Семен Ицкович

Из прошлого и настоящего

Литературные этюды

 

В Германии, во Франкфурте-на-Майне, в издательстве «Литературный  европеец» вышла забавная книга рассказов Владимира Батшева (кто не знает, того самого, кого в 1965 году, как Бродского, за «не ту» поэзию советский суд отправил на 5 лет в красноярскую ссылку якобы «за тунеядство») под названием «Один день Дениса Ивановича», 2018, 160 страниц, 14 рассказов или этюдов разных лет.

Уже одно это название с намеком на повесть Солженицына, только немножко наоборот, завлекает читателя в круг, если можно так выразиться, иронического литературоведения. И вот к примеру диалог из первого рассказа «Конец лета на горе Нероберг»:

 – Интересно, Федор Михайлович этой же дорогой поднимался?

 – Достоевский?

 – Ну, да. Проиграется внизу в казино, и наверх. К церкви ползет. Карабкается из последних сил. Приползет, упадет у икон, и прощения у Господа просит. Господь милостив – простит. А Федор Михалыч снова вниз.

 – В казино.

 – Куда же ему еще, болезному – туда.

 Этот диалог ведут Вера с Иваном. Кто они, читателю предстоит постепенно догадаться. Вот концовка рассказа: «Но Иван еще не получил письма, и ничего не знает. Да и друг Борис в тюрьме ВЧК. И до Нобелевской премии двенадцать лет». Интересные загадки игриво задает автор читателям и в других рассказах, рассчитывая, очевидно, на их эрудицию и догадливоть.

Заглянул к конец книги. В последнем ее рассказе под названием «Как я был нобелевским лауреатом Иваном Буниным» автор с хорошим юмором рассказывает о своих коллегах по издаваемым им журналам «Литературный европеец» и «Мосты».

В предпоследнем рассказе «Из воспоминаний про знакомого-незнакомого писателя» автор возвращается в советские застойные годы, когда писатель К., бывший в фаворе у властей, отказал ему в рекомендации для вступления в Союз писателей, очевидно, считая его антисоветчиком. Как вдруг этот охранитель Союза писателей сам уже оказался в Германии. «Надо поехать, познакомиться все-таки, по-настоящему»...

А где же Денис Иванович? Он в двух рассказах, расположившихся в середине книги. В первом – «Один день Дениса Ивановича», во втором – другой день.

«В восемь часов утра, как всегда, пробил колокол на католической кирхе... С утра Денис Иванович стал подсчитывать на чем сэкономить. Если он все лето будет ходить без носков, то сэкономит десятку... А на десятку, что сэкономит, купит себе летние сандалеты... У старых стерлись каблуки. Поставить новые – пятнадцать евро. Дешевле новые купить... Ему еще нет 67 лет, потому он не получает социального пособия»...

Описанные на последующих 14 страницах тяготы Дениса Ивановича, конечно же не идут ни в какое сравнение с жизнью солженицынского Ивана Денисовича, но прочитать про него интересно, как и в следующем рассказе «Другой день Дениса Ивановича», где у него проблема с кабелем для антенны. Этот кабель – предлог, чтобы автору зацепиться, а в рассказе попутно обо всем. Больше об известном драматурге прошлых времен, писавшем пьесы о Ленине, а в Германии развозящем пиццу, да о жене его Симе, узнавшей про мужнины фокусы и не согласившейся их терпеть: «чай, не советская власть на дворе, а немецкая реальность»...

 Возвращаюсь к началу книги. Ее второй рассказ – «Свидание в июне» начинается с надписи в книге стихов: «Моему случайному спутнику». Рассказчика смущала дата – 4 июня 1939 года.

 – Откуда я вас знаю? – удивлялась она. – Где я вас видела прежде?..

 – Года три назад, на балу эмигрантской прессы. Нас познакомила Вера Николаевна Бунина...

Дальше на фоне разных событий всем нам знакомые и незнакомые люди, а под конец: «Мы давно живем в Чили. С тех пор, как из Европы перебрались в Южную Америку... По ночам моя жена кричит и просыпается от страшного сна. Она не может вспомнить, кто она и где находится». Муж успокаивает ее, поясняет, что зовут ее Анна Николаевна Ковригина, что они из Орла, где их застала война, где при бомбежке города советской авиацией погибли их дети, а они остались жить. Она поэтесса, публиковалась в русской зарубежной прессе, отзыв был в «Новом русском слове»...

