Александр Урусов

 

ДЕНЬ И НОЧЬ ДУРАКА[1]

 

 

Пишу вам, чтобы разъяснить очень важные для меня вещи. Да и вам, думаю, будет интересно их узнать. Вы ведь не знаете, а мне, хоть я и известный автор, очень трудно бывает порой пи-сать. В первую очередь – язык. Я иногда, да что там иногда, очень даже часто сам себя перевожу с какого-то незнакомого мне языка, очень даже часто. Залезешь к себе в голову, смот-ришь и сам удивляешься, какие там залежи и целинные земли! Мне иногда подстрочник нужен, чтобы понять самого себя. Вы вот могли бы мне подстрочник сонетов Петрарки сделать, я бы их перевел заново. Меня многое в чужой классике не устраивает, плохо очень переведено, да и в подлинниках тоже. Вот я задумал Божественную комедию переделать, тоже подстрочник нужен, там ведь все по-другому должно происходить. Ад – он же в нас самих, мы сами в себя по кругам спускаться должны, я имею в виду автора, он спускается и такое видит! Там ведь убийства, на-силие, люди сами себя грызут, гиньоль и живые трупы вокруг, зомби, удивительный сюжет, бестселлер можно сочинить и не один. Но нужен Вергилий в виде подстрочника. Надеюсь, вы мне поможете с подстрочником, вы ведь в Италии, вам легче это сделать.

 И только-то и нужно, что в себя посмотреть. Bсе тайное сразу станет явным.

Как-то я начал сочинять рассказ о некоем своем попутчике или, лучше сказать, спутнике. О личности (безличности) неве-роятно гнусной, липкой, грязной, но вроде бы вообще без внеш-него вида. Существо, материальной фигуры не имеющее, очень неопределенное, но с какого-то момента он постоянно присут-ствует рядом со мной, не отстает ни на шаг. Рассказ от первого лица. Мое бегство, бесконечные, но бесполезные попытки изба-виться от этого навязчивого спутника. Сюжет развивался как-то вяло, отягощен был постоянным сомнением: кто это, что это та-кое? Одушевленное оно, или некая нематериальная неоргани-ческая субстанция? Не является ли он, она, оно частью меня са-мого? Должен ли я испытывать к нему, к ней нежность?

Нежность. Придумал это название для рассказа о почернев-шей от горя старухе, которую уже несколько лет вижу сидящей на лавочке у моего подъезда.

Только-то и нужно, что в себя посмотреть... Вот я, к примеру. Я даже комнату снял напротив окно в окно с моей квартирой, через дорогу. Чтобы за собой наблюдать. Сидишь, наблюдаешь, как ты там за столом с женой разговариваешь. И думаешь, о чем это ты там с ней говоришь? Она вдруг засмеялась, ты тоже дово-льно лыбишься, даже зависть берет, даже ревнуешь чуть-чуть, чем же он ее так развеселил, подлец? Я жену свою часто ревную.

Он, тот, что за мной смотрит, он ведь даже не подозревает, как мне забавно, даже щекотно от того, что он там сидит и смот-рит в мои окна. У нас, например, большая такая кровать – на за-каз сделал, широченная практически трехспальная с полови-ной. Мы с женой оба любим с левой стороны лежать, так что правая остается незанятой. Так мы на ней иногда кого-нибудь из гостей ночевать оставляем, по законам гостеприимства. Бывает же, засиделись допоздна за разговорами, за вином, а там – глядь! – уже и транспорт не ходит, куда человеку в ночь ехать? Ну, и ложимся все вмести в нашу постелищу. Если пара – тогда все нормально. Они там сами своими делами занимаются, а мы с женой тоже им в пандан, ведь за разговорами-то мы часто воз-буждаемся, если не про политику, конечно, – тогда депрессия и никакой охоты нет. А что из окна напротив видно все во всех подробностях, так это нас даже подзадоривает. Мы же этим при свете занимаемся. И окна не завешиваем никогда – чего стыди-ться-то, если это в природе вещей? И от кого нам прятаться, мы же все свои люди, в своей стране живем! Так вот, о ревности. Случилось нам пригласить переночевать одну запозднившуюся после вечерних посиделок пару. С ним я еще как-то, можно сказать шапочно был знаком, хотя и не знал, чем он в жизни занимается, вроде брокер какой-то. Он казался персоной не на-шего круга, немного хамоватый, мужланистый, а девицу, с ним оказавшуюся в нашей постели, я и вообще в первый раз тогда видел. Мужчину звали претенциозным именем Альберт, а де-вицу Майя, что вообще-то ей подходило, поскольку забежав на секунду в ванную, она вошла в спальню голой.

