Александр Урусов

 

Мертвые души 2.0

(окончание)

 

 

  1. Столовая Вечный Уют

 

Генерал вышел наружу и, остановившись в конусе желтого света от уличного фонаря, картинно раскинул руки навстречу Павлу, как бы готовясь к дружеским объятиям со старинным приятелем после долгих лет разлуки. Объятия однако не состоялось, потому что Собакевич руки свои быстро опустил. При этом стало видно, что сейчас его тик придает его лицу вовсе не дружеское выражение. Павлу, который топтался на месте, не зная, как себя вести, выражение генеральского лица и вовсе показалось по-бульдожьи зверским.

– Ладно, чего ты там застыл, испужался что ль? Марья тебя так напугала, что ты весь трясешься?

Павел вовсе не трясся, но чувствовал себя, конечно, как в нескончаемом гриппозном кошмаре. Вот, казалось, жил себе спокойно в приятном европейском комфорте, ну не хватало может быть для полного комфорта иметь чуть больше денег, но ведь всегда можно как-то ужаться, урезать расходы, найти, в конце-концов, богатую вдову... В этой же реальности перед ним, вместо вдовы, стоял, широко улыбаясь недружеским тиком, генерал-майор всего Собакевич.

– Зайдем сюда, тут спокойно можно отдохнуть, – генерал как-то по-особому вкусно чмокнул губами и показал широким жестом себе за спину, – просто покушать в спокойной обстановке в уютном месте.

Вход в уютное заведение, куда им предстояло зайти отдохнуть, представлял собой обычный подъезд жилого дома в приличном районе, отличаясь лишь скромной вывеской, выполненной с стиле логотипа под старину газеты Известия:

 

ВЕЧНЫЙ УЮТ

столовая лечебного питания

Перед входом, правда, в отличие от обычного подъезда стоял охранник, наряженный в красноармейскую плащ-палатку.

– Мы тут часто едим с товарищами, господами средней руки, как говорил классик. Не подумай чего пошлого! Это не буквально, просто нужно быть в серединке, меньше высовываться. Притвориться мертвым лучше, чем оказаться им на самом деле! – тик на лице застыл и перешел в веселую гримасу, но потом опять вернулся в привычное суровое дерганье. – Сюда простых с улицы не пускают, а мы вот раз – и войдем.

В этот момент из двери выскочил человек, по внешнему виду тоже какой-то липовый красноармеец, но с почему-то с аксельбантами на груди и со светящимся какой-то неестественной бледностью лицом. «Еще один зомби», – подумал Павел с тоской. Зомби, распахнув перед гостями дверь, заговорил с почтительным придыханием:

– Извиняюсь, Илья Парамонович, мы сегодня на спецобслуживании, в главном зале отдыхают, компания.

 – Кто такие? Вы что теперь корпоративы пускаете или туристов? – произнес тоном помещика, недовольного своим бурмистром.

– Извиняюсь, не смогли отказать, 28 панфиловцев сверху было приказано пустить. По программе вечноживые армии.

 – Шумят?

– Нет, тихо кушают, пока. А малый зал к вашим услугам.

– Ладно, пойдем в кабинет, там даже уютней.

 – Пожалуйте, Илья Парамонович, милости просим!

Прошли через вестибюль, обустроенный в старинном купеческом стиле, потом через комнату с громоздким чучелом медведя и барной стойкой, откуда вели два входа – один, украшенный торжественной лепниной, в тот зал, где за закрытыми дверьми тихо кушали панфиловцы, а другой – в «малый зал», предназначенный, видимо, для публики избранной. Интерьер этого зала напомнил Павлу виденные в детстве фотографии ленинского кабинета в Кремле. Тот же письменный стол с двумя древними телефонами и лампой с зеленым абажуром, бронзовые фигуры пролетариев в разных позах. По стенам худосочные этажерки, полные фальшивых книжных корешков. Впритык к письменному был приставлен стол для заседаний с красной скатертью, на которой располагались приборы и бокалы. Уселись в массивные кожаные кресла, и сразу же официант в красноармейской гимнастерке, также искусно потертой и искусственно выцветшей, принес меню и две рюмки какой-то настойки, заказанный генералом в качестве аперитива.

– Здесь спокойно можно рассупониться, не скрываясь покушать чего захочешь. Смотрим разблюдовку: щи со слоеным пирожком, ну они здесь не свежие, их тут сберегают, как тот же классик говорил, по нескольку недель, для лохов. Попробуем мозги с горошком или пулярку жареную, ты как, нет? Ну читаем дальше: стерляжья уха с налимами и молоками, расстегай, кулебяка с сомовьим плесом. А может хочешь ломоть осетра? Но не знаю, есть ли сегодня, у них тут вообще-то кухня гоголевская, но иногда бывают нехватки, влияние санкций. А для начала доппель-кюммель выпьем, – тон Собакевича по мере продолжения этой длинной тирады стал совсем почти дружеским. – Тебе ведь нравится?

