Борис Дубин

СЛОВА БЕЗ ПРОДОЛЖЕНИЯ

 

(из стихов семидесятых годов)

 

Я никогда не писал прозу (робкие отроческие начинания в исторической или научной фантастике как не давшие плода – не в счет). Но году в 1969-м – может быть, не без влияния прочитанного тогда за ночь в более чем карманном издании «Доктора Живаго» –  в уме у меня вдруг зашевелился некий сюжет. И даже не столько сюжет, сколько смутный образ героя, состоявший даже не из действий или слов, а только из интонаций, из музыки чьей-то чужой, но не чуждой, пусть неразборчивой речи, из ее сновиденных, но потому и на редкость завораживающих, не отпускающих наяву отзвуков. Примеряясь к происходящум, которое оживало и начинало жить само себе, так что мне то ли не удавалось, то ли не хотелось его контролировать и им управлять, я все же подобрал образу имя – Сергей Разоров. И по звуку, и по смыслу это была отсылка к моему ближайшему, да нет – просто единственному в ту пору  другу, выдающемуся поэту Сергею Морозову; до его ухода из жизни было куда как далеко, и почему он, едва двадцатипятилетний, вдруг выделился для меня в самостоятельную фигуру со своей  биографией и особым, похожим, но иным именем, объяснить и понять не могу. Может быть, дело было, среди прочего, в стремительно нараставшем в семидесятые, после 68-го, расколе между моим (нашим с ним) существованием и календарным   временем – чувстве неудержимого отчуждения от этого времени и едва ли вообще не ото всего тогда происходившего; не говорю сейчас о нашем личном, по отдельности и вместе, одиночестве, все более прочной замурованности в нем. Я переживал это как уход – неизвестно, насколько, но в любом случае надолго – в частное существование, соединенное с профессиональной работой, но ею не поглощенное и не исчерпанное; Сергей не только не был на такое согласен, но и резко выступал против подобной стратегии, отсюда, наряду с другим, его тогдашние поиски мысленных опор в российском прошлом, прежде всего – в поэзии, которую он любил и знал, как, по-моему, никто.

Я эту его линию, при всей любви к нему и интересе к ней, не принял и не поддержал. Но, так или иначе, стихотворение, открывающее настоящую подборку, для меня, казалось, начало сюиту стихов, которые были написаны как бы от имени, исходя из жизни и самоощущения некоего персонажа, близкого мне, но все же не меня самого, к тому же – отодвинутого во времени скорее к эпохе наших отцов, дядьев или старших братьев, к тридцатым-сороковым-пятидесятым годам.  Сюита не сложилась, вещь не нашла продолжения (хотя само писание от чьего-то воображаемого лица мне всегда казалось одной из наиболее важных и привлекательных традиций отечественной лирики). Но, перечитывая сегодня свои стихи семидесятых лет, я внезапно почувствовал, что все они теперь принадлежат кому-то другому, хотя некоторые детали конкретной – возрастной, семейной и иной – жизни этого другого (нимало, впрочем, не единичные и не оригинальные) как будто задевают за те или иные сходные подробности моего тогдашнего частного существования.

Собственно я и решаюсь предложить выборку из этих стихов для публикации как раз потому, что они, во-первых, сейчас, по прошествии стольких лет и даже нескольких эпох, уже как бы  не принадлежат мне, а, во-вторых, не имели тогда ни отклика вокруг меня (они оказались не только не опубликованы, но, кроме как Сергею Морозову, вообще, кажется, не были известны хоть в каком-то кругу), ни  продолжения потом для меня самого (с 1978 года я уже не писал стихов или, точнее сказать, они у меня не писались, только переводные). Может ли нечто вне отклика и продолжения быть или стать для кого-то и в чем-то значимым,  например, обернуться фактом истории, культуры и т.п., для меня вопрос. Открытый и, вообще говоря,  далеко не только и даже вовсе не личный. 

 

*           *          *       

 

   

                                                                   Век вьюжный, век волчий…

                                                                                                      Эдда

 

 

         Век спотыкливый, где ты главу преклонишь?

         Рос на чужих хлебах, с чем отойдешь в дорогу?

         Что в глухомань степную, перегорев, заронишь –

         первый снежок посул? полуночную тревогу?

 

         Время осипло в обгрызенной флейте быта.

         Слово осыпалось вялой, махровой сплетней,

         стало навозным росчерком «Общепита»,

         стыло грязнотцей на грубом рядне в передней.

 

         Зяблая кровь в пересохшей трубе курлычет.

         Дым на стекло откинул витую проседь.

         Поторопись с прощаньем: сейчас покличут,

          слова не скажут и ни о чем не спросят.

 

 

Senilia                 

 

                                              Что ты, душа моя, не весела?

                                              Голову клонит – какая забота?

                                              Села б ко мне да вязанье взяла,

                                              коль разговоры не вяжутся что-то.

 

                                              А за окном от зари до зари –

                                              пестрая ветошь размокшего сада. 

                                              Вот и темнеет. На стол собери,

                                              летошней вишнею к чаю порадуй.

 

                                              Только зачем бахрому теребят

                                              в старческих крапинах темные руки?

                                              …Где же друзья мои? где мой собрат?

                                              где-то твои, дорогая, подруги?

 

                                             Сгинь, наважденье! Чур нас, беда!

                                             Видно, потемки пугают напастью.

                                             Ну да чего помстится, когда

                                             сумерничаешь за чаем в ненастье...

                               

 

 

                                                                      *    *    *

 

                                                       Кто волен в грусти той,

                                                       что скрыта по приезде

                                                       взаимной суетой

                                                       объятий и приветствий?

                                                       Она утаена,

                                                       но явь  на удивленье

                                                       подробна и странна,

                                                       как в день выздоровленья.

