Альберто Моравиа

 

Неудачник[1]

 

 

Невезение меня преследует: видно в день, когда я родился, на небе стояла несчастливая звезда или комета, или какое-нибудь другое, зло приносящее небесное светило.

Помню, познакомился я как-то с механиком, который одно время работал во Франции, а потом вернулся домой. Он тоже жаловался, что ему не везет.

Этот механик с компанией каких-то юнцов проделывали вот что: ночами отправлялись на машине к какому-нибудь магазину, останавливались, прикрепляли цепью к машине железное жалюзи на двери и давали машине ход. Жалюзи срывалось, поднималось кверху, они заходили внутрь и грабили.

Ну вот. У этого механика на груди была вытатуирована гильотина, а внизу её шла надпись по-французски: Pas de chance, что означает Не везет! И когда этот механик двигал грудными мышцами, то казалось, что нож гильотины падает вниз, и он каждый раз в таких случаях говорил, что именно такой будет его судьба – кончить дни на гильотине. Ну, гильотины отведать ему не пришлось, но вот в тюрьму на пять лет он сел.

Что-то вроде этого Не везет!  мог бы вытатуировать на своей груди – или, ещё лучше, на лбу – и я.

Тысячи людей делают то же самое, что делал я, но у них проходит, а у меня – нет. И всё оттого, что я неудачник. Кто-то определённо желает мне зла, а может, вообще весь мир что-то против меня имеет.

Я всегда старался работать честно – не более, конечно, честно, чем другие. В конце концов, все мы от рождения несовершенны, совершенен один только Бог.

Сразу после женитьбы я открыл на деньги жены сапожную мастерскую. Место для неё я выбрал хорошее: квартал, где жили служащие. Они, бедняги, берегли свою обувь, поскольку были служащими и должны были иметь на работе приличный вид, и не могли ходить в рваных или стоптанных туфлях, как это водится у нас, простых людей.

Моя мастерская находилась в самом центре квартала служащих, среди домов-коробок, где этих самых служащих жило уж никак не меньше тысячи.

На той же улице, ровно напротив моей мастерской, была мастерская другого сапожника – полуслепого старика семидесяти лет, который и видеть-то почти уже ничего не видел. В день, когда я открыл мою мастерскую, он – злющий, с глазами как у филина – явился ко мне, чтобы устроить скандал. Жена предупреждала меня, чтобы я остерегался его дурного глаза, я же её совета не послушался. И зря.

Ну вначале всё шло хорошо. Я был хорошим мастером, был молод, симпатичен, работая, постоянно что-то напевал, для каждого из прислуги, кто приносил на починку обувь хозяев, у меня всегда находилось доброе слово или шутка.

Постепенно моя мастерская превратилась в салон для всего квартала, и довольно быстро все клиенты старика-конкурента перешли ко мне. Он злился, бесился, но сделать ничего не мог, тем более, что я, чтобы свалить конкурента, назначал за то же самое более низкую цену.

Конечно, у меня был план. И как только я почувствовал, что клиенты у меня, что называется в руке, я начал приводить мой план в действие. Одному делал подошву из кожи, другому – из имитата. Одному – так, другому – так. Потом, видя, что клиенты мои этого не замечают, осмелел и стал делать всем подошвы из картона. Это был не совсем картон, а синтетический продукт, выпускавшийся во время войны, и, клянусь, он был даже лучше кожи.

Вот так, работая с усердием, всегда вежливый, всегда в хорошем настроении, я начал прилично зарабатывать. Все меня любили – кроме, ясное дело, старика-сапожника. Тогда родился мой первенец, мой первый сын. 

К сожалению, так случилось – может от дождя, может от чего другого – что одна из туфель, на которые я ставил картонную подошву, развалилась. Клиент ко мне с протестом. И как назло, в эти дни вся обувь, которую я починил, стала разваливаться. Вы знаете, как это бывает: один рассказал другому, другой третьему... – и пошло по всему кварталу. Никто уже не хотел ко мне ходить, все клиенты вернулись к старику. Смеялся теперь он, и сквозь витрину его мастерской было видно, как он то постукивал молотком, то тянул дратву.

Я старался объяснить, что это не моя вина, что это оптовик меня так подвёл! – мне не верил никто. В конце концов я нашёл кого-то, кто перенял мою мастерскую, и с вырученными от продажи деньгами в руках покинул квартал, где она была.