Но Павел этот дружеский тон не поддержал:

– Как я понимаю, – всеми силами Павел убеждал себя в том, что он что-то еще может понимать, – вы постоянно за мной следите через спутники, через камеры наблюдения, они ведь повсюду у вас натыканы. Как вы узнали, что я с этой Марьей еду?..

– Выдумывай давай, это мозгам дает пищу! Скучно-то как с вами, с живыми, – Собакевич погрустнел, вертя в руке опрожненную рюмку. – Мне за собаками не уследить, а ты тут развел такую конспирологию. В разрез ты тут идешь с нашей политикой, осторожней бы надо. Лучше выпей!

Запас отваги у Павла вроде бы иссяк, он послушно выпил рюмку, и почувствовал возвращение если не прежней отваги, то какого-то унылого безразличия, когда абсолютно нечего противопоставить последовательно гнетущей тебя силе:

– Мне ваша политика не нравится, Михаил... Кстати, почему вас тут Ильей Парамонычем называют, вроде вы мне по-другому представлялись, как Собакевич у Гоголя.

– Да не задумывайся ты, парень, не бери в голову, не имя красит человека, а дело! Что в имени тебе моем? Можешь со мной по-простому, не нравится Михаил, зови Илья. У нас у многих имена от этого классика, мы к нему с уважением, несмотря на проукраинские перекосы. Да и как человека тоже трудно его полюбить за его меланхолию. Ладно, чего тут разглагольствовать, посмотрим разблюдовку. Это значит так, для затравки классиком. Далее смотрим...

Собакевич по-детски веселился, зачитывая текст Гоголя из толстенного меню столовой, и текст этот явно не был перечислением блюд лечебного питания: «На одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол, в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плесом».

Тут этому Собакевичу попалась открывающая раздел «закуски» цитата с его (того Собакевича) словами, и голос сделался торжественным:

– Засим, подошедши к столику, где была закуска, гость и хозяин выпили, как следует, по рюмке водки, закусили, как закусывает вся пространная Россия. Ну, дальше тут про бараний бок с кашей, и что мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа. Это всё выдумали доктора немцы да французы; я бы их перевешал за это!.. Что у них немецкая жидкокостая натура, так они воображают, что и с русским желудком сладят!

Закончив зачитывать свои слова генерал как-то приуныл и задумался.

– От себя добавлю за классика: они же все у них геи, что от них ждать! Но бараньего бока давай-ка заказывать не будем, другие, знаешь, все-таки времена.

И обратился к вытянувшемуся в ожидании официанту-красноармейцу:

– Ну ты, Иван, это, принеси, знаешь, чего-нибудь попросту, не слишком чтоб жирное.

«Да, – подумал Павел, – Гоголь Гоголем, а питание предпочитает здоровое, губа не дура».

Ужин обещал быть скромным, ничего из гоголевского меню официант, привычный уже, видимо, к посещениям Собакевичам и его шуткам, не подал, а принес бефстроганов и салат с помидорами и свежими огурцами. Единственным гурманским излишеством была какая-то коричневая кожура, вроде картофельной, среди которой располагалась горкой черная икра. Но Павел, поковырявшись в тарелке, этого экзотического лакомства есть не стал. Выпили еще по рюмке «доппель-кюммель», который Павлу показался просто темной водкой, довольно, кстати, вкусной. Собакевич зорко присматривал, чтобы Павел выпивал вместе с ним вместе и пил до дна. Алкоголь не брал, а как-то отуплял – голова Павла сделалась туманно ватной. Тем временем тик Собакевича перестал быть пульсирующим и мягко перешел в лукавое подмигивание, а потом и вовсе превратился в какую-то постоянную доброжелательную гримасу. Что ему, впрочем, даже шло - в ней было меньше собачьего, подумалось Павлу. Разговор больше не касался еды.

– Ты мне скажи, что утром сегодня взял в метро у стахановки. Если не скажешь, боишься кары от Веревкина с того света, так мы и сами узнаем, стахановка ведь... ну, не обойдем ее нашим вниманием... Хорошенькая, хочешь, придет к тебе как-нибудь вечерком?

Павел промолчал, он вообще решил говорить как можно меньше, потому что выпив, мог наболтать лишнего, да и не не было у него, по большому счету, слов для разговора с этим очевидно инфернальным существом, хоть и спрятавшимся за гоголевским псевдонимом, однако происхождением явно из секретных подземелий Лубянки. Но и запираться с такими уж точно бесполезно. Вытащит из тебя нужное клещами или более изощренными какими-нибудь приемами.