Я смотрю на эту безобразную скабрезную сцену и не верю своим глазам. Они делают это при свете! Хотя, может, рассчи-тывают, что глубокой ночью никто из жителей дома напротив не станет глазеть в их окна. Но он, конечно, прекрасно знает, что я наблюдаю, что я вижу все! И делает это нарочно, назло мне, на-зло самому себе! И вовлекает в эту грязь свою жену, хотя...

По-моему эти двое, Альберт и его девица, как-то сразу реши-ли, что их специально пригласили на некую обычную здесь у нас оргию. Что мы обычно так развлекаемся со своими гостями, приглашая их в свою постель. Голая Майя как-то сразу и до-вольно бесцеремонно полезла между мной и женой на «нашу» половину. Но самое интересное произошло дальше. Моя жена неожиданно, но как-то совершенно естественно (как будто это было обговорено заранее) уступила Майе свое место, и потя-нулась к этому отвратительному Альберту, который тоже уже разделся. Напоследок она обернулось ко мне с какой-то совер-шенно развратной (плотоядной?) улыбкой и как-то хрипло про-шептала: давай, милый, будь свободен, без комплексов...

Все вы помните, разумеется, ту очень холодную осень, когда я впервые ее встретил. Она шла по улице, одетая довольно легко, не по погоде, сознательно (и хитро) оставив открытой полоску живота между чуть приспущенными джинсами и кожаной курт-кой неопределенно-модного фасона. И этот животик с соблаз-нительным пупком (я описал его в одном из рассказов, вы долж-ны помнить, во «Внеклассном чтиве»), который все встречные мужчины и женщины, особенно пожилые, с вожделением одни и с возмущением другие, разглядывали. И она это (про мужчин) прекрасно понимала. Лицо ее, впрочем, не выражал ни малей-шего кокетства, но было и ежу понятно (мужчинам возрастного периода половой активности), что она пристально изучала и взвешивала все эти привлеченные к ее пупку взгляды. Включая мой. И я был единственным в тот момент, кто забежал на деся-ток метров вперед и с наглой отвагой застыл на ее пути, выста-вив перед собой визитку: «писатель, сценарист». И вкрадчиво настойчивым голосом произнес: я сценарист, мы уже месяцы безуспешно ищем девушку такой внешности и такой улыбки... Она в тот момент как раз нелепо приоткрыла рот в испуге, но уже через секунду вернулась лицом к прежнему бесстыдно-не-приступному, но одновременно и удовлетворенному выраже-нию. К вечеру следующего дня, после ужина у Турандот, я уже лежал на ней в моей постели. И она, наконец, закрыла свои бес-стыжие глаза, которыми неотрывно-изучающе смотрела на меня весь вечер.

Я знаю, он следит за мной с той стороны. Все мои окна выхо-дят на улицу, мне негде укрыться от его глаз. К счастью, в убор-ной и ванной нет окон, там я могу расслабиться. Там я пишу то, что хочу скрыть от него, хотя, кто знает!.. Даже в уборной я чув-ствую на себе его ежовый (или колючий? но ежовый лучше!) взгляд, его глаза сверлят меня из зеркала над раковиной. Вы должны это знать, чтобы лучше понять и меня, и тот «под-строчник», который мне нужен, чтобы продолжать творить.

Вот он, я его вижу, глаза мои застилает туман, сквозь слезы вижу: он (я) сидел немного криво, согнувшись над столом, так что в профиль напоминал нахохлившегося и крайне недоволь-ного собой филина, а в анфас – выстаивающегося в бумагу (в клавиатуру) подслеповатого (согбенного) Гоголя, а если смо-треть сзади, то – просто ком серого халата. Время от времени он (я) обмозговывал эти воображаемые картины, и вспомнил фразу Хомякова: «Человеку трудно узнать себя, даже в физическом от-ношении человек без зеркала лица своего не узнает, а умствен-ного зеркала, где отразилась бы его духовная и нравственная физиономия, он еще не выдумал...» Нужно попытаться приду-мать, изобрести, применить к себе (к нему) это умственное зер-кало. Пишу эти строки, скрываясь от его подсматривающего взгляда. Сижу в ванной, но и здесь зеркала.

