Владимир Батшев

 

20 лет журналу «Литературный европеец» и русская зарубежная литература сегодня

 Выступление на встрече русских зарубежных писателей в Ганновере

 13 мая 2018

 

Проф Н.Е.Андреев когда-то дал точное определение нашей литературы: ««За­рубежная русская литература естественно включает в себя все то, что претендует быть литературой и что появляется на русском языке вне границ страны. Эта зару­бежная литература проникнута пафосом авторской свободы, ибо независимость ав­торского мнения н выбора любой формы при его воплощении в слове есть сущность литературных произведений за рубежом».

 

Нас здесь меньше, чем на встрече 2008 года. Это не мудрено – четверых с той фотографии уже нет на белом свете, кто-то ушел от нас, а значит, из литературы.

Просто многие не смогли приехать. Хотел приехать и не смог наш старейшина, которому мы недавно отметили 95летие, и чью книгу выпустили – Раздольский. Не смогли  - из-за болезней – Порудоминский, Пруслин, Кисель.

Нас меньше сегодня, но это не значит, что нас стало меньше.

Трудно писать о событии, которое для всех нас является особой вехой, реальным осуществленным фактом, юбилеем – 20 лет назад вышел первый номер нашего журнала «Литературный европеец». А сегодня уже 243 номера – многолетний труд авторов из всех уголков Европы и Америки (и даже России). Доказательство, что журнал имеет успех, и его читают. Журнал, объединивший на своих страницах знаменитых писателей и тех, кто только делает первые шаги в литературе.

«Литературный европеец» – свободное издание, независимое ни от каких официальных структур, которым мы пытались, но безуспешно, объяснить миссию, возложенную на журнал, о его необходимости для всех нас.

Но, может это и лучше, что немецкие «инстанции» нас не восприняли, посчитав, что для интеграции мы не годимся? Мы сохранили свою независимость. Независимость от всех, кроме подписчиков.

 

Казалось, что начиналось все просто. Желание иметь литературный  журнал возрастало с каждым днем, наперекор растущим, как грибы, во многих уголках Германии таблоидам, рекламным листкам, дайджестам и псевдолитературным журналам.

После публикации в феврале 1998 в газете «Контакт» информации о создании Союза русских писателей в Германии и грядущем журнале, пришли первые письма и телефонные звонки – появились первые авторы – Игорь Гергенрёдер и Николай Дубовицкий…

Вскоре в журнал позвонил и написал о нем статью в «Ост-Европе» знаменитый немецкий славист – Царство ему небесное – Вольфганг Казак, который на многие годы стал другом и критиком журнала. Потом таким же критиком стал и бывший редактор журнала «Грани» – одного из лучших журналов эмиграции 40-80х годов прошлого века – Евгений Романович Романов.

Судьба «Литературного европейца» похожа на судьбу журналов, выходивших когда-то в Европе, и в то же время стала судьбой фантастической, как сказал когда-то редактор дружеского журнала «Время и мы» Виктор Перельман – «судьбой из театра абсурда судеб».

Всем нам, делающим журнал, хотелось встречаться с нашими авторами и говорить, говорить о том, что можно сделать для журнала. Эти встречи проходили в Германии, Австрии, Чехии и во Франции.

С каждым днем расширялся круга авторов, со страниц журнала стали слышаться все новые и новые голоса – Маргарита Кучукова, Василий Бетаки, Кира Сапгир, Борис Носик, из Франции. Лариса Ковалева и Джин Вронская – из Великобритании, Левицкий и из Чехии, Евсей Цейтлин, Юрий Дружников, Семен ИцковичСША.

Сегодня журнал читают и в Европе, и в Америке, и даже в России.И вот удивительные встречи. На одной из презентаций в Париже к нам подошла заведующая отделом эмигрантский литературы Российской Государственной библиотеки – бывшей «ленинки», и поблагодарила нашу редакцию за комплект «Литературного европейца». Она рассказала, что журнал пользуется большим спросом и вызывает интерес у многих читателей библиотеки.

Не хотелось, чтобы то, о чем я пишу, выглядело идиллически.

Мы живем нормальной литературной жизнью, которая имеет свою правду – правду людей, живущих в разных странах, много сделавших в своей жизни, но, увы, не всегда расставшихся с комплексами, которые лихорадят нашу литературу здесь, на Западе.