Павлу показалось, что со стен кабинета вместо портрета Маркса ему постоянно корчит рожи какой-то стилизованный под Ильича раннегоголевский бес. И язык Собакевича слегка развязался.

– Открою тебе тайну, но только ты смотри – ни-ни, никому! Наша политика, слава начальству, к чему стремится? Не то чтобы всех превратить в мертвых, в зомби каких-нибудь, как ты тут давеча изволил высказаться, нет! Это все клевета наших врагов. Хотя и правда, если подумать, в живых-то мало толку, мало, маловато. И они нам нужны такие, знаешь, чтобы не очень живые. Мы в нашу программу... Но ты того, молчок посторонним, а я только тебе раскрою: в нашей программе есть такой «Пункт Чичикова»! Только – молчок! А не то вырвем язык, выколем глаза, утопим в параше и отправим в огород на удобрение! Программа такая...

Генерал ненадолго замолчал, глуповато улыбаясь, так что его тик стал как-то веселей, он явно захмелел, или же очень умело, по нестареющей гебистской выучке замечательно играл роль пьяного. Но речь его действительно была довольно бессвязна.

– Ведь меня всякими этими деликатесами не-е... Мне знаешь что по вкусу? Вот эти вареные картофельные очистки, ну мундир их, с черной икрой – во! Ты сам подумай: станут ли наши, наши новые замечательные мертвые души бузотерить по поводу какой-нибудь лишней дачки, какого-нибудь лишнего, неизвестно как образовавшегося у меня, хмы, миллиончика? Нет! Да ты пей, не стесняйся. А программа что? Программа программой, но нас фьючерсы поджимают. Тебе про них вдова Веревкина хотела сказать, да он не дал, подлец. Она ведь тоже наша, но в тайне от него. А он нам вредит! Контракты почти готовы, по цене уже почти сговорились.

Словоизлияние генерала не лилось из него равномерно, следуя хоть подобию какого-то порядка. Он то пьяно похохатывал, то вдруг серьезнел, делая страшное лицо с выпученными глазами.

– Мне тут докладывают, что на днях с тобой хочет встретится один важный человек, зовут Манилов, он официально по культуре, – так ты ничего с того, что мы с тобой говорили, ему не рассказывай. Ха-ха! Молодая сволочь, опасен как черт – искусственный интеллект! Молчок, молчок!

Генерал вдруг выкатил глаза и весь затрясся будто от страха:

– А если вдруг повезут к самому, – тут генерал-майор понизил голос до почтительной, хотя и пьяной торжественности, так что «самому» прозвучало у него как бы с заглавной буквы, – ты уж там не подведи, на тебя надеемся. Хотя прямо скажу, главный у нас не совсем в курсе, не во всем, то есть. Ой! Что это я!? Молчок! Воды в рот... Свинец в затылок!

Речь его, хоть и бессвязная, открывала Павлу вид на зияющую пропасть, куда этот веселящийся генерал, видимо, готовился его сбросить.

– Молчу-молчу, ты ведь у нас тоже полезный дурачок, случайно к делу пристегнутый. Шучу, шучу, не обижайся! Ладно тебе дуться. Барышня, фи-фи! Барышня к тебе потом придет, развеешься, а теперь я тебе больше ничего не скажу. Вот. Молчок! Проинструктирую тебя, когда момент подойдет, когда повезут тебя куда следует, а сейчас пей!

И Павел выпил полную рюмку, подчиняясь весело подмигивающему Собакевичу.

– И не вздумай просить помощи у Веревкина! Ку-ку!

Густой алкогольный туман расползался по ленинскому кабинету, и в этом тумане лицо генерала то расширялось, обретая сходство с выбритым, но с густыми бакенбардами Марксом, то сужалось до ленинского хитрого прищура с фотографии Наппельбаума на стене.

– Как это, что вы говорите, как это я могу просить у человека, который умер, или которого убили. Кстати, вы?

– Умер, не умер, сейчас это понятия относительные. Похоронили – и ладно, вернее, сожгли и поместили в колумбарий с почетной доской! Ха-ха! Но в гробу, когда сжигали, ведь неизвестно что было. Может, пустота, void, как он сам сказанул. А может и адвокат какой другой. Молчу-молчу. В дальнейшем – молчание, silence, как вы там в загранке выражаетесь!

Задумался и, как бы слегка протрезвев, заговорил чуть более внятно:

– Мы вообще сейчас, перечитывая Гоголя, считаем, что в вечноживых душах гораздо больше толку, ведь хоть и мертвый с виду народ, а свои замечательные качества имеет. Главное в чем? Это народ, который не встает без надобности с колен, как раньше говорили, а стоит себе и послушно выполняет все поставленные перед ним задачи. А какие у него задачи теперь, когда нефть и газ шарахаются ценой туда-сюда и вообще подходят к концу? А пиндосранцы и прочие евроглодиты вздумали от наших природных богатств отказываться. Как будто они электричество из воздуха трением получать умеют и себя дровами будут отапливать!