Я понял, что настаивать на сапожном деле нет смысла, и решил сменить профессию.

Мальчиком я помогал сантехнику в его работе, так что дело это было мне знакомо. И я надумал открыть лудильную лавку. Здесь я тоже, как и в случае с сапожной мастерской, подошёл к делу рассудительно: выбрал район, где стояли сплошь старые-престарые дома с ветхими от старости трубопроводами и прочей такой же ста-рой сантехникой. Помещение я выбрал на маленькой, сырой от вечной влажности и отсутствия солнца улице – настоящей дыре – между лавкой угольщика и гладильной. Купил нужные инструмен-ты, несколько свинцовых труб, раковин, краны, и дал изготовить вывеску: "Сантехник-Механик. Работаю по домам. Предваритель-ная смета расходов – по просьбе клиента".

Дело сразу пошло хорошо: зима была в тот год очень холодная, со снегом, и во всех этих старых ветхих домах постоянно лопались трубы.

Хороших лудильщиков мало, и когда у кого-то что-то портится – водонагреватель, например, или машина для приготовления кофе, на лудильщика смотрят, как на бога. Вы не представляете, в какой ужас впадают люди, даже богатые, когда у них перестаёт идти вода или затопляет в ванной: звонят по телефону, просят, умоляют, а приходит время платить – платят без лишних слов. Словом, без лудильщика не обойтись, лудильщики держат себя ого! О том, чтобы их обидеть, и думать никто не смеет.

У меня, как я уже сказал, всё пошло хорошо с самого же начала. Лавка была маленькой, тёмной, в витрине – ничего, кроме дюжины кранов, но от заказов не было отбоя, и вскоре я работал целыми днями напролёт. И всё было бы гладко, если бы ровно напротив моей лавки не открыл свою другой лудильщик – молодой, светло-волосый, молчаливый, с головой, казалось всаженной прямо в туловище – шеи у него почти что и не было. Этот тип поставил себе целью отбить у меня моих клиентов, и я быстро понял, что если я не приму меры, он своего добьётся. {e siccome pareva deciso perfino a rimetterci, mi convinsi che se non provvedevo, ci sarebbe riuscito}.

Я обдумал это, и мне пришла в голову идея, как я мог бы не только сохранить моих клиентов, но и сделать так, чтобы я имел ещё больше работы.

Предположим, я должен подлудить {нанести латку на} водяную колонку. Закрутив гайки шведским ключом, я чуть-чуть искривляю трубу, так, чтобы она, уже и так изношенная, разошлась внутри стены. Ночью дом уже залит, клиент зовёт меня, я ломаю стену, меняю трубу – работы порядочно.

В общем, я устраивал так, чтобы какая-нибудь авария наверняка происходила – но не в том месте, которое я прежде чинил. С этой моей системой я выдержал конкуренцию, и дела мои пошли ещё лучше. Тем временем у меня родился второй сын. Я вздохнул: уж в этот раз неудаче меня не достать.

Но никогда не следует трубить победу.

Одна из аварий, которую я устроил, кончилась тем, чего я никак не предполагал. Взорвалась водяная колонка, возник пожар, перекинувшийся на шкаф, а потом и на всю квартиру. На моё несчастье какой-то мальчишка, похоже, страстно увлекающийся механикой, видел меня за работой. О том, что было дальше, не буду рассказывать – от тюрьмы я пролетел на волосок.

И в этот раз я должен был закрыть мою лавку и покинуть квар-тал. Но я был упрям: решил открыть ещё одно дело. Денег у меня осталось немного, и с двумя детьми и третьим на подходе на что-то большое надеяться не приходилось.

Подумав, я открыл на окраине города, рядом со скотобойней, в районе, населённом простым людом, обойную лавку. На этот раз идея была не моя, а моей жены: её отец – мой тесть – был обойщи-ком.

Я купил швейную машину, несколько металлических сеток, пару раскладушек, матрасную материю, шерсть, конский волос. Моя жена, бедняга, несмотря на то, что ждала ребёнка, шила на машине, я делал более трудные работы – чесал шерсть, например.

Квартал был бедный-пребедный, заказы поступали редко.

 

И, как я сказал моей жене, на этот раз нам будет трудно выб-раться из невезения.

