, - сказала она и добавила: у вас дар, талант... не теряйте себя.

Я занимаюсь, - отозвалась я в ответ.

Да, - она кивнула, - вы очень талантливы, но пока что вы сдава-ли свои силы, они шли не на развитие вашего таланта... А он хочет быть проявленным. Пока же наоборот, ваш талант помогал вам вы-живать в этой ситуации.

Да, - и в этот миг я тяжело вздохнула, и у меня получилось вздо-хнуть.

Не предавайте саму себя, - продолжала она, - не бойтесь отпу-скать, думая, что больше ничего не придет в вашу жизнь. Не бой-тесь изменений. Они стоят большой толпой за вашей дверью и ждут, когда вы им откроете. Это хорошие изменения, - сказала она, выделяя слово «хорошие», - и будет очень много, много радости.

 

Я поняла, что она закончила и мне нужно расплатиться и вста-вать, но не хотелось, с ней было так спокойно и хорошо. И она меня не торопила. Все же, через несколько минут я встала.

Я все поняла, что вы сказали, - и положила купюру на стол.

У двери я обернулась.

Вы знаете, моя любимая карта — Еремит, - проговорила я.

И тут на лице ее промелькнула девчоночья улыбка.

Да! - воскликнула она. - Это то, что вам сейчас поможет!

Благодарю вас. Прощайте, - произнесла я и вышла из комнаты.

 

Не знаю, сколько времени провела я у нее, но на дворе уже стемнело и моросил дождик, а его никак не обещали, прогноз погоды был солнечным и без ветра. Я шла по темным улицам старого города и в голове у меня то и дело возникали ее фразы: соблазн — искушение — обман, - переход и новое начало — новый взгляд на вещи — изменения — талант...

 

И дождик припустил, и у меня не было с собой зонта. Мои волосы быстро намокли, и в туфлях было мокро, и ноги начали замерзать. Дома я первым делом пошла на кухню и согрела чаю.

Наверное, чай мне уже не помог, потому что ночью у меня поднялась температура.

Следующие дни я не ела, а только пила. Губы сохли и потрес-кались. Голову больно было расчесывать, потому я не расчесыва-лась. Каждую ночь я меняла белье, постель моя пропахла потом, лежать на спине было больно, и на боку — правом и левом - больно, - и на животе. И руки ныли, и внутренние органы были тяжелыми и болели, и кожа болела. На меня хлынула откуда-то взявшаяся усталость, захватила меня, прибила к постели на много дней.

 

 

Запись тридцать четвертая. Фантазмы

 

Мне снились в эти ночи сны, а когда утром я открывала глаза, я видела перед глазами картины, видения, иллюзии, фантазмы. Мир казался бесплотным, подвижным и аморфным, и тогда я снова зак-рывала глаза. Я не знала, что мне делать в таком мире, как в таком мире жить.

И это произошло ночью, да-да, именно тот голос во сне, который спросил меня: жизнь или смерть? - он снова явился. Я должна была тогда выбрать.

Нет-нет, я оговорилась. Он спросил меня тогда: жизнь или воз-любленный? И вот, мое желание сбылось, я снова очутилась в этом сне. Но теперь мне не предлагали никакого выбора, и нечего было выбирать. Но теперь я могла задать вопросы существу в маске, оно снова стояло передо мной в некотором отдалении, в полутемноте, было эфемерное, бестелесное, бесполое, лишь маска выделялась и была видна, а в остальном — темнота на сцене, и мы одни.

Знакомая вся та же обстановка.

И я подняла глаза на это существо и спросила: любовь не исце-ляет?

Мне казалось, это самое важное в моей жизни, важный вопрос, важная мысль, тема и мое желание. Во мне так было много нежно-сти и хотелось ею делиться, отдавать. Берите. Берите...

Не взяли.

Было долгое молчание и тишина, и удивительно, что маска дол-го молчала, казалось ведь, она знает все ответы, даже на те вопро-сы, что не были заданы вслух. «Если ты не задашь вопросы, ты не узнаешь ответы», - это была моя собственная поговорка.

Я начала уже думать, маска ничего не скажет. Или мне дали вре-мя, чтобы подумать самой? Что за игры! Я уже была в этой игре и много думала. Я всю жизнь об этом думала — о силе и возможнос-тях любви! Люди думали, что я танцую, но это не так, это была не самая важная тема моей жизни — танец.

Любовь исцеляет, - это маска наконец ответила.

Но у меня не получилось! - это черная дыра во мне начала ожи-вать. Она желала уже выйти из меня, начинались космические по-зывы душевной рвоты. Через минуту мне уже казалось, у меня под-кашиваются ноги и скоро упаду, и я опустилась на колени перед маской. Позывы рвоты усиливались.

Я думала, что я сильнее! - воскликнула я, сгибаясь пополам.

Он не принял твоего исцеления, - ответила маска после долгого молчания.

Это означает для меня, он не принял моей любви, - прошептала я в ответ, можно было уже ничего и не говорить: маска слышала мои мысли.

Потому что это — одно и то же, я несла исцеление в себе, - про-должала я и тут почувствовала, если меня сейчас вырвет, то, может быть, душой.

Я стояла на коленях, все больше нагибаясь над полом, еше нем-ного и щекой его коснусь...

Он не принял, - повторила маска.

Тогда все напрасно, - прошептала я. Позывы рвоты меня души-ли. - Все безнадежно.