Из соседнего большого зала раздался вдруг какой-то громкий стук, похожий на автоматную очередь. Собакевич, хоть наверняка привычный к подобным звукам, вздрогнул и замолчал.

В их кабинет вскочил совершенно очумелый «красноармеец» и голосом отчаяния проговорил:

– Извиняюсь, Илья Парамоныч, за шум, но там что-то панфиловцы встрепенулись от выпитого – мы им спирта по сто грамм наркомовского для заключительного тоста подали...

Собакевич, собравшись, выпятил грудь и четко, по-военному, заявил:

– И правильно сделали, пусть ребята оттянутся, это же наши деды, они за нас жизнь отдали. Если бы не они, нас бы не было на свете!

– Да их и не было на свете, – попытался возразить Павел, – это же выдуманный факт, для пропаганды, поднятия боевого духа, я помню, что писали... – в этот момент раздалась еще одна очередь и несколько одиночных винтовочных выстрелов. – Там видимо у вас какая-то разборка, бандиты, кто там на самом деле стреляет?

– Панфиловцы и стреляют. Ну и что ж что не было, они были в легенде, – и еще более серьезно, – не будучи живыми, стали вечноживыми, вот так!

За стеной грохнула оглушительно граната, видимо, противотанковая.

Тут уж и Собакевич не на шутку перепугался:

– Быстро! Уходим черным ходом, – с неподдельной дрожью в голосе прокричал генерал, вскочил, и пригибаясь и видимо чувствуя себя на поле боя, бросился к незаметной двери между двумя книжными этажерками. Бежал петляя, то ли от выпитого, то ли уклоняясь от воображаемых пуль. Павел, тоже пригибаясь, бросился за ним. Их уход прикрывал официант-красноормеец, у которого в руках оказался вдруг ручной пулемет Дягтерева. Из большого зала продолжали оглушительно громыхать очереди и взрывы.

На улице, вернее во внутреннем дворике «столовой», Собакевич, успокоившись и вернувшись в прежнее пьяное расположение, тихо и совсем уже по-доброму указал:

– Ты вон туда в проход давай, а там уж своим ходом до дому. Я тебя в такой, вишь, обстановке неспокойной, подвезти не смогу, убера, что ль, возьми...

 

 

  1. Явления

 

Ночь прошла опять под глухое гудение телевизора, который Павел завалил всеми найденными в доме подушками. Сны последовательно чередовали дергающегося в пляске святого Вита Собакевича, автоматную стрельбу, взрывы и ухмыляющуюся белую харю то ли Петрушки, то ли Селифана. И все это перебивалось изображением уныло гудящего огромного, в полкомнаты компьютера из старинных фильмов о будущем.

Поздним утром он решил выйти, и не для того только, чтобы прикупить какой-нибудь еды, но, скорее, сбежать от бубнящего из-под подушек речитатива о злобных вражеских кознях. И выходя, обратил внимание на распахнутую дверку большого двустворчатого шкафа, а дверка эта раньше точно была закрыта. «Я ее вчера точно закрыл, – подумал с тревогой, – закрыл, потому что вчера вечером увидел там, в зеркале на внутренней стороне, свою пьяную рожу. С отвратительным перепуганным выражением».Теперь это зеркало светилось пустым туманным светом. Настроение было просто пагубным. Мысли о вчерашних безумных событиях гнездились сейчас не в голове, а почему-то в желудке и отзывались оттуда похмельной тошнотой. Он ведь с ранней юности уже понял, что мир сошел с ума, но взрослея слегка примирился с этим неизбежным обстоятельством, успокоился и даже начал постепенно приспосабливаться, иногда вполне удачно мимикрируя под тихого сумасшедшего, а иногда – цинично пользуясь безумством окружающих. Но теперь вокруг образовалось безумие совершенно нового типа, мимикрия под который требовала от него стать как бы чуть-чуть мертвым. И это было внове.

На улице вчерашний мелкий холодный дождик сменился падающей с неба ледяной крупой. Прохожих было совсем немного, мостовая была мокрой и скользкой, оттого шли они как-то зыбко, с опаской переставляя ноги. «Если мертвецы, – пришла нелепая мысль, – то должны массово падать». Но никто не падал, и Павлу было непривычно (после всего увиденного и услышанного вчера) обозревать их в общем-то совершенно живыми, лишь чуть медленными в движениях по причине гололеда. Некоторые даже с живым интересом оглядывали Павла, выскочившего из дома налегке, в одной рубашке, как выходил из дома в Италии в это время года. А сейчас страшно замерз, и не выбирая, купил в ближайшем магазине что-то похожее на спагетти, томатную пасту, растворимый кофе и некий импортозамещенный сыр, на вид довольно похожий на настоящий. На кухне поставил греть воду для растворимого, которого не пробовал уже целую вечность. Налил кипяток в чашку, где образовалась темная, пахнущая чем-то неопределенным жидкость. И в этот момент в дверь позвонили.