Следующий этюд «Массовые сцены» посвящен В.П.Некрасову, про кино.

За ним «Как это было»: «Голодухой расплывался девятнадцатый год по городам. Вся надежда – на деревню». Рассказ «На окне, за стеклом» – из ленинградской жизни, с шизофренией и фантастикой. В каждом рассказе какая-нибудь изюминка.

Рассказ «Осенью на берегу» проиллюстрирую двумя цитатами. Из его начала: «В том сентябре я, словно Набоков, жил в отеле на берегу Средиземного моря... В отличие от классика, который наслаждался постоянным гостиничным жильем, мы... пару недель – на большее не хватало денег и времени».

И вот его конец; «Братки с цепями и золотоклыкастыми подружками скоро заполнят твои пляжи и улицы, наложат дань на торговцев, и марокканцы с палестинцами, и пакистанцы с турками после короткой международной резни послушно будут платить. Российские консульства – гнезда шпионажа и нравственного разврата, угнездятся и раскинут мерзкие щупальца во все стороны побережья. Шикарные виллы на горе перестанут быть шикарными, новые русские построят еще шикарнее. Появятся названия улиц на русском языке. И российская серость заполнит золотые пляжи... вытравляя запах моря и радости, превращая все вокруг в цвет предательства, пьянства и воровства. Так и хочется закричать».

На этом впечатляющем ужасе хочется закончить свой отклик на интересную книгу. Не охваченные откликом рассказы – «Конспект романа», «Ортвин и без него», «Весной на берегу» и «Как в анекдоте» – каждый в своем роде и со своими всплесками, но все в том же духе сопоставления нашего прошлого с нынешним в этом загадочно меняющемся мире, где русская зарубежная литературная жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

 

 

 

 

 

 

 

В ожидании очищения

О новом романе Давида Гая «Катарсис»

 

Публицистика и художественная литература. Есть нечто общее между ними, но есть и принципиальные различия. Если публицистика – это каждодневная аналитика новостей, констатирующая происходящее, то задача художественной литературы гораздо шире – это прежде всего философско-психологическое осмысление происходящего, проблемное представление реальности в плане ситуаций, уже прожитых нами, а также тех, к которым она может привести. Таково отличие, однако четкой грани между художественной литературой и художественно представленной публицистикой по существу нет, потому-то как у древних авторов, так и у классиков литературы всех времен и народов были и к тому же оказались особо востребованными выдающиеся художественные произведения именно публицистического направления.

Таков по направленности роман Давида Гая «Катарсис», который автор доверил мне прочитать еще до публикации. По концепции и литературному стилю это третье его произведение во след романам «Террариум» (2012) и «Исчезновение» (2015). О двух этих романах, остропублицистических, я восторженно отзывался. Роман «Террариум» раскрыл сущность ВВП – Верховного Властелина Преклонии, страны пресмыкающихся. Роман «Исчезновение» предвещал незавидное будущее Верховного, который внезапно исчез, когда, по мнению его двойника, произошел государственный переворот. Предсказанная в романе дата исчезновения оказалась многозначительной – 5 марта 2024 года.

В заключение моей рецензии на этот роман, опубликованной в мае 2015, я пожелал автору «продолжать вдумчивое исследование российского феномена с тем, чтобы в будущем дополнить две его книги о современной ему России – «Террариум» и «Исчезновение» – третьей, назвав ее, например, так: “Не было бы счастья, да несчастье помогло”. Длинноватым было предложенное мной название, но авторское «Катарсис» (в переводе с древнегреческого «очищение, оздоровление») по смыслу с ним совпадает.

Ожидание чего-то необычного навевается читателю с первых страниц романа, когда его герой, писатель по имени Дан, вовлеченный в некий властный эксперимент, оказывается в знакомых ему местах, вблизи бункера, заготовленного в давние времена на случай войны еще тогдашнему властителю, но отвергнутого им как «Ловушька». Попутно замечу, что вот такое словечко – маркер личности и времени – типичный литературный прием автора в налаженном контакте с читателем, не нуждающемся в дальнейших разъяснениях.

На собеседовании с человеком «оттуда», спросившем Дана, чем мотивировалось его согласие участвовать в эксперименте, тот ответил: «Мой долг как гражданина – помочь реализовать смелый проект по улучшению жизни общества, избавлению от мешающих развитию фальши и химер». На самом же деле он, предупрежденный о «неразглашении», уже задумал роман с предсказанием нового поворота в истории страны.