Я щепка Серебряного века у вас в глазу (не обижайтесь!), я осколок, я должен скрываться, я запираюсь в уборной, я сижу скрючившись на унитазе, я пишу свои тайные дневники, скры-ваю их от всех, как Толстой, от жены и от того, кто постоянно за мной наблюдает с той стороны, я издам их когда-нибудь после смерти, все узнают, каким я был, все будут поражены. Они не знали меня! Я сам не знал себя, я сам поражусь, прочитав свои письмена, мои «Записки из сортира».

Но история литературы не будет благосклонна ко мне, ведь я никогда не лизал ее зад.

Сижу согбенный (слово слишком напыщенное, наверняка вы-брошу, когда буду чистить), - так он (я) подумал, распрямляясь и одновременно наблюдая за своим распрямлением в зеркальной створке.

В похожей на чулан комнатке, что он снял напротив, я вижу, он двоится и троится там, в полутьме. Эти зеркала, они служат контрапунктом к тому, что он в тот момент сочиняет. Желчь, желчь! Я смотрю на него из зеркала: несчастный! Если в фас, в анфас, в профиль есть еще подобие человеческого, то со спины – это просто серый ком халата. Жесть! Я не такой, как он. Вы зна-ете, конечно, что я дружелюбен, общителен, люблю болтать с друзьями. Спорить, горячиться, выпивать. Я жизнерадостен, любвеобилен. Мне не пишется в последние годы, но то, что я написал раньше, обеспечило мне если не славу и деньги, то не-пременное участие во всяких писательских посиделках, в деба-тах (аты-баты!) про литературу, симпозиумах, консилиумах у предсмертного одра романного тела. Вы и представить себе не можете, насколько тот образ, что лепит этот гадкий соглядатай не соразмерен действительности (соглядатай! архаично и вкус-но, вроде читал что-то с этим словом связанное).

Согласен, согласен, подсматривать и шпионить плохо, я знаю, я с детства это знал. Но если ему это во благо? Да, я смот-рю за ним, я его изучаю, я знаю, что он знает об этом, он понял, но объясните мне, почему он не скрывается, почему не занаве-шивает окна, не прячется, не поменял замок на двери, зная, что прихожу, когда они на даче, что роюсь в его бумагах? Читаю его писания!? Я не доношу, я не доносчик, не сексот, но как он мо-жет знать, почему не боится? Я лишь шепчу кому-то, кому-то близкому, высказываю свои сомнения и надеюсь, что шепчу ему, это наш тихий разговор по душам, хочу, чтобы он понял, что на-ши ... не знаю, как сказать – identitas, размножились. Это опас-но! Они уже расплодились до неприличия, какие-то подозри-тельные личности толпятся у нас в голове. С некоторыми уже просто опасно общаться, неужели не понятно?! Там, в нас, ка-кое-то невероятное хороводье, круговорот, переселение тел, ме-темпсихоз душ.

Убийство совершено при нераскрываемых обстоятельствах. Нет ни улик, ни свидетелей, ни протокола осмотра места, ни по-дозреваемых, по-настоящему, нет даже убитого. Но убийство со-вершено, в этом нет никакого сомнения. Cui prodest? Вот в чем вопрос.