Долго думал, прежде чем отрыть, а спросить через закрытую дверь «кто?» тоже почему-то не решился. Но в конце концов открыл. На пороге возникла та самая девушка. Она, как и стахановец в метро, были уже настолько далеки где-то в прошлом – хотя прошел всего один день, – что ее появление связалась у него в голове исключительно со словами генерала «хорошенькая, хочешь, придет к тебе вечерком». Пришла, однако, утром. Прошла внутрь мимо застывшего Павла, и сказала:

– Ты же хотел, чтобы я пришла, – сказала тем же тонким голосом, что и в метро, так же чуть картавя на «р».

На ней была та же офисная одежда, но юбка казалась еще короче.

– А как вы, извините, узнали адрес, и внизу – в подъезде, там код в домофоне...

При этом подумал: «ведь замерзла наверно... а ведь сама же говорила, чтобы я не ходил за ней». Не получив ответа, Павел замолчал как истукан, не зная, чем занять руки; пожалел, что больше не курит, а то бы немедленно зажег сигарету. Молчание затягивалось, слышалось особенно назойливое сейчас бормотание накрытого ватным одеялом и подушками телевизора.

– Я там кофе растворимый заварил, хотите? Вы замерзли наверное.

– Нет, я на машине. Ванная на прежнем месте? Он, вроде, перепланировку тут в квартире сделал.

– А ты, вы бывали разве здесь уже? – мысли и слова путались – вы, ты, но было совершенно ясно, что ему зачем-то нужно знать, бывала ли девушка здесь у Веревкина.

– Я так спрашиваю, вы не подумайте...

– А я и не думаю, – сказав это, девушка начала раздеваться, никак не реагируя на открытый от удивления рот Павла.

– Я возьму тут чистое полотенце.

И она, уже совсем голая, уверенно подошла к шкафу, к той самой его открытой дверце, и во внутреннем зеркале Павел увидел худые плечи, маленькие груди, выбритый лобок.

В тот момент, когда девушка скрылась в коридоре и послышался шум воды в ванной, в комнате появился Веревкин. Появился из того же зеркала, где только что отражалась голая девушка. Появился как-то плоско, вполоборота и в таком ракурсе оставался все время. Лицо, да и вся фигура опять-таки были не совсем в фокусе, хотя и менее, чем на потусторонней даче. И заговорил более звонко, вроде бы подчеркивая этим свое зазеркальное происхождение. Говорил четко, чеканно, но слов его Павел совершенно не понимал. И вдруг сообразил, что может сделать то, чего не мог сделать там, на даче. Он схватил смартфон, выставил его перед собой подобно щиту и нажал на «камера, видео». Веревкин же никак на появление у Павла в руке телефона не реагировал и продолжал повышать голос, нагнетая в свою речь некий осуждающий гнев. И речь, несомненно обличительная, была связана каким-то образом с появлением здесь девушки, так как ему несколько раз ему послышались слова puella, coitus и еще pietas, falsus. Латынь – с помощью отдаленных ученических воспоминаний и итальянских похожестей, решил Павел. Речь продолжалось 2-3 минуты, но потом Веревкин очевидно понял, что говорит на языке, собеседнику непонятном, и перешел, уже более в более спокойном тоне на русский: «Оставь девушку в покое, это может повредить... Видишь же – кое-что изменилось, временные трудности, есть неувязки с планом, тебе не следует пока возникать, затихни и ничего не предпринимай, с тобой встретится мой человек, он должен сказать слова tenebris inferis, это пароль, запомни. Даст тебе инструкцию, а ты отдашь ему (прозвучало что-то неразборчивое, опять латынь?) ... получить, и жди, в нужный момент узнаешь, когда и как тебе исчезнуть отсюда». И тон этих последних слов был совершенно обыденным, как будто «исчезнуть отсюда» – дело настолько пустяковое, как прокатиться на трамвае из Останкино до Италии. Сам он исчез как раз в тот момент, когда в комнату вернулась девушка.

Она держала чуть на отлете мокрое полотенце, тем самым показывая себя всю целиком.

– Не глазей на меня идиотом, выключи телефон и пошли в спальню!

В этот момент окружающее Павла пространство вдруг покачнулось и стало уходить вверх и вбок, и при этом быстро сворачивалось и пряталось в какую-то черную кляксу, появившуюся на потолке. В эту же кляксу исчез и сам Павел.