Черная дыра была уже готова выйти из меня, с болью, невыно-симой болью...

О, Боже, так хочется любви! - это было последнее, о чем я поду-мала. Черная дыра была готова выплеснуться из меня.

И она вынырнула из меня, словно, черная жижа, из груди, словно и душу мою в этот миг слегка надорвали, словно, она сцеп-лена была с черной дырой, а нужно было прежде расцепить... Словно, её, душу, сдернули с привычного ей места, было больно...

Я лежала на правом боку, поджав под себя ноги, прижав руки к груди. Я старалась глубоко дышать и не уходить в обморок... про-должалось... это продолжалось долго, и дыхание ко мне вернулось. Я медленно приходила в себя.

Шорохи, вокруг меня усиливались шорохи, а про маску я уже забыла. К шорохам прибавился скрип наверху, это медленно и тя-жело начал раскрываться занавес. Софит зажегся наверху, потом другой и третий. Я открыла глаза, но не шелохнулась. Некоторое время я смотрела со сцены в зал. Там, в полутемноте, сидели люди и молча ждали. Была тишина, никаких аплодисментов, лишь тер-пеливое ожидание.

Я поняла, что сейчас буду танцевать.

Я буду танцевать свою историю, которую прожили я и два суще-ства, которых я полюбила. Одно существо — мужчина, другое суще-ство — женщина. И я приняла их в свое сердце. И где-то вдалеке мне почудились звуки скрипки, и звуки приближались ко мне, и я начала медленно подниматься, и тело мое не было больше боль-ным и тяжелым.

В напряженной тишине зала было тепло и уютно. Люди сидели вокруг, но они меня не замечали. И я тоже смотрела на сцену, все мое внимание было там. И на сцене тоже была я — танцующая.

Я смотрела свою историю из партера и исцелялась. Может быть, кто-то из них, сидящих рядом, исцелялся вместе со мной?

 

 

 

 

 

Запись тридцать пятая.

Листопад и одинокий мужчина

 

Утром рано я вышла на улицу. Я не знала, сколько было време-ни и какой день, вероятно, было воскресенье: проезжающие маши-ны были редки, а прохожих и не было вообще. Улица была безлюд-на, я одна шла по тротуару.

Шум проехавшей мимо меня машины был слышным, но смазанным. Гораздо громче была тишина внутри меня, в моей душе. Она была звенящей и солнечной. Солнце всходило, и внутри меня тоже всходило солнце. В голове была пустота и ясность, очень прохладная ясность, как прохладное безразличное ярко-голубое не-бо этим утром.

Тело больше не болело, но было еще слабым и усталым. Голова еще кружилось, но я знала, это преходяще. От этой легкости в голо-ве казалось, я лунатик: не чувствовала еще тела, не чувствовала еще, что иду по земле, но как если бы легкое парение заменяло мне ходьбу.

Воздух был свежим и приятным, он охлаждал мои щеки и шею, они уже устали от жара, хотелось свежести и легких сладких запа-хов природы, а не только все пот и, уставшая выделять жидкость, кожа. И здания казались слишком резко... резко изображенными, словно, я смотрела на них глазами фотографа, который уже обрабо-тал их в фотошопе. А в природе ведь не было резкости и правиль-ности, но творческий хаос...

Я оглядывалась по сторонам, все казалось немного чужим... Или как если бы я покинула город на несколько лет и вот вернулась, и вроде как все узнаю, но не совпадало... Виденное мной не совпада-ло с той картинкой, что осталась в памяти.

Под ногами металось и шуршало. Была весна, и был листопад. Все эти дни дули ветра и мело листьями по тротуарам. Что хотела сказать природа? - листья были зелеными и нежными, они прожи-ли, может быть, один месяц.

Вдруг вдалеке из переулка вынырнула энергичная фигура. Это был мужчина средних лет, он быстрым шагом приближался ко мне, то есть, он шел прямо на меня. Заметно было, как он жестикулиро-вал. С кем-то говорил по телефону? Этим ранним утром? Он приб-лижался.

С кем он разговаривает? - подумала я. У меня рождалось любо-пытство к жизни, к людям.

Кроме нас никого на улице не было. Меж нами осталось три мет-ра. И тут я заметила, он не говорил по телефону. Нет, у него не было никакого телефона! Но он громко говорил и жесты его были резкими, он махал руками, и мне в последний миг пришлось посто-рониться...

Нет-нет, это он совсем не со мной разговаривал и не ко мне обращался. Он меня даже не заметил, моего присутствия, если б я не посторонилась вовремя, он бы на меня налетел: он никого вок-руг не видел. Он смотрел в воздух и кого-то видел в воздухе, кого неспособна была видеть я, и с этим он разговаривал, точнее, спо-рил... И так он прошел мимо меня, и на улице снова стало тихо. Этот сумасшедший, он исчез с улицы так же стремительно, как и появился.

 

Я шла по улице, наступая на листья, они были повсюду, они уже начали скручиваться.

В голове было пусто, в теле — пока легкая усталость. Именно, все вокруг казалось еще немного странным и непривычно чужим, но я знала, что теперь уже привыкну.

Снова был листопад. И я не сошла с ума.

 

 

 Запись последняя. Скалы

 

Об таких мужчин разбиваются женщины, словно о скалы.

(неизвестная древнегреческая поэтесса, анонима)

 

 

Брюссель 2015

 

 

 

 

 

Дополнительная информация