Решил писать роман. Я сам решил, никто меня не науськи-вал. Сюжет как бы из реальной жизни, всё как в жизни. Напри-мер, там будут реальные фигуры: политики, депутаты, артисты, писатели, певцы и прочие. Но это, конечно, не они сами, а прос-то на них похожие персонажи. Самого автора (меня), который тоже персонаж этого романа, зовут Роман Романов, тут обыгры-вается фамилия и слово «роман». Всё построено типа на игре: роман – Роман, Путин, но не Путин, а просто один человек, ко-торый неожиданно стал президентом одной страны. Например, России, но это не настоящая Россия, а просто одна такая похо-жая страна. Очень, правда, похожая. Ну, начнем с того, что там все говорят по-русски, а на других языках редко. Тут тоже игра, Россия – русский язык. Хотя это не очень в романе обыгрыва-ется, потому что там многие персонажи просто говорят по-рус-ски, даже не думая об этом. То ли они других языков не знают, то ли им удобнее по-русски изъясняться, да и роман весь тоже написан по-русски, и если бы там герои говорили не по-русски, то автору пришлось бы их переводить, а это было бы сложно, да и зачем? Следовательно, установка на то, что эта такая условная страна с условными жителями, с условном языком, на котором все говорят, видимо для того, чтобы никто другой их не понял. И роман тоже на нем написан, практически шифром, чтобы его как можно меньше народу в мире прочитало. И вот он, то есть я, вернее, некий условный Романов сочиняет себе эти условные со-бытия и происшествия, но они, оказываются, происходят на са-мом деле. Страшные, описанные условным Романовым события, происходят на самом деле. И открываются еще в этом романе невероятно тайные, никому неизвестные вещи, какой-то ком-промат, какие-то сведения выходят наружу, которые никто из жителей не знал и которые кто-то, ну, скажем, условное (услов-ное!) правительство этой условной страны скрывало от на-селения. Кто-то, какие-то неудобные оппозиционеры (условные, условные!) таинственно исчезают, кого-то открыто и, безуслов- но, убивают прямо на улице. А когда, наконец, роман напеча-тали за границей (сначала он ходил в самиздате, его боялись печатать), и он начал потихоньку, через интернет расползаться по этой условной России, то случилось невероятное...

Он совсем обезумел! Куда он лезет, в какое гнусное полити-ческое болото его заносит? Что значит, выбрать место на бар-рикаде? Кто не с нами - тот говно вонючее? Ему совершенно на-плевать на себя, но он и на меня плюет, на мою позицию, на то, что я был и остаюсь вне схватки?

Я постарел от неустанной работы ума, сморщился лоб, посе-рел волосами. Он думает, что я должен умереть, «освободить» (обязательно взять в кавычки!) его, он не знает, что сам он внут-ри себя уже умер. «Люди, наделенные сознанием, из которого истекает омрачение, не могут избавиться от великого недуга рождений и смертей, но сколь же достойны сожаления неведаю-щие блюдения сознания вообще, тонущие в пучинах моря стра-даний рождений и смертей. Когда же они выберутся из него?» Увы! (может цитату набрать курсивом?)

«Он убедился в своем присутствии в зеркале, и как будто сравнил свой вид с только что описанным, опять посмотрел в зеркало, потом, скосив глаз и не меняя позы, осмотрел себя и в том, что висело сбоку, а потом еще в зеркальной створке шкафа, в нем множились отражения и в фас, и в профиль, и со спины» («Похороны пустоты», гл. 3)

Такой сюжет. Или это случилось на самом деле? Ему удалось неизвестно как (нам неизвестно, метод секретный, но много-кратно использованный посвященными), попасть в прошлое. Он хочет там кое-что важное поменять и перестроить тем самым всю свою будущую жизнь. Но попав туда, встречает друзей дет-ства, вечеринка, много народу, они сильно выпивают, ему даже удается соблазнить девушку Катю, в которую был в юности пла-тонически влюблен. Засыпает, ничего кроме этой Кати не сде-лав. Просыпается опять в настоящем, похмельный, и страшно злой на себя. Ищет и находит одного из тех, с которыми пил, но он не помнит о том конкретном эпизоде, именно о той пьянке. Часто ведь встречались, много пили, всякое бывало, а про деву-шку Катю вспомнил, что она в конце восьмидесятых вышла за-муж за иностранца, уехала и позже вроде бы погибла в автомо-бильной катастрофе вместе с мужем и детьми. Сюжет как-то по-грустнел, не знаю, будет ли иметь продолжение в будущем.

Я почти живой классик, но сомнения меня часто одолевают: а вдруг не так слово поставил, запятую не туда, от запятых многое зависит, от абзацев тоже, иногда точка с запятой решающую роль могут сыграть, а точка не в том месте все испортить. В моих трудах сейчас наступил перерыв, я размышляю, я обдумываю новый сюжет. Враги считают, что я замолчал навсегда. Нет. Не доставлю им такой радости. Во мне бурлит новый замысел, ро-ман о кровосмесительной связи Фиеста со своей дочерью Пело-нией. Эпопея. Жесть! Выдуманные мной чудовища, не дают мне спать, терзают мои сны. Во сне я читаю тексты, которые еще не написал, и если вижу небрежно поставленные запятые, если оборот вырывается из ровного течения, если нарушен стиль, я просыпаюсь в горечи. И мучаюсь тем, что не успел исправить, не запомнил, забыл, о чем там речь.

