Екатерина Полянская

 

Опрокинутая бездна Анатолия Аврутина

 

Никогда не была согласна с теми, кто говорит о закате русской традиционной поэзии. В любой момент просто навскидку могла бы назвать не один десяток имён прекрасных современных поэтов из самых разных мест.

Но даже на таком   фоне Анатолий Аврутин, на мой взгляд – ярчайшее и крупнейшее явление, именно – явление в современной поэ-зии и литературе вообще. Поэт традиционный в самом высоком смыс-ле этого слова. Ведь настоящая традиционная литература – это не только и не столько самовыражение, а также вовсе не самозабвенное выворачивание себя наизнанку перед публикой (дескать, гладите – я такой же гадкий, как вы все), но, в первую очередь, –  всегда стремление к бесконечному совершенству, всегда –  движение в сторону вечности и беззаветное служение ей. Да, традиционная поэзия –  это именно самоотречение и стремление поэта выстроить свой (а, стало быть, и читателя) внутренний мир по высочайшим, порою просто недосягаемым ориентирам. И пусть они, практически, недостижимы в обыденной жизни, но без этого стремления автора нет, и не может быть поэзии как таковой.

И всё творчество Анатолия Аврутина являет собой великолепный пример –  именно такой настоящей традиционной литературы:

 

И не понять, зачем душе любезно

Напрасное гудение в крови,

В котором опрокинутая бездна

И трепет, что попробуй, улови.

 

Мало кто задумывается, какой высочайший уровень таланта и мастерства,   какое мужество требуется от поэта сейчас, чтобы писать  о вещах самых простых и сложных одновременно, о понятиях, которые были есть и будут самыми главными для каждого человека – о любви, ненависти, жизни, смерти… О детстве и Родине… Особенно – о любви в её всеобъемлющем значении: к женщине, своему дому, своей земле, о любви как главной человеческой ценности. Анатолий Аврутин обладает этим талантом и мужеством в высочайшей степени. Он умеет написать о самом сокровенном от вполне житейского:

 

Кого я в юности любил –

             тех и доныне вспоминаю.

 

До высочайшего:

 

…И лишь о матери рыдать,

И лишь о Родине молиться.

 

Написать так, чтобы читатель был буквально пронзён этой сокровенной и высокой любовью, ощутив при этом не только боль понимания краткости человеческой жизни и одиночества перед лицом вечности, но и удивительную радость присутствия этой вечности в себе, в своей душе, отозвавшейся высокой поэзии:

 

Я настолько горбат!..

Даже страшно, насколько горбат…

…………………………..

 

А ты живи – не нужен и не признан,

А, впрочем, можешь даже и не жить.

 

Но:

 

…И светает в груди… И душа по-над бренным воздета,

И парит над тобой то ли Родина, то ли печаль.

 

Да, поэзии Анатолия Аврутина присуще трагическое мироощущение. Но это – высокая и именно «оптимистическая» трагедия жизни, в которой:

 

Только грохни ведром –

                                           отзовётся тоска мировая…

 

 И даже ужас у него – не разрушающий личность ужас смертной твари, но …ужас – Отечеству равновеликий

 

 По большому счёту это и есть – божественный, созидающий Ужас творчества. И в каждом, даже очень небольшом по объёму стихотворении,      разворачивается, живёт и дышит своя удивительная, вполне законченная история – многоуровневая и многогранная с зачастую неожиданным житейским и глубоким философским смыслами.

 Именно поэтому стихи Аврутина – такие живые и настоящие – заставляя читателя думать и сопереживать, помогают ему со спокойным мужеством принять временность и печаль своего земного бытия, слабость и уязвимость   плоти и силу духа, огромность и трагическую неразделённость любви к Родине, помогают жить и оставаться человеком в этом сложном, жестоком и прекрасном мире. Ведь в стихах этих всегда присутствует внутренний свет и жар любви, в них есть выход в бесконечность – к свету вечному и жизни всеобъемлющей:

 

Есть два понятья – родина и смерть,

Которые почти неразделимы…

 

или:

 

Когда Отчизне смертников не хватит,

Тогда Отчизна хватится тебя…

 

И вдруг:

 

Но какой горизонт! Но какой горизонт просветлённый!