Как порой бывает трудно принять решение, кого печатать, а кого не печатать, что будет в журнале главным, а что второстепенным, какой автор нужен журналу, а какой нет, – естественный и гармонический баланс плюсов и минусов, которые являются жизнью журнала, моей и вашей, дорогие авторы и читатели, жизнью.

Каждый вышедший номер «Литературного европейца» – это страницы, включающие факты нашей жизни, документы истории, литературы, публикации, имена.

Сегодня этих номеров – 243. Это итог нашей общей работы. Это наш общий праздник.

Я не назвал имена тех, кто бескорыстно служит делу русской литературы в нашем журнале, делу огромной важности, их много. Но нельзя не вспомнить тех, кто начинал со мной журнал – Галину  Чистякову (которая вычитала все 243 номера журнала) Беллу Йордан, Владимира Брюханова, Юрия Диденко, Серафиму Бронштейн, Виталия Скуратовского.

А наши старейшие авторы – Виталий Раздольский, Галина Кисель, Семен Ицкович, Владимир Порудоминский, Леонид Борич, Григорий Пруслин, Михаил Румер-Зараев, Роберт Лейнонен…

А как не назвать нашего старейшего (по возрасту) подписчика Семена Михайловича Уринова из Штутгарта?

Он узнал о журнале из московской «Литературной газеты». Позвонил в Москву, нашел автора статьи, выпытал мой телефон. И несколько лет каждый месяц получал журнал.

И пусть злобные выкормыши советских литературных консультаций шипят: «У вас в авторах одни старики!» Пусть шипят, старый конь борозды не портит, а делает ее глубже.

Я уже не говорю об авторах – нашей гвардии, тех, кто пришел в журнал, отягощенный советскими книгами и регалиями, но и тех, кто только в эмиграции серьезно стал заниматься творчеством.

Берта Фраш, которая стала обозревателем литературы, издающейся на всех континентах, и ее сын – наш веб-мастер и автор Интернет-версии журналов ЛЕв и «Мосты» Мартин Фраш; покойный Генрих Кац, который организовал «Клуб друзей «Литературного европейца» в Кельне; Михаил Румер – единственный, кто-регулярно освещает путь журнала на страницах берлинских газет.

Не могу я всех перечислить, потому что придется перечислять ВСЕХ.

Простите. Всем вам – хвала и слава, друзья мои и коллеги.

Нельзя не вспомнить тех, кто ушел от нас туда, откуда нет возврата – Револьт Банчуков, Игорь Гуревич, Юрий Дружников, Андрей Кучаев, Генрих Кац, Василий Бетаки, Вадим Нечаев, Муза Извекова, Борис Носик, Александр Зимин – всех не перечислишь. Мир праху.

Спасибо!

О нашем журнале сегодня пишут не только в Германии, но и в других странах, и это отрадно. Оттуда приходят  к нам новые авторы и подписчики.

Хотелось, чтобы авторы журнала рассказывали о своих  литературных работах, публикуемых в ЛЕ, о своих коллегах-авторах и в других изданиях, выходящих в Германии, организовывали встречи в культурных центрах.  

Ведь мы вместе делали и делаем большое нужное дело – сохранение русского языка и литературы в изгнании. Это не только публикации в журнале, но и книги, и авторские издания. Этим нужно гордиться, об этом нужно говорить.

За 20 лет в журнале опубликованы произведения около 400 авторов. Не все из них были  профессио­нальными авторами в бывшем СССР. Но многие из них стали опорой журнала. Как и те талантливые люди, что смогли себя реализо­вать только в эмиграции.

Большинство из них являются постоянными сотрудниками «Литературного Европейца».

Мы понимаем и тех, кто ушел из журнала. Не для всех людей творчество является главным в жизни. У каждого своя дорога в эмиграции.

Перечитывая публикации в журнале многих из них, хочется думать, что это не так.

Жаль, что  та­лантливые люди  пишут мало.

Писать вообще трудно. Обидно, когда писатель ничего не может делать, кроме того, как писать свои литературные произведения.

А не стоять у станка в придачу и или работать в конторе.

Но  и я принадлежу именно к  таким писателям.