Я думаю, вы уже поняли: человек, который присматривает за мной, он не состоит из 80 процентов воды как все, в нем 90 про-центов желчи, а остальное – дерьмо! Он мне все тычет, что я образованщина, ошибся, мол, во «Внеклассном чтиве», не знал, что «памятник себе воздвиг» – это Гораций. Да знаю я, знал еще в школе, а потом забыл! Ну, Пушкин ведь... Я тоже памятник уже почти, вскоре буду. Но мне тревожно, я уверен, что как-ни-будь ночью он проникнет ко мне и плеснет какой-нибудь гадос-тью на мой светлый образ. Будет мочиться на мой монумент (нет, здесь лучше monumentum) своей вонючей желчью. Но мы еще посмотрим кто кого!

Китайская книга ряда волшебных изменений – читаю с тре-петом, наслаждаясь не столько их китайскими выдумками, сколько своими, которые рождаются во мне при чтении (проду-мать мысль). Думаю вставить в роман, соединить с историей Фи-еста и Пелонии, их кровосмесительные дети рождаются насеко-мыми. Грегор Замза превращается в насекомое. Сколько уже лет энтомологи всего света пытаются определить его род и вид. Может быть разгадка в том, что он – тот самый гнусный таракан, что сидит напротив и из темноты пристально смотрит на меня, не стесняясь своего насекомого вида.

Я ведь не теща ему, не сиделка (нянька-ситтер!), чтобы уго-варивать, например, не залезать в политику, читать Бергсона, но ему, пожалуй, лучше Евангелие, не шляться по потаскухам, а с женой... Да разве я стал бы с такой шлюхой... Господи, прости! Ведь в качестве фундаментальных форм жизни и познания Бергсон особо выделяет интеллект и интуицию, что у него пол-ностью отсутствует. Только низменные инстинкты, тьфу! Он ду-мает, что если из его окон открывается вид на Монмартр, а у ме-ня, из моей съемной за бешеные деньги каморки видна разве что Бирюлево-товарная (или окраина Капотни? выберу позже), то он может думать обо мне, как о каком-то насекомом. Твари ползущей и пресмыкающейся. А я-то может, назло ему, чудище обло, озорно, огромно, с тризевной и Лаей. Немецкая овчарка Кервер я у входа в загробный туннель!

Свет в конце туннеля. А я вот думаю, что логичней по сюжету, если этот свет в туннеле неожиданно погаснет. И все окажутся в кромешной темноте, только слепой продолжает идти, ему все равно, он единственный, кто может вывести всех нас на свет... Неплохо, неплохо! Но, в конце концов, этот путь (путин, опечат-ка, ха-ха!) заведет нас совсем не туда.

Сюжет скрипит несуразностями, все это уже было. Хотя, что я говорю, пустое дело, он не внемлет моим возражениями. Ему нравится все, что он сочиняет. Все худосочно, но с подмигива-нием. А тут еще встреча с некоей подозрительной гадалкой (я не советовал встречаться, предостерегал!). Она ему, посмотрев в карты и зловеще помолчав: да не будет у тебя никакого будуще-го. Тут гадай не гадай, а ничего вообще не будет. Все уже было! Вот и я ему говорю.

Все уже было. Ночь, фонарь за окном, кривая улица, спускаю-щаяся к океану, светящаяся невдалеке вывеска Pharmacie. А он там, напротив, в своей каморке, пристально вглядывается во мрак зеркала, пытаясь там, во мраке, разглядеть себя – меня подлинного, как ему кажется, живого. И видит, очевидно, лишь бесплотную фигуру призрака. Потому что, ха-ха! меня нет! Я ус-кользнул, я – на берегу океана.

Он хочет вывести меня на чистую воду, мерзкий критикан, перфекционист, скучный своим стремлением к совершенству... деструктивист! Ночью налетели химеры, откуда они взялись? Я сейчас в Биаррице, на берегу океана, а они явно из России. Странно, нужно посмотреть в интернете, завтра хозяин отеля должен дать мне код, начну работать.