…………….

 

На большую печаль

                                 мне Отчизна ответит печалью,

На рыданье ответит стократным рыданьем она…

 

Отдельная тема – отношения поэта и времени. Здесь много о чём можно задумываться и рассуждать, скажу только, что Анатолий Аврутин в нескольких поразительно точных штрихах умеет дать портрет целой эпохи:

 

И дружно глазами тоскуя,

Глядели сквозь влажную даль

На ту, что рубаху мужскую

В тугую крутила спираль…

……………………

 

Какая мостовая – а по ней

Какой же чудо-обруч гонит Юрка!

 

И всего-то лишь несколько строчек, но в них – всё, добавить просто нечего, картина создана – зримая, выпуклая, дышащая. Словно бы открыто окно в давно ушедшее время с его воздухом, светом, звуком, с его человеческим горем и радостью.

Время у поэта может измеряться в чём угодно, например, в поездах

 (два поезда тому назад).

Оно может сужаться

 

до расшатанной дверцы,

До – острой, с зазубриной – края.

 

Оно может, качаться, истончаться, через него могут лететь стрелы

( … а во след ей вторая – сквозь время! – стрела полетит), но оно всегда перетекает в вечность, даже если это – «целая вечность утрат», потому что настоящий поэт – действительно, «вечности заложник у времени в плену».

Конечно, поэзия неуловима, а укрощение мощной, но весьма опасной энергии слова мастерством, способность направить её в русло гармонии и преобразовать таким образом, чтобы нечто, звучащее в пишущем, зазвучало и в читающем – великая притягательная тайна.

Она, эта тайна поэзии, бесконечно больше и древнее нас, поэтому вряд ли существует её исчерпывающее определение. У каждого оно – своё. Но если я хотя бы отчасти права, и поэзия – это, всё-таки, энергия рвущейся в бесконечность боли бессмертной человеческой души, запертой в смертном и конечном теле, но энергия, преображённая гармонией, тогда это и есть волшебство, превращающее обычные человеческие слова и строки в нечто неизмеримо большее. Только в его незримом, неосязаемом присутствии всё звучащее в пишущем вдруг начинает звучать и в читающем. Только когда оно, это волшебство есть, человеку становится печально чужой печалью, светло – чужим светом, но   сердце его болит при этом от своей любви, от своей памяти. И вот именно это волшебство в полной мере присуще стихам Анатолия Аврутина, поэзию которого я бы определила для себя как удивительный сплав страстей высочайшего накала и мудрости человека, много повидавшего и испытавшего на своём веку, гражданского мужества и тонкого лиризма. Я определила бы её как пульсацию под безупречной с точки зрения формы оболочкой стиха до предела сжатой энергии боли, причиняемой миром, и в то же время сочувствия этому беспощадному и одновременно хрупкому миру, энергия великой любви – горькой, безнадёжной и бесстрашной.

Поэзия Анатолия Аврутина – и от жизни, и сама – жизнь. Та самая, где в строки переплавлена человеческая судьба. Это – когда вокруг тебя:
     

               Ни души… Но всё вокруг — душа…
     


   Это –  предвечный, необъяснимый с рациональной точки зрения (но ведь поэзия и обращена к иррациональному в человеке, больше – к душе, нежели –  к разуму, к иной стороне разума, если хотите) почти невместимый человеком ужас творчества, о котором сказано ещё в книге Иова.

 Это –  когда ты, вроде бы, вне мира и оттого видишь мир целиком почти со стороны, и, вместе с тем, ты –  настолько внутри мира, что не просто понимаешь его изломанность и боль, но сама линия излома этого мира проходит через тебя:

  

     Мир изломан… Линия излома
          Бьётся синей жилкой на виске.

     
     Всё сказано. Невыносимо просто –  о самом сложном. И так полно, что и добавить больше нечего и незачем.

Дополнительная информация