Когда пришел в себя, он не знал, сколько времени прошло, но казалось, что прошла вечность, может быть, какая-то значительная ее часть. Но по свету в окне было ясно, что день еще продолжается, и это, скорее всего, тот же самый день, когда он вышел в магазин, когда с неба сыпало ледяной крупой, когда пришла девушка. Дальше уже в полном беспорядке: девушка раздевается, Веревкин говорит на латыни и чернота, в которую, очевидно, адвокат утянул его за собой. Теперь, вернувшись из черноты, он обнаружил в себя лежащим на растерзанной постели – голый, потный, крайне усталый и опустошенный. Девушки в спальни не было, но он услышал тот же шум воды из ванной, как в момент, когда появился Веревкин. Все, что последовало за его исчезновением, что происходило потом в спальне, следовало еще восстановить в памяти. Но возвращалось память как-то вяло, неохотно. Телевизор молчал, и это было настолько непривычно, что он вслух проговорил: «телевизор замолчал!».

– А я его выключила, – сказала появившаяся в спальне девушка, теперь завернутая в полотенце.

– Как? Они же здесь не выключаются?

– Карманная глушилка, на Горбушке можно купить за пару тысяч, но надо знать продавца. Могу тебе оставить в подарок, в качестве награды. Ты постарался, не ожидала.

– Спасибо. Как тебя зовут?

Девушка не ответила, бросила полотенце и, выйдя из спальни в большую комнату, начала подбирать с пола свою одежду. Молча оделась. Павел наблюдал ее с кровати через открытую дверь. Ему казалось, что встать он не сможет еще очень долго. Однако, гостья собралась, видимо, уходить, нужно было что-то предпринять. «Что-то очень важное, следует ее о чём-то спросить», – суетливо думал Павел.

– Проводить не думаешь? Мне мама еще в детстве говорила, что все мужчины подлецы, им одного от нас нужно!

– Подожди, я сейчас, – Павел встал и, прикрывшись простыней, подошел, – подожди секундочку. Мне вчера генерал один сказал, что ты на них, якобы, работаешь, правда? А как же Веревкин?

– Я работаю в банке, в очень солидном банке, и еще работаю на себя. А они – пусть говорят! Я сама по себе.

– И мертвой не притворяешься, я вижу.

– Нет, мне можно не притворятся. И не только мне. Тебе только кажется, что здесь все такие, ты посторонний, а это тут на самом деле игра такая. Жестокая, конечно. Кто притворяется, а кто на самом деле уже зомби, тут всякое можно встретить.

– А генерал что? Он во что играет со мной, да и с тобой тоже? И Веревкин причем?

– У каждого своя игра. Есть одна скрытая, глобальная, так сказать, составляющая. Но в общем-то все хотят одного. Денег, как ты наверняка догадываешься. И ты тоже, извини, но мне кажется.

– Это цинично так думать, я возмущен, но пропускаю мимо ушей. Но скажи мне, ведь здесь кроме оболванивания, зомбизации, есть ведь еще какая-то скрытая цель? Я думаю, ты знаешь.

– Есть много целей, но сейчас мне нужно идти, в другой раз.

– Когда? Как мне тебя найти, телефон?

– Я сама тебя найду. Скажи только, генерала как звали?

– Назвался Собакевичем из Гоголя, цитировал его много.

 – Понятно, а кто такой Парвус?

– Это мой никнейм, но на самом деле я не знаю, кто-то другой им пользуется, какие-то козни неизвестно кого!

– Ясненько. Он тебя подставляет, осторожно! Поговорим в следующий раз и в другом месте. А сейчас, извини, я пойду.

Она по-дружески, чуть формально поцеловала его, прижавшись на секунду к павловой простыне, и вышла, открыв замок каким-то подозрительно привычным движением. «Она здесь бывала, – подумал он, когда дверь за ней захлопнулась, – бывала часто, и отношения ее с адвокатом каким-то образом продолжаются до сих пор. А я в их игре в качестве подставной пешки. И Парвус еще, проклятый, к тому же».

Весь этот день, вернее то, что оставалось от этого дня странных явлений, Павел провел в прострации, в состоянии мыслительного расслабления. Правда в какой-то момент он решил сосредоточиться, вспомнить все по порядку. Навести порядок в мыслях, по возможности. Больше всего хотелось думать о девушке, мысли о Веревкине решил отложить на потом. Вспоминал, что она говорила короткими фразами, что ее лицо не меняло отстраненного слегка выражения даже в постели, хотя телом она была очень податлива и активна. И вообще сейчас ему казалось, вернее хотелось думать, что все между ними происходило естественно, что ее чувственность (на ум лезли слова из дремучих лесов сентиментализма) была естественной. Он решил, что ее зовут Аделаида, Ада. Ей подходит что-то набоковское, хотя она далеко не нимфетка, барышне наверное около тридцати: опыт, раскованность – но выглядит очень молодо, и тело... О теле особенно хотелось думать. И тогда вспомнил про телефон. Там на видео, кроме Веревкина, должна быть она, коротко, но должна присутствовать – и голая. Пока не приказала выключить.