Но к весне дела начали поправляться. Даже и бедняки хотят жить в чистоте, и бедные семьи идут на немалые жертвы, чтобы держать дом в порядке. И вот весной женщины из этих бедных домов начали приходить ко мне с просьбой починить или переде-лать матрас. Вы знаете, как это бывает: за месяц до этого – ничего, никакой работы, никто ко мне не приходил, а месяц спустя мне уже рук не хватало, чтобы выполнить все заказы. Ну и, поскольку один я уже не справлялся, пришлось нанять одного парнишку.

Было ему восемнадцать. Темнокожий, с курчавыми волосами, точь в точь похожий на абиссинского негуса. За это сходство его и прозвали Негус. Его обязанностью было ходить по клиентам, брать от них матрасы на починку или переделку и относить им готовые, я же сидел в лавке и работал. Этот самый Негус был для его матери-прачки сущее наказание, она приходила от него в отчаяние. уже отчаялась справиться с его беспутностью. /Его мать, работавшая прачкой, приходила от него в отчаяние/

И вот, в один прекрасный день, когда я его послал оплатить очередной счёт, он ушёл и в лавку не вернулся. Отправился на футбольный матч, потом ещё куда-то – в общем, растратил деньги. В конце концов он пришёл и – хватило же наглости! – стал расска-зывать, что его ограбили, отняли сумку с деньгами. Я ему сказал, что он вор, он мне что-то неподобающе дерзкое ответил, я ему дал пощёчину, а потом схватил его и что есть силы вытолкал из лавки на улицу. И с этого начались все несчастья.

Этот негодяй обошёл всех жителей квартала и рассказал кажд-ому, что какое-то время тому назад я, переделывая пять матрасов, обнаружил в одном из них клопов, и не только оставил их там, но и добавил туда ещё парочку из других матрасов, чтобы в следующий раз мне бы опять принесли эти матрасы на переделку. Так-то это было, конечно, так, но знаете, нужно ведь быть изобретательным, другие-то тоже проявляют изобретательность!

Короче: случилась чуть ли не революция, весь квартал бурлил, женщины осадили мою лавку и хотели меня избить. Дело дошло до полиции. И этот раз был для меня последним. Я продал швейную машину и то немногое, что ещё оставалось в лавке, и ночью, огля-дываясь на каждый шорох, как какой-нибудь вор, ушёл из этого квартала.

И вот теперь скажите: существует ли где-либо больший неудач-ник, чем я? Я хотел работать честно, спокойно, ну только немного, чуть-чуть помогая себе ловкостью – но ведь не больше, чем это делают другие! Словом, хотел стать хорошим работником – и пожалуйста тебе: безработный.

Были бы у меня деньги, открыл бы гостиницу и, подбавляя потихоньку воду в вино, как-нибудь бы выкрутился, нашёлся бы. Денег, однако, нет, и вот мне выпала судьба пойти в официанты.  /пришлось наняться гарсоном/. Но, как известно, кто живёт на зарплату, тот умрёт с голоду.

Нет, я неудачник, и дальше больше того: человек, которого раз и навсегда сглазили. Моя жена сшила мне фигурку святого и я постоянно ношу её в сумке рядом с амулетом и рожками. У входа в дом я приладил подкову со всеми к ней полагаемыми гвоздями. И всё равно: я неудачник, жил неудачником, и умру неудачником.

Хиромант, к которому я как-то пошёл, чтобы узнать, кто же меня сглазил, кто хочет мне зла, как взглянул на мою ладонь, воздел руки к небу и воскликнул: "Ох, что я вижу! Что я вижу!" Меня охватил страх, и я спросил, что же он там увидел. Он ответил: "Сынок, я вижу чёрную-чёрную звезду... тебе желают зла все".

– И что же мне делать?

– Наберись мужества и доверься Богу.

Я запротестовал: "Я всегда был верен моему долгу". А он на это: "Сынок, многие, многие желают тебе зла. Что человеку за польза в том, что он выполняет свой долг, если люди желают ему зла? Единственное, что ему остаётся – это спокойная совесть.

– Мне достаточно той спокойной совести, которая у меня есть, – ответил я. – Всё остальное не имеет для меня значения.

 

 

 

Перевел с итальянского

 Моисей Борода

 

[1] Alberto Moravia. Uomo sfortunato (Racconti romani).

Дополнительная информация