Александр Урусов

 

Американские чувства поэта

 

Дмитрий Бобышев. Чувство огромности,,

Стихи. Франкфурт-на-Майне: Литературный европеец, 2017.

 

Стихи из этой книги явились к нам из далекого североамериканского уголка Шомпейн (Урбан), штат Иллинойс, не очень избалованного, думаю, проживающими в нем русскими поэтами, а уж других питомцев из гнезда Анны Ахматовой, кроме Дмитрия Васильевича Бобышева, там точно нет. Книга издана во Франкфурте, но стихи приплыли из заатлантический дали. Именно приплыли, мне кажется, поскольку в них много разообразных вод в самых разных состояниях. Читаем первые строки. «От массивного синего/ до совсем невесомого серого -/все тона затопил переливною зеленью селезня (...) распустил паруса посреди/ неохватного зеркала-сверкала (...) Средиземно раскинулся -/ не океан -/ Мичиган./ А бывает и розово озеро («Полоса озерная»).

Океан Атлантический не кажется сегодня таким уж необъятным – сколько-то часов лёта – и ты уже на американской земле. Не то что океан стихоплетства, которым перенаводнен мир. Очень трудно бывает выловить в нем нечто действительно ценное, но стихи Бобышева, если есть у читателя мало-мальское поэтическое внимание, сразу скажут ему, что это поэзия настоящая. Может поражать, может раздражать частыми семантическими кульбитами, смысловыми перевертышами, корявостью некоторых рифм, но это поэзия. И это тот случай, когда особенно ясно, что в океане поэзии Бобышев это «крепкий подножный утес выпер наружу». Язык поэта гибок в своей нетрадиционности и, думаю, может резать слух почитателям традиционной размеренной лирики, хотя чего уж там, чего только в русском стихосложении не было! По мне, так семантические кульбиты Бобышева хоть и выглядят свежо и тем симпатичны, но вполне в русле уже устоявшейся авангардистской традиции.

Эта книга – собранье глав из различных предыдущих циклов и сборников («Звёзды и полосы», «Жар-куст», «Ода воздухоплаванию»), написанных с начала восьмидесятых до середины первого десятилетия нового века и, как пишет сам поэт, призванных «хотя бы обозначить свой вклад в американскую тему». В чем-то эти тексты авторский путеводитель по дорогам знакомства Бобышева с Америкой: вот он в Нью-Йорке («жри-ка яблоко по черенок, это – жизнь»), вот в Чикаго, вот в Милуоки («милые оки»), вот утвердился в Шомпейне, где началась его профессорская стезя (там родился выдуманный им поэт граф Шампанский), там же его поэзия обретает как бы большее спокойствие, повествовательность, почти сюжетность.

Есть видимо, у каждого стихотворца свой поэтический дом, часто расположенный вдалеке от реального его местожительства, но в этом доме все обустроено в соответствии с законами и правилами, которые поэт себе задал. И мир, в котором живет Бобышев, полон семантических чудес, это не простая фиксация происходящего в окружающем, но стихотворческая реконструкция (хлебниковская-крученовская или, может быть, кэрроловская) этого мира. Поэт может иногда и сам выразить некую сублимированную на него реакцию, а может просто оставить читателя перед его затейливой картинкой. Когда, например, в очень простой почти пушкинской манере опи-сывает свой университетский кампус, его симпатичных обитате-лей: «юнцов, юниц осмысленное стадо», и его «под бобрик стриженный квадрат» (quad). Но все равно это мир принадлежит только ему, Бобышеву, и только его «профессорские очки» видят и получают свою долю наслаждения или неудовольствия. Нельзя здесь же не посетовать, вспомнив вслед за автором, что «в стране, где много лет меня нема, вот так бы... Но куда там!» И, если я внимательно порылся во всех стихотворениях, это одно из очень немногих упоминаний о стране происхождения автора. О ней, изгнавшей в свое время поэта, на большинстве страниц почти нечего. Появляется вдруг упоминание той страны в «Homo ludens», но там лишь горькая ирония по поводу «всей той шизи».

Бобышев в одном интервью: «Находясь в эмиграции, ты как бы не можешь не писать о Петербурге, но начинаешь лучше видеть город как раз тогда, когда перестаешь его видеть». И я искал, где в этой книге, заявленной автором как «американская», где же все-таки будет про Петербург. И нашел единственное, вкравшееся в перечень других городов мира: «полузатопленный загнивший Петербург» и «расстре-лянный фасад с балконом – наша юность». Здесь следует поспорить или согласиться (как кому нравится) с критиком, который говорит о «геополитическом монтаже» эмигрантских писателей. Конечно, сам русский язык так или иначе тянет за собой «русские» воспоминания. Но не думаю, что Бобышев вывез с родины такой уж неподъемный груз, который не дает ему видеть реальный Новый свет. Автор рассказывает нам про Америку, поскольку он в этом сборнике пишущий по-русски поэт американской земли, которую вовсе не застилает ностальгический флер.

«Звезды и полосы»: «Звезды – это мысли Бога/ обо всем, о нас:/ обращенный к нам нестрого,/ но – призор, наказ». «Звезды, Божьи мысли,/ святоточья течь (...) И мою смиряя малость, в душу луч проник,/ чтобы гнулся, не ломаясь,/ мыслящий тростник» («Ноктюрн»).

А возвращаясь к воде, отметим частое ее присутствие в разнообразных видах почти везде – или «моложавое море», или «брызго-визовой подмыв», или залив, или озеро: «В далеком, но моем – средь прерий – Лукоморье». Кто знает, что влечет поэта к воде, но смею предположить (основываясь на одном интервью) присутствие некоей нити, протянувшуюся из его раннего детства, из Мариуполя, и нить эта связывает Азовское море с озером Мичиган. Придумал, потом засомневался, хотел зачеркнуть, но оставлю на свой страх и риск, вдруг угадал?

Дополнительная информация