Включил «видео», «просмотр»: по экрану заклубился какой-то серый дым, никакого Веревкина там не было, его латыни тоже. Но совершенно отчетливо, как бы совсем не из-под подушек, звучали голоса из телевизора:

«Наташка, подумай, ведь Петр Васильевич со всей душевной силой борется за то, чтобы наша культура была нравственной. Главное – это нравственность в средствах массовой информации. Теперь закон запрещает ругаться матом с подмостков сцены, с экранов и ограничивает распространение литературы, неприемлемой для детей и взрослых. И взрослых тоже? Конечно! А правда ли, Петр, что именно ты это говорил вчера на заседании нашего партактива, а также на инициативной группе по выдвижению Поживого? Да, Наташка, именно я говорил, я хотел бы, чтобы все члены партии до конца, до конца жизни это понимали и помнили. И после конца тоже, потому что патриоты! Слышишь, Аркадий, чьи-то шаги. Это шаги истории, Наташка! А ведь я любила тебя, Аркадий, любила всем сердцем, любила так, как любят только наших прославленных воинов-патриотов, положивших жизнь во славу родины, во славу смерти за родину, смертию смерть поправ! Понимаешь ли ты это, ответь мне, Аркадий...»

Павел не дослушал, ответит ли Аркадий, промотал курсором на конец, но ни самой девушки, ни ее слов «не глазей на меня идиотом» на видео не оказалось.

 

Я должен объясниться. И довести до сведения компетентных органов крайне важные сведения, касающиеся возможно безопасности государства. Но прежде хотел бы сказать несколько слов о себе. Я всегда желал лишь спокойствия в жизни. Жить как все никаких треволнений, нервных срывов, стрессов. Хотелось спокойной, по возможности обеспеченной жизни. Не могу, к сожалению, добавить: иметь семью, заботиться о детях, помогать престарелым родителям. У меня нет семьи, нет жены и детей, нет престарелых родителей. И в той ситуации, в которой я оказался, подобной жизни у меня не будет уже никогда. Я лишен самых простых радостей. И к тому же с недавних пор мое существование – сплошное нескончаемое безумие. Как будто я попал в зависимость неизвестно каких враждебных мне сил. Я оказался объектом, на которого направлено действие ужасного излучения, за мной наблюдают, я стараюсь скрыться, убегаю, но потом догадываюсь, что как во сне – бегу, не двигаясь с места. И все время оказываюсь в трагических ситуациях, которые по чьей-то злой воле заставляют меня совершать поступки, идущие вразрез с моими убеждениями. Я могу сказать теперь, кто был той силой, что заставляла меня совершать эти поступки. Это генерал-майор Сугробов, теперь отстраненный от работы и, кажется, скоропостижно скончавшийся. Это он отправил меня в страну мертвых, это он заставил вступить в контакт с якобы покойным адвокатом Веревкиным, в сомнительные операции которого я совершенно не хотел быть замешан. Это он наделил меня личиной слабовольного и корыстного человека, убежденного противника стабильности и того положительного порядка вещей, суверенно установившегося в нашей стране. Паранойя, мания преследования и одновременно непомерное самомнение и полная утеря нравственных принципов нашей жизни и смерти – весь этот букет получил и я, вынужденно став его двойником. Его зовут Павел, но, как это ни странно, у него нет фамилии и нет даже отчества, он поистине безродный отщепенец. И именно вместе с этим типом (как бы в одной оболочке) генерал, введенный в заблуждение Веревкиным, решил отправить меня на тот свет к Веревкину (если кто знает немецкий, ТОТ надо произносить TOD). Теперь, с уходом Сугробова, могу подробно изложить весь, бывший ранее секретным, механизм попадания. Считается, что он многократно описан в литературе (Вергилий и др.) и потому является «секретом Полишинеля»; на самом же деле все оказалось совершенно иначе. Но о том, что было на самом деле позже. По инструкции мы, поскольку уже находились в Италии, должны были приехать в город Неаполь. Он достаточно всем известен и, несмотря на некоторые пейзажные красоты, не зря уже с древнейших времен пользуется дурной славой – именно по причине своего расположения вблизи от того инфернального места, через которое и нам нужно было проследовать. По той же инструкции мы должны были провести в этом городе несколько дней, дожидаясь благоприятного расположения светил (так именно, ха-ха! было сказано). Не буду останавливаться на подробностях пребывания в Неаполе, но приведу один только «совет» адвоката, в качестве иллюстрации его иезуитского характера. Находясь в городе, советовал он, непременно посетите капеллу Соммариа в Кастель Капуано и посмотрите фреску XVI века «Харон перевозит души грешников» художника Педро де Рубиалеса, ученика Джорджо Вазари (всеми этими неизвестными именами он явно хотел нас подавить и подчинить себе). Мы увидели жуткую картину средневековых страстей, что тоже должно было послужить указанной цели, а также он, очевидно, решил разыграть с нами обычную свою издевательскую шутку. Потому что в действительности все оказалось совсем не так, как на фреске...