Труп, предположительно мужчины в согбенной позе за пись-менным столом (конторкой?), одет в серый халат, босиком, под халатом тоже никакой одежды. Да и тела вообще-то по-настоя-щему нет.

Рассказ о тайной жизни Альберта Петрова. Кое-что я к его фигуре добавил, сгладив неприятные моменты. Теперь, после той ночи, он частенько мне звонит. Считает видимо, что мы с ним как бы породнились. И хоть я и решил сделать его героем моего рассказа, но звать к нам в дом воздерживаюсь. Днем он маклер, риэлтер, беспринципный торгаш, циничный пройдоха и т.п., вплоть до подозрений, что заказчик убийства одного своего должника или конкурента. Главное его занятие – фармацевти-ческий дилер. Это он организует псевдомедицинский терроризм по радио. У вас мешки под глазами? дурной запах изо рта? пиг-ментные пятна? сухая кожа? насморк? плохой сон? частые запо-ры? Знаете ли вы, что это симптомы страшного заболевания, вызванного присутствием в вашем организме бактерий, от кото-рых единственное средство – наш замечательный препарат, ко-торый только сегодня, только сейчас вы можете со скидкой зака-зать по телефону. Это Альберт Петров днем. А ночью – он доб-рое привидение, заботливый муж отзывчивой ведьмы по имени Майя, отец двух очаровательных фантомов-близнецов, отлич-ников. Спасает старушек на переходах, журит и усовещает бан-дитов, мягко просит чиновников не требовать взяток с бедных предпринимателей. А с женой у него исключительно целомуд-ренные отношения, что вполне отвечает их общей нематери-альной природе.

Думаю, без привидений наше писательское бытие было бы слишком пресным. Еще один сюжет, кстати. Доблестные бойцы невидимого фронта ведут трудную, жестокую невидимую войну с невидимыми призраками, демонами, духами, спектрами, лярвами и с прочей нечистой потусторонней силой. Методы борьбы точно такие же, как с вредителями, контрой, шпионами, экстремистами-диссидентами. Других методов они не знают. Двойная игра, официально должны делать вид, что всей этой нечисти не существует (время, скажем, еще советское, атеис-тическое, Бога еще нет, а черти разрешены только у Гоголя и Булгакова), но оказалось, что вся эта оккультная колготня ре-ально присутствует в СССР и с ней надо бороться в соответствии с идеологией. Поскольку наладить сотрудничество, привлечь их на свою сторону (как это случилось с НЛО) не удалось, теперь спецслужбе нужно сражаться на два фронта: с диссидентами, предателями и шпионами – открыто, воспевая достижения в отчетах для начальства и рассказывая байки допущенным писа-телям. А секретные подразделения вместе с тщательно подоб-ранными учеными-демоноведами должны вести свою войну тайно, оставаясь неизвестными героями. И гибнут, вернее, ис-чезают или обращаются неизвестно во что – сотнями. Деталь: в момент однажды случившегося контакта, типа разборки, бой-цы с предрассудками из органов, мудрилы эти, пытаются вну-шить представителям нечисти, что их по большому счету, по на-уке, вообще не существует. А те, похихикав скорбным загробным смешком, взяли и превратили мудрил в куриный помет. И про-должали свои публичные шалости-представления просто для того, чтобы показать населению, что они есть и будут. Нужно уточнить в части демонологии, подработать и родится нетленка! (см. также мою повесть «Пассажир НЛО»).

Тело исчезло, и неизвестно было ли вообще тело. Поручик Киже, материального тела не имеющий. Но убийство уже под-тверждено вдруг появившимися неопровержимыми уликами. Есть экспертиза одного психиатра, есть даже признание...

Есть один пишущий, не стоит называть имя, пишет детек-тивы, но заполняет их такой бытовой тягомотиной, в которой все расписано до мелочей: что ели, с кем и куда пошли, какая мебель вокруг, в какие брюки он одет и какие на ней туфельки, и в какой позе заснули, и что за сны снились (снов очень много, особенно почему-то с субботы на воскресенье – как бы пророчес-кие), а на небе облака - перистые, и на деревьях (непременно вя-зы) почки набухают именно клейкие. И для вящей убедитель-ности, там и сям, в тексте указаны год, день, час и даже минуты. Только вот я все ждал, когда же герои этого фотореалиста решат, как бы это поаккуратней сказать, испражниться, и какой у них стул будет с воскресенья на понедельник. Так и не дождался, мо-жет в следующем томе откроет автор эту немаловажную подроб-ность. Всем хорош писатель Потапенко, говорил Чехов, но для того, чтобы стать совсем гениальным, ему нужно изменить жене. Только и всего.