 

Не могу не обратить внимание на необходимость более тщательной работы над произведениями, предлагаемыми для публикации. Очень часто редактору, корректору, тех­реду приходится переписывать за авторов куски, фрагменты, а подчас и целые страницы. Ут­верждение, что «самое первое – самое лучшее» - ошибочно. Произведение должно отле­жаться, быть отточенным, я же часто достаю из конверта рассказ, стихи и др. еще «дымящимися от дрюкера» (принтера, если по-ихнему). А автор уже и телефон надрывает: «Когда на­печатаете?»

– Не напечатаю, пока не пере­пишите.

Редакционный портфель, к счастью, полон. В нем  дос­таточно  авторских работ. Но заполнен не означает, что только отличными произведениями.

Редактору же хочется только отличных произведений, а не  просто хороших.

И потому, когда появляется отличное произведение неизвестного автора, то оно просится на страницы в первую очередь.

Хочется сказать: любите свой труд, доведите его до совершенства.

«Землю попашет, попишет стихи» – это сказка для простаков. Если ты пишешь и не можешь не писать, то отдай этому душу. Либо пиши для своих близких, а не для публикаций.

И, пожалуйста, дорогие коллеги, не забывайте, что “Литературный европеец” не журнал доброго (или злого) дяди Батшева.

Он – ваш журнал.

 

 

2

 

Я хочу процитировать Шкловского.

«Гамбургский счет — чрезвычайно важное понятие.

Все борцы, когда борются, жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера.

Раз в году в гамбургском трактире собираются борцы. Они борются при закрытых дверях и завешенных окнах. Долго, некрасиво и тяжело. Здесь устанавливаются истинные классы борцов, — чтобы не исхалтуриться.

Гамбургский счет необходим в литературе. (...)»

 

3

 

Теперь некоторые общие мировоззренческие соображения

По мнению Г. Струве, период наиболее ожесточенных споров о зарубежной литературе, «о самом ее бытии и смысле, сомнений в возможности и нужности се существования» совпал с периодом се расцвета».

Спор этот растянулся на 100 лет. Предметом его были:

 а) возможность существования литературы в изгнании, в отрыве от русских тем, русской почвы и живого (развивающегося в повседневности) русского языка;

 б) возможность появления в «без­воздушном пространстве» эмиграции литературной смены. По сути дела, речь шла о природе художественного творчества и о законах художественной (литературной) эволюции.

За 100 лет история доказала, что эти споры – глупость.,

И литература существует уже 100 лет в эмиграции, и смена литературная есть.

А кто думает о русских темах?

Без российских (а не русских) тем не могут существовать писатели типа Калинина, Пруслина, Порудоминского.

Остальные находят достаточно тем в окружающем их мире.

Столкновение русского языка с чужим - в эмиграции – порождает более внимательный и более придирчивый взгляд на собственное творчество.

В России писатель живет в плену собственного языка. В эмиграции перед ним языковый мир, из которого он черпает свежую воду нового для  своего творчества. Жаль тех, кто этого не понимает, не видит, не делает. Это не значит вставлять между делом или по делу иностранные слова на латинице в кириллическую вязь собственного слово извержения.

 

 Химически чистой литературы нет – на нее влияют и происходящие события – как в жизни самого автора, так и в жизни страны проживания. А для многих и события в метрополии (для тех, кто живет российским ТВ и тамошним интернетом).

Писатели старшего поколения по преиму­ществу творят «вне времени и пространст ва»  (Порудоминский, Кисель), и лишь кое-кто из новой поросли (Шестков, Урусов, Штеле, Доттай)  пишут о сегодняшнем дне.

Во Франции я могу назвать Евгения Терновского, Бокова, Мусаяна – они пережили прошлое и свободны в своем творчестве от России. Это замечательно.

Но почему этого не происходит у других? Почему большинство живёт в прошлом?

Русская зарубежная литература свободна от идеологического давления метрополии.

Она свободна. Но свободна от чего? Свободна для чего? От цензурных, идеологических и эстетических канонов советчины и путиншины.

Свободна для чего? Для всестороннего развития литературы эмиграции.

Но на самом деле получается, что наша литература не свободна от сложившихся прежних эстетических установок и стереотипов, она проросла соцреализмом, бытовщиной и психоложеством.