(Парвус, Москва, ноябрь)

 

Ничего не нужно делать, ничего. Есть, спать, держать молчащим телевизор, благо есть оставленный «Аделаидой» глушитель, наслаждаться тишиной и покоем. И ждать, как приказало привидение Веревкина. В такой ситуации ничего другого не остается, места инициативе тут нет. Главное, не психовать, зарыться, отлежаться, а если лежать надоест, выйти на улицу, погулять по окрестностям, которых ведь совсем не знаешь в этой части Москвы. Где-то недалеко должна быть симпатичная набережная Яузы и какой-то парк. Пойти туда, побегать трусцой, снять стресс.

Наступил вечер. Не зажигая света, в полутьме, при свете фонарей с улицы приготовил ужин – спагетти с томатной пастой, сыр, откупорил найденную бутылку красного сухого, выпил. Чилийское, слегка кисловатое, неизвестно сколько оно тут стояло. Когда на самом деле умер Веревкин? Это было его привидение, или это одно из следствий тяжелого психического расстройства? Оно налицо – галлюцинации, навязчивые идеи, надо честно признаться, это поможет облегчить участь. Но если они – лишь привидения (но девушка ведь была вполне осязаемой!) – как он, Павел, здесь оказался и зачем? Попал в какую-то непонятную игру зашифрованного толка. Что делать и кто виноват?

Попробовал через смартфон выйти в интернет, посмотреть почту – может там опять будет письмо Веревкина, и все разъяснится, но интернет не врубался, киберпространство глухо молчало. Как сказал Собакевич: silence! Он-то, видимо, и вырубил. Остаются книги, как в доисторическую эпоху. Кстати, Павел еще утром заметил на книжной полке старинное издание «Мертвых душ». Есть что читать! Никуда не выходить, целыми днями читать великую поэму, столь любимую генералом Собакевичем. Может там найдется разгадка.

«Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая узкая доро-жка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, дупли-стый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись Бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте». С некото-рым трудом дочитав до конца этот длинный период, Павел заснул очень спокойным сном и спал без сновидений.

Ранним утром следующего дня он проснулся уже совсем в другом, почти просветленном расположении духа. Порылся в шкафу среди вещей адвоката, нашел там найковский тренировочный костюм удачно подходящего ему размера, достал из своего чемодана кроссовки, оделся и полный здо-рового спортивного энтузиазма выбежал на улицу. Раннее, еще совсем темное утро на набережной Яузы охватило его сырым ноябрьским холодом. Вблизи можно было рассмот-реть бывшую когда-то водной гладью поверхность Яузы. Теперь, в туманном сумраке, она представляла зрелище фантастическое – бывшая гладь полностью была покрыта колыхающимся слоем мусора. Пакеты, коробки, пластиковые бутылки – похоже на ландшафтное произведение художника поп-концептуалиста, обличителя глобального загрязнения. Здесь произведение было представлено во всей красе, картинно подсвеченное редкими уличными фонарями, и именно в ландшафте, еще сумеречном в это раннее ноябрь-ское утро. Бывшая река слегка пованивала, и Павел решил уклониться в сторону парка. Прохожих здесь в этот ранний час не было, или они успешно скрывались в темноте. И тут услышал:

– Павел! Ты что ли, Пашка? – крикнула из темноты какая-то еле различимая фигура.

Глубокая осень, раннее утро, темно почти совсем как ночью, и прохожие, если и появляются где-то в отдалении, то сразу же исчезают бесследно в утренней тьме. И вдруг тебя окликают по имени, и происходит неправдоподобная каза-лось бы встреча двух старых знакомых, поскольку первый лишь совсем недавно приехал издалека после многих лет отсутствия, а другой – всего лишь один из двенадцати миллионов жителей, населяющих этот ноябрьский город. Такая встреча может родиться в голове не очень изобретательного сочинителя, однако же она случилась на самом деле, невдалеке от Золоторожской, предположим, набережной Яузы, в ноябре того года, когда происходили описываемые в этой повести события.

 

Полный вариант вы можете прочитать в бумажной версии журнала

 

 

Дополнительная информация