Для примера, вполне рисующего деградацию характера, мож-но взять один только день, даже нет – одну только его часовую прогулку от дома до центра: как только вышел, не меньше деся-ти минут следовал в состоянии сильного возбуждения за девуш-кой, уставившись на ее выпуклую попку, затянутую в лосины push-up, под которыми очевидно (ему очевидно) ничего не бы-ло, преследование закончилось, когда девушка исчезла в толпе покупательниц магазина женского белья; остановился, якобы рассматривая витрину того же магазина, а на самом деле скосил глаза на совсем молоденькую девчушку в очень короткой юбоч-ке, она завязывала шнурок, поставив ногу на цветочную вазу и показывая свои красные трусики; потом раздел взглядом свет-ловолосую женщину по виду тридцати с небольшим лет, сняв с нее последовательно: легкое в с кружевными оборками плать-ице, бюстгалтер и трусики-стринги, но (сноб!) дал отрицатель-ную оценку открывшемуся его воображению телу; потом, даже не раздевая, поверг в дерьмо молодящуюся крашеную блондин-ку явно (ему явно) далеко за сорок; потом ответил призывным подмигиванием на многозначительную (как ему привиделось) улыбку стройной красавицы, улыбка предназначалась, впрочем, идущему ей навстречу молодому человеку спортивного вида, с досады поспешил резко завернуть за угол; потом плотоядным взором облапил..., ну и тому подобное прочее. Все эти безрезуль-татные и мазохистские рассматривания он оправдывает якобы длительным отсутствием у него женщины.

Ну и пусть, пусть он там, напротив, затаился, наблюдая за мной, выслеживая нечто во мне ему отвратительное. Очевидно, его желание опорочить меня, принизить, столкнуть с пути. Ну, пускай он там наблюдает, а я незаметно, пользуясь темнотой, выскользну из дома. Ночь. Только ночью удивительная свобода – ясность и легкость в мыслях необыкновенная, но главное – полная беспринципность и внеморальность поступков и по-буждений, как будто оставил дома мысли, совесть и все то, что обобщенно принято называть душой. А если так, то в конце не-избежна встреча с ней. Не буду называть здесь ее имя, ведь я знаю, что он не только следит за мной, но и каким-то образом читает эти мои записки.

Она быстро шла мне навстречу, потом остановилась (изучает меня что ли, загадку во мне разгадывает?) и вдруг рванулось вперед, размахивая широко раскинутыми руками, несколько не-лепо, как раненая птица, пытающаяся взлететь. Пробежала ми-мо, остановилась в двух шагах, обернулась ко мне и улыбнулась. «Не получилось!» Что? «Взлететь!» И не получится, не надейся, люди не летают, особенно женщины. «Кто тебе сказал, что я женщина?» Ты женщина-ведьма, а я мужчина материально-ду-ховной ориентации. Можешь заглянуть в меня и убедиться. «Шутишь? Я что-то не догоняю». Ладно, не прикидывайся ду-рой, пошли внутрь!

Однажды я пригласил ее посетить мой внутренний мир. «Я хочу проехать по нему на велосипеде». У меня внутри только ве-лотренажер. «Ну, можно и на нем, у тебя ведь там свободного места совсем немного, тесно». И вот мы входим под мои низкие своды, и она торжественно объезжает на велотренажере мой тайный внутренний мир, глубоко упрятанный в каких-то мятых черновиках, как будто состоящий из невнятных пикселей. Мед-ленно, спокойно всматривается, с искренним, видимо, желани-ем понять. «Ну, ты даешь! Не ожидала, а это что такое?» Это сейф с моей бессмертной душой. Но вид его нерезкий, разреши-мость низкая, похож, скорее, на ком серого халата.

Нежность. Название для рассказа, забыл о чем.