То есть, вместе со старыми одеждами привезли в эмиграцию и старое отношение к литературе и к собственному литературному творчеству. Но если старые одежды скоро сменили на одежонку из Красного Креста, а позднее на товар магазинов CундА и Клоппенбург, то стереотипы остались. И от  давления этих стереотипов происходят разговоры, что «читатель там, а не здесь», и происходит «нестыковка» писателей старшего поколения с более молодыми. Ибо у более молодых (относительно) отсутствуют прежние эстетические догмы. Многие писатели остаются внутренне НЕСВОБОДНЫ, несмотря на то, что много лет живут в Европе. А пока они не станут свободными, они не смогут выполнить миссию русского писателя в эмиграции.

Глядя на этих людей, читая их произведения, меня одолевает стыд. Ведь мы и есть современная русская литература. Ведь именно ее представители стали нобелевскими лауреатами – Бунин и Бродский, родина русской зарубежной литературы не Россия, не СССР, а – Германия, Франция, Западная Европа.

 

Но с другой стороны – что есть нынешняя эмиграция?

Что такое нынешняя эмиграция?

Вопрос не в том какая она — экономическая или политическая. Подобный вопрос заранее обречен, ибо разделять нынешнюю эмиграцию по принципу кошелька — дело тех, кто не может ее остановить. Отсутствие колбасы в магазинах или невозможность ее купить — причина политическая, как и неплатежи заработной платы много месяцев.

В эмиграцию не едут за чем-то. В нее уезжают от чего-то. В основном, от плохой жизни. Ненависть к стране, где тебя обманывали десятилетиями, настолько велика, что любыми путями жители Страны Недоразвитого Социализма стремятся вырваться за ее пределы. Тут и фиктивные браки, и фальшивые документы, и несу­ществующие родственники. Любым способом в эмиграцию!

Но стали ли новые жители страны приема ее гражданами? Нет. Статистика показывает, что только 32%  эмигрантов из бывшего СССР смогли интегрироваться в Германии. Но дело не в статистике.

А остальные 68% - что же они? Остальные живут странной нереальной жизнью «русскокоговорящего» населения (Кстати, термин «русскоговорящие» придумали российские черносотенцы и употребление термина в эмиграции по меньшей мере — бестактно)

Я о духовной жизни говорю. Они смотрят российское ТВ, читают газеты из России ходят на концерты артистов из России, смотрят фильмы из России. Жизни вне российского опыта и российских стереотипов для них нет.

Господи, да стоило ли уезжать?

Но что можем предложить новому эмигранту мы, русские писатели Зарубежья?

Почти ничего.

Да, трудно. Средства наших журналов и издательства мизерны.

Сегодня нет духовных центров, которыми долгие годы были журнал «Континент» в Париже и издательство «Посев» во Франкфурте. Нет Толсто­вского Фонда. Нет всевозможных печатных органов эмиграции, которые «гремели» еще двадцать лет назад. «Русская мысль» в Париже и «Новое русское слово» - ведущие эмигрантские газеты многих лет, были уничтожены путинской властью. Их купили у владельцев и закрыли «за ненадобностью».

Остаемся мы, 2-3 издания в США («Шалом», «Времена»,  частично «Новый журнал») и – все. То, что существует кроме – издается на московские деньги и не скрывает своих пропутинских симпатий.

Нет уж, господа хорошие, если вы желаете что-то говорить своим бывшим русскоговорящим соотечествен­никам, то придется создавать свою литературу, свое новое искусство, свою новую эстетику.

А поскольку все мы распрощались со старой жизнью, то и жизнь, как эстетическую категорию, придется придумывать заново.

Ибо — опять тот же сакраментальный вопрос — зачем было уезжать, если снова — оглядка на авторитеты, если снова — заплесневелые истины, если снова — угодная Москве полуправда?

  Мало того, что выдавливать «по капле из себя раба», но создавать нового человека — вот труднейшая задача сегодняшнего интеллигента в эмиграции. Разве Бунину и Мережковскому легче было? «Мы не в изгнании, мы — в послании», говорили люди первой эмиграции.

Они не читали советских газет не потому что не имели к ним доступа. Они не читали их потому, что расставшись с ТОЙ жизнью, не хотели даже вспоминать ее в жизни ЭТОЙ.