Полторы сотни участников эксперимента разделены на три группы: «красных», «черных» и «зеленых». Размещены они так, чтобы никакого общения не было – ни между группами, ни с внешним миром. Дан оказался в «красных». Они в течение месяца подлежат сильнейшему воздействию пропаганды, сопровождающемуся ежедневным приемом «пилюль правды», просветляющих мозги, и контрольным анализом крови. Затем устроители эксперимента предусмотрели психиатрическое обследование испытуемых с использованием детектора лжи.

«Мы все чокнутые?», – возмутился, слушая инструктаж, кто-то из «красных». «Ваша психика повреждена, – ответил Профессор. – Вы, как, впрочем, и мы все, жертвы пропаганды... Нас можно подвигнуть на что угодно, убедить в чем угодно. Ради нашего с вами будущего, ради терпящей урон Родины... мы должны очистить мозги и начать видеть то, что есть на самом деле». Что правда, то правда. Придуманный автором Профессор прав. Но что далее? Полсотни «черных» тем временем пребывают в информационном вакууме, а «зеленым» предоставляется полная свобода: что хотят, то и слушают, смотрят, читают.

Интереснейший эксперимент! Хотелось заглянуть вперед, в развязку, но и от деталей не оторваться. В частности и от кино, которое смотрит Дан, и от лекции, впечатляющей неожиданными сентенциями. Там, например, «дайте мне пульт от телевизора, и через полгода я сделаю президентом табуретку» или «стране можно внушить любую конструкцию – про то, что мы всех победили в Асадии, и про то, что нас в Асадии нет». Это, как и в другом месте история с нервно-паралитическим газом «Новичок»,  звучит наисовременнейше, но как бы о былом, давно прошедшем, под незримо пробивающиеся сквозь текст горькие и склоняющиеся к философским авторские размышления.

Это размышления о стране, что с ней было, как и почему, о ее обитателях, не называемых по имени, но узнаваемых, а также и о себе со всей откровенностью и самокритичностью, включая «дурные воспоминания», которые хочется забыть, но помнятся, и их невозможно изгнать. Можно догадаться, что включение в роман элементов семейной саги его героя – например, с дедом, погибшем в гулаговском лагере, как и разговоры про народ, – углубляют первоначальный замысел романа, расширяя его тематику и обилие образов. Для полноты ощущения жизни здесь представлены и романтические отношения героев с попавшими в группу «красных» участницами контролируемого эксперимента. Как притча, очень впечатляющая, воспринимается и рассказанная автором вроде бы посторонняя история, случившаяся с дедом одного из участников эксперимента. Всю жизнь старик томился тем, что не смог устоять перед напором «Конторы Глубокого Бурения» и совершил подлость. Чтобы избавиться от мучений совести, несчастный покаялся перед внуком, после чего умер во сне.

Поразительно мероприятие эксперимента с «красными», выведенными к площадке с несколькими телевизорами, на которых они увидели нынешних телеведущих и завсегдатаев телеэкрана из прислужников, экспертов и прочих соучастников, метко характеризуемых автором и легко узнаваемых по приметам. Телезрители презрительно смеются над ними, а когда мужичок по заданию организаторов эксперимента раздал им бейсбольные биты и показал пример уничтожения телевизора как «главного врага человечества», «особо одаренные» кинулись громить телевизоры.

Но это всё – о той группе эксперимента, которую пометили красным. А как же «черные», которые в информационном вакууме? О них ни слова. Они в изоляции. Эта группа, очевидно, контрольная, чтобы устроители эксперимента могли судить, как долго может продержаться в умах пропаганда после ее прекращения. О «зеленых», которым предоставили свободу действий, автор сообщает лишь то, что некоторых из них наказали за манкирование приемом «пилюль правды», а еще о воровстве этих пилюль со взломом хранилища. Одни из них, выходит, не хотят прочищать свои мозги, другие, наоборот, жаждут их прочистить, то есть предоставление распропагандированным (иначе говоря, зомбированным) свободы предопределяет в их обществе разлад.

А у «красных» подходил к концу месяц, отведенный для эксперимента, и тут произошла развязка, исключительно интересная, для них неожиданная, но кем-то из проницательных читателей, возможно, за-подозренная.

Когда книга выйдет в свет, вы, уважаемый читатель, получите интереснейший материал, накопившийся у наблюдательного, много познавшего и вдумчивого автора, новому роману которого на много лет вперед гарантирована актуальность

Дополнительная информация