Все эти его надуманные, ходульные диалоги напоминают замшелой памяти молодежную прозу 60-ых. Это как бы остро-умие, как бы недоговоренность, это наше узкоклановое понима-ние. Видимо, он читает подборку журнала Юность того вре-мени. Ходит, в тайне от меня, в библиотеку и роется в этой ерун-де. Евангелие, Добротолюбие, Святоотеческие писания читай!

Позвонил Альберт Петров. Завел рассказ о своих дневных подвигах. Как обвел вокруг пальца какого-то лоха, соблазнив обменом с доплатой двушки на две однушки меньшей площади в пятиэтажке под снос. Снос отменили, перенесли на неизвест-ное будущее. У меня надежные источники, все подмазано, могу и тебе помочь. Спасибо, я сейчас в Биаррице, тебе этот разговор влетит в копеечку. Ну, будь! Звонит мне теперь довольно часто, видимо считая, что после той ночи мы как бы породнились. Жалкое бестелесное привидение! Жена мне призналась, что ничего уж такого выдающегося он с ней не показал.

Соглядатай не верит в теорию всемирной закулисы, а меня пытается убедить, что я безнадежный параноидальный шизо-френик, верящий в рептилоидов и тамплиеров. Хотя у меня есть достоверные сведения, и я не раз излагал ему неопровержимые факты. Ну, например, о том, что в уютном ресторанчике на Ман-хэттене собираются раз в полгода человек семь-восемь пожилых скромно одетых людей. У меня есть рассказец в жанре docu-ficti-on о том, как они управляют миром, назначают процентные ставки, цены за баррель, курсы валют, корректируют по своему усмотрению ВВП, выбирают и увольняют президентов.

Может ты и в Иисуса Христа не веришь?

«Я верю в Великого Инквизитора».

Может мне не следует выходить из дома в неудовлетворен-ном, в сексуальном смысле, состоянии? Вчера, как только вышел на улицу, сразу оказался позади девичьей фигуры, где главным был, несомненно, великолепный по форме молоденький зад в черных трикотажных трениках (может в колготках?), туго этот скульптурный шедевр обтягивающих. Он и повиливал как-то совсем не вульгарно, и двигался в такт ее подпрыгивающей по-ходке совершенно естественно, и главное – не имел снаружи ни-каких следов того, что под этими тренировочными колготками есть какие-то там трусы. А на девчушку, довольно бесстыдно по-казывающую свои красные трусики, я обратил внимание совер-шенно равнодушно. Он всё врет! Да, я раздеваю их взглядом, но скорбным взглядом, я скорблю по себе.

Резкое возвращение из прошлого. Первые мгновения от-ходняка, голова именно та, из которой проистекает омрачение, набухшая к тому же чувством вины (Катя?) и раскаянием. В черепе гул и шелест (опадающих нейронов?) Ощущение от-соединения головы от тела. Не могу найти мало-мальски удобного положения, пристроить эту отсоединенную голову, а в ней нарастает уже не простой гул, а тяжелое жужжание, которое переходит в грохот и рев взлетающих на бомбежку бомбовозов (кого бомбят, меня самого? сцену увиденного мной прошлого? серый загробный морок?) Оставил надежду заснуть, пристроил голову как можно лучше между подушек и, оставив ее там успокаиваться, вышел из дома на пустынную ночную улицу. Только там, у фонаря вблизи аптеки проверил в телефоне число и год. Сомнений не стало, я вернулся.

С удовольствием отвечаю на Вашу просьбу. Судя по пре-доставленному мне тексту, могу совершенно определенно и с достаточной дозой научной объективности утверждать, что у пишущего ярко выраженное диссоциативное расстройство иден-тичности. Это довольно редкий синдром заболевания психики, при котором в пациенте как бы одновременно присутствуют несколько различных личностей. Можно предположить, что все эти идентичности имеют различные мотивации, могут иметь ди-аметрально противоположные жизненные установки, даже ми-ровоззрение. В специальной литературе есть несколько опи-саний попыток лечения подобных заболеваний методами психо-анализа (чаще юнгианского толка), но о достижении каких-либо значимых положительных результатов сведений, увы, нет.

Мне так и не удалось узнать, что же установило следствие, но не сомневаюсь, что мне и вам совершенно очевидно: убийство совершил он сам.

 

 

[1]Из цикла «Очерки идиотизма нашего времени» (журнальный вариант)

 

 

Дополнительная информация