Я не говорю о героях второй эмиграции, которым, в отличии от первой эмиграции, грозила выдача сталинским палачам.

Пока и нам не грозит выдача лубянским молодчикам. Но кто знает, что будет завтра. Все читали повесть Шесткова «Вторжение».

 

Но что мы смогли сделать за прошедшие 20 лет?

Создали нового человека? Создали новое искусство? Новую эстетику?

Нет, мы не создали ни того, ни другого, ни третьего.

Но мы – сохранили журнал, создали второй журнал, издаем книги. Таким образом мы сохраняем русскую зарубежную литературу.

 

4

 

Я часто слышу странные возгласы: «Наш читатель ТАМ»

Нет, любезный, вашего читателя там нет. А если там есть ваш читатель, значит, вы должны быть вместе с ним, там, а не ЗДЕСЬ. Не правда ли? Где читатель – там и писатель. Прощайте, милейший, отправляйтесь в страну родных погромщиков. Скатертью дорога и перо в зад.

Как-то я получил письмо одной из коллег, она писала: здесь мы никому не нужны, наш читатель – ТАМ.

Я отвечал, не знаю, как ваш читатель, а моего читателя ТАМ нет. Если он и есть, и вы его знаете, то как к нему пробиться? Издавать книги ТАМ? Попробуйте. Может, вы удачливей меня. Мои книги ТАМ издавать не хотят. Даже боевики.

Вы забываете, что для тамошних издателей мы - предатели,  в лучшем случае – миллионеры, способные заплатить тысячи долларов или евро за издание своей книги.

Все зависит от идеологем, которым подвержен тот или иной издатель.

 

В Петрограде создано специальное издательство для завлекания эмигрантов – «Алетея». Это откровенно жульническая контора берет с писателя деньги, печатает ему десяток экземпляров книги в копи-шопе, а потом врет, что его книги продаются на «просторах родины чудесной». Только почему НИКТО из авторов не нашел этих книг на полках магазинов. Несколько наших авторов купились на приманки «Алетеи». И что? «Помогли тебе твои ляхи?» – спросил Тарас Бульба. – Стал ты знаменитым? Один наш автор даже издает собрание сочинений в этом издательстве, отказавшись от издания у нас. Наверно верит, что «читатель ТАМ».

Но это отступление.

Вернемся к теме.

 

Писательница спрашивает – кому мы там нужны?

Не знаю. Наверно, никому.

Я, вообще, не понимаю вопроса.

И сколько этих читателей вашей мечты?

Времена, когда поэты собирали стадионы слушателей – не повторятся.

Подобное бывает в редкие социальные катаклизмы.

Статистика безжалостна: газеты читает 1% населения, журналы – 1 % от читающих газеты. А сколько процентов от этих процентов читают стихи и прозу?

Подсчитайте на досуге - в Германии живет 2 миллиона, говорящих по-русски.

Погрустите, если верите статистике.

Дело не в стране обитания, а в среде.

Здесь нет читателя, писала она, я работала социальным педагогом и знаю уровень этих ауззидлеров и  азюлянтов.

Так дорогая коллега, это же и есть ваш читатель ОТТУДА! Вы же о нем мечтаете! Неудобно получается – пишите о читателе ТАМ и тут же его отвергаете.

Дело не в читателе, а в том узком круге, который окружал вас (нас) ТАМ. Этот круг был из понимающих, думающих, сочувствующих слушателей, читателей, зрителей.

Здесь его нет. Точнее он есть, но он не рядом, он тонок, как целлофан, и собрать этот круг вокруг себя, чтобы оказаться в центре – не внимания, нет! – круга, чрезвычайно трудно.

Для кого тогда мы пишем? – вопрошает писатель.

Отвечу словами Пастернака: для лучших.

И задача поэта, писателя, творца в эмиграции – собрать лучших в круг.

В свой круг.

Понимаете?

Лучшие уехали «за бугор» раньше нас, они оказались смелее и удачливее. В России остались не лучшие, а просто люди разорванного круга.

Переживать бесполезно – разорванный временем круг не восстановить, как не вернуть молодость.

Каждому времени – свое. Каждая женщина прекрасна в любом возрасте.

Жалкое существование литераторов и литературы в России – показатель, кому нужна литература в стране, из которой бегут всеми возможными способами. Л.Борич рассказывал мне как-то, что его приятель ленинградский писатель получил за опубликованный роман столько денег, сколько хватило, чтобы угостить редактора в ресторане. Это – сегодняшние дни тамошней литературы.

От хорошей жизни читатели не убегают.

Так, где же  читатель, дорогие коллеги? Может, мы не хотим его замечать?

Не тот ли, кто матерится в немецких электричках, не умолкает с неистребимым местечковым акцентом в очереди за бесплатной мацой, вздыхает на концертах гастролирующей попсы, зачитывается криминальными дешевками и демонстрирует «за девочку Лизу»?

Он, он это, узнавайте, не смущайтесь его, не гоните, не брезгуйте им.

Дайте ему свои произведения.

Научите его читать хорошую литературу.

Воспитайте его.

Подтяните до своего уровня понимания метафор и гипербол.

Это - ваш читатель.

Это – наш читатель.

 

 

5

 

Да здесь имеется серьезная опасность.

Опасность идти на поводу читателя – серьезная опасность. Даже для тех, кто говорит: «Мой читатель – там». Имеется в виду, страна Путина. Но автор цитаты продолжает жить в Европе и не очень-то стремится в Россию.

Нельзя опускаться до уровня читателя, надо его подтягивать до своего.

Кич всесилен – он вторгается и в сюжет, и в язык подобного произведения.

Сразу же мы упираемся в проблему языка произведения.

Писатель и его язык неразделимы.

Язык писателя не столько разговорный язык, сколько язык его произведений. Они отличаются друг от друга, и тот писатель, который не понимает, что язык улицы – это одно, а язык книги – другое, - плохой писатель.

Когда я читаю «она была в прикиде», я не понимаю о чем это и что это «прикид». Мне нужно открывать словарь, и находить в «Словаре языка хиппи», что «прикид» – это одежда.

Но причем здесь героиня рассказа? Ведь она не хиппи, а интеллигентная дама. И ее собеседник – тоже, и автор – вроде бы тоже. Причем здесь слово из языка хиппи?

Притом – это слово улицы.

Как и «пиар». И «харизма». Эти слова с улицы Штампов.

Любой язык оправдан только характероми языком персонажа. Если он неоправдан – звучит фальшиво, не профессионально.

Но, когда я говорю об этом автору, он защищается беспомощной фразой:

– А людям нравится.

 На это я не отвечаю автору – значит люди, которым нужны подобные произведения и которым о нравится - соответствующие люди.

Соответствующие чему, может спросить меня читатель.

Соответствующие Улице Штампов.

И не защищайтесь такой отговоркой. Защищаясь, вы показываете, что не правы.

И, пожалуйста, не пишите  “Вы” с большой буквы. Это принято в частных письмах, но не в художественной литературе. Если автор считает, что этим он подчеркивает свою “культурность”, то ошибается – подчеркивается мещанство.

Кстати, подчас, употребляющий некоторые слова и выражения  не знает что они означает.

Как в анекдоте про Чапаева –  «звучит красиво».

 

Редактор московского «толстого» литературного журнала рассказывает на книжной ярмарке:

– Он ее отпиарил…

– Хм…Простите, он ее, что – вы…

– Да нет. Отпиарил – опубликовал против нее организованные статьи…

 И редактор известного литературного журнала не видит в этом ничего особенного. Тогда я его спрашиваю про «пиар», дескать, с чем его едят или куда засовывают. Он бекает и мекает, пытается изобразить нечто мычащее.

Так вот, вниманию авторов и редакторов.

Пресловутый «пиар». – есть PR – всем известные  паблик релейшн, то есть, говоря по-русски, средства массовой информации. Так что никто никого не может отпиарить или пиарить и сотворить пиарство и т.п.

Не получится. Если по-русски.

И «харизмы» нет.

А «маргиналы» тоже из придуманных штампов.

В принципе, маргинальные, означают «с обочины», то есть, подорожник или одуванчики.

Но дело в том, что из нынешней путинской России к нам прет – другого глагола и подобрать трудно – вал, тайфун, цунами – нынешнего уголовно-казенного канцелярита. Эта волна идет со страниц газет и журналов, издающихся не только там, но и здесь, в Германии.

Кто не противостоит этой волне, того она поглощает.

В основном, слабых.

А писатель, если он всерьез занимается этой профессией должен быть сильным.

Вот слова, значение которых газета не расшифровывает, а дает просто, как обыденность. «Продюсер», «реалити-шоу канала», «представители гламурной молодежи», «вы заболели этим форматом», «проект», «акция современного искусства», «уходит в такой серьез». «мы делали много вариаций при монтаже». «нащупать свой язык», «картинка будет очень бедная», «фильм европейского уровня», «я, как продюсер, не отличаю фестиваль от рынка», «потратил немало лет на самопознание, чтобы самому ощутить свой язык», «говорят дистрибьюторы», «вот в чем фишка», «грамотно работать со следующим проектом», «я пришла на кастинг», «российское арт-хаусное кино», «у нее потрясающая энергетика».

Это взято из одной только статьи в берлинской газете. Статья, по всей видимости, перепечатана из российской газеты или взята из российского интернета. Могу поспорить на что угодно, что авторы этих фраз не понимают о чем говорят и не знают значение слов, которые употребляют.

 

 

Писатель – носитель языка в эмиграции. И если он пишет не на русском языке, а на постсоветском, со всеми этими «упасть на голову соседу», «русскоязычный», «мандража не испытывал», «перекантоваться», «мужик свободный от постоя»  (цитирую только одного автора), то мне кажется, что Бунина, Ремизова, Зайцева, да что далеко ходить! – Булгакова и Пастернака для автора не существовало.

Таких авторов много.

Обычно утро принято полоскать горло и чистить зубы. Кто-то из поэтов говорил:

     - Прочитать Пастернака как горло прополоскать.

Цитированные выше авторы не «полоскают горло» хорошей литературой.

 Иногда возникает ощущение, что, кроме себя, они никого не читают.

 

 

Если Галина Корнеевна вычитала 243 номера «Европейца», то Серафима Бронштейн, известная всем, как автор многочисленных эпиграмм в журнале, была корректором в «Мостах». Она стала сообщать сколько ошибок в произведениях того или иного из наших авторов. У одного – 724 ошибок, опечаток, неточностей. У другого – 2000 из которых 1500 – неправильно поставленные запятые.

Во-первых, это неуважение к журналу – присылать не вычитанные рукописи. Пусть и на дискете или по интернету.

Во-вторых, у меня, как у редактора, сразу возникает сомнение в серьезности занятий автора – если столько ошибок, то как же он относится к своему произведению?

Когда я спросил одного из вас – почему? – он был удивлен.

- А мой компьютер ничего не показывает! Никаких ошибок!

 И у другой компьютер не показывает,  и у третьего…

Какой нехороший компьютер – не показывает своему владельцу его собственных ошибок! Не учит его правильно писать и ставить знаки препинания!

 А компьютер и не обязан этого делать – он для другого создан.

Он, как и авторучка, не научат писателя грамотности.

 

6

 

Мне хочется сказать и о мастерстве писателя.

Даже у тех, кто пишет о советских и российских временах, происходит переосмысление прожитого. Даже персонажи смотрят иначе, чем смотрели бы 20-30 лет назад.

Это временные рамки – скажет кто-то. Нет, не времени, а места – ибо человек пишет в эмиграции, а не в России. Вот ту уж поистине бытие определяет сознание. Возьмем Штеле – от его «Дурнины» (рассказ) 20 лет назад, до одноименной главы в романе «Аэроплан» - дистанция 20 лет. Другое восприятие, другой акцент, интонация.

Или Турьянский, который начинал бытовыми рассказами из жизни новых эмигрантов, а через десять лет выступил совсем в ином качестве вспомните его повесть о марках, пьесу «КаДеВе» и необычный рассказ «Тетрадь».

Подобных примеров много.

В чем суть нашего творчества?

Осознать свою миссию.

Вот на это определение и надо равняться нам всем.

Потому что, как сказал Г.П.Федотов: «Среди литературной продукции эмиграции соберется с десяток ниг, на которых будут воспитываться поколения в России. Эти книги там не могут быть написаны. Они выражают коренной, временно прерванный поток русской мысли. Они способны утолить духовную жажду России, когда эта жажда проснется или получит возможность своего удовлетворения» (Тяжба о России, Имка, Париж, 1982 с. 211).

 

Дополнительная информация