 

                                                       К волнениям спеша,

                                                       беспамятствует тело,

                                                       но ты еще, душа

                                                       вернуться не успела,

                                                       отстала по пути…

                                                       Так не проси отсрочки,

                                                       а урони «прости»

                                                       заветной оболочке

                                                       и, к прелести земной     

                                                       обречена тулиться,

                                                       исплачь приют иной,

                                                       не в силах разлучиться

                                                       с гранитом и водой –

                                                       всей этой блажью сирой

                                                       гордячки молодой,

                                                       Полуночной Пальмиры.

  

 

 

                                                Дом художника

 

                                                        Не сберег ни слова дом –

                                                        их и разберешь едва ли

                                                        на померкшем и скупом

                                                        мраморном мемориале.

 

                                                        Пуха сбивчивый налет.

                                                        Волоча его на лапках,

                                                        возле тополя снует

                                                        голубок в музейных тапках.

 

                                                                     Эвридика

 

                                                       До срока тешит эта прихоть:

                                                       послушным звуком камни двигать

                                                       и привораживать зверей.

                                                       Но сам в себе не властен голос,

                                                       крепчает кровь, и ни на волос    

                                                       не отвести судьбы своей.

 

                                                       Вот каково поэту было,

                                                       когда вся жизнь, комочком пыла

                                                       и сгустком свет, в немоте

                                                       непоправимой отдалялась

                                                       и – соль земная – растворялась

                                                       в потусторонней темноте.

 

 

                                                                        *      *      *  

 

                                                       Из сутеми булькнет пичуга,

                                                       как малый ребенок во сне.

                                                       Ладошкою застясь, подруга

                                                       другою поводит в окне…

 

                                                       Что б чести в сознательной речи,

                                                       откуда б сам смысл языка

                                                       без поводыря и предтечи –

                                                       касания, зова, кивка?

 

 

                                                           Гегардский монастырь

 

                                                   Глина в мурашках. Литой базальт.

                                                   Гранитные желваки.

                                                   Рудной жилой над головой

                                                   стиснута синева.  

                                                   Кровь петуха на пыльной плите.

                                                   В тени у ворот – хачкар,

                                                   каменной позарос ботвой

                                                   широколастый крест.

                                                   Кизил топорщится над ручьем,

                                                   весь в памятных узелках.   

                                                   Треплет замызганное тряпье

                                                   ближний, турецкий ветр.

                  

  

 

                                                                     *      *      *

 

                                                   Что за корысть в тебе,

                                                   угрюмый полунощник?

                                                   Сдается, ты судьбе

                                                   и вправду не помощник.    

 

                                                   Она сама светла

                                                   полна такого лада,    

                                                   что с твоего стола

                                                   ни крохи ей не надо.

 

                                                   Вступает на порог,

                                                   завладевая речью,

                                                   а ты, как фитилек,

                                                   куришься ей навстречу.

 

 

 

                                                                 *      *      *

 

                                               Нежданно хлипнула синица,

                                               утихомирив нашу речь                                                 

                                               Что сказано, тому и сбыться,

                                               а бывшего не уберечь,

                                               но ты оставь мне эту сырость

                                               несозданного, погоди

                                               на той черте, где даль на вырост

                                               еще смеркалась впереди

                                               и явь, что нас опознавала,

                                               вся эта гулевая мгла,

                                               приткнувшаяся где попало,

                                               еще в себя не забрела.

 

                                               

                                                              Путник

                                              

                                         Тропа ведет сомлевшей бузиной.    

                                         Соцветий дробь и одурь москатели.

                                         Скрипят мостки. Виски похолодели:

                                         ручей в лощине, сумрак погребной

                                         и вспышки паутинной канители.

 

                                         Юлит под сводом комариный рой.      

                                         Пригорком ключ пробился у излуки.

                                         Обнесена булыжною грядой

                                         хрустальная косица. Под водой

                                         темнеют камни – и светлеют руки.

 

                                         Отрёт лицо, приляжет на гранит,

                                         листок бахромке пузырей отдует.

                                         Вода каленый чуб пошевелит,

                                         сухие губы мягко поцелует.  

 

 

                                                             *     *      *

                                            

                                               Пока мы здесь, ни дня                                                        

                                               ни попрекнем напрасно:

                                               пусть время – не родня,

                                               да все небезучастно.

 

                                               Знакомей, чем когда,

                                               стал ход его потока 

                                               по таинству труда

                                               и ожиданью срока.

 

                                               К тому идут дела,

                                               что, если день настанет,

                                               от верного стола

                                               звонок и нас поманит:

 

                                               простоволоса, вся

                                               в снегу и чуть не плача,

                                               разлуки не снеся, –

                                               стоит в дверях удача.

 

 

                                                       *      *       *

                                             

                                             Отчетлива и отрешенна,

                                             осунувшаяся с дождем 

                                             знакомого тополя крона

                                             чуть смотрит в алуштинский дом.

 

                                             Почти не дивясь безучастью,

                                             опять за работу засядь:

                                             по эдакому-то ненастью

                                             да плачем беду накликать!

                                              Так ласково спутница дышит,

                                              в поденной уснув полутьме,

                                              сквозняк так покойно колышет

                                              балконную дверь на тесьме,

 

                                              так вчуже разлатые канны

                                              вощеные  ласты трясут,

                                              такой бездомовностью жданной                              

                                              наемный глядит неуют,

 

                                              что разве трудом прозорливым

                                              привязанность возвращена,

                                              а то бы расчесться разрывом

                                              повздошно, дослезно, сполна.

 

 

                                                          Новый год

 

                                              Нехорошо зимой больному, 

                                              когда с утра уйдут из дому.

                                              Подымешь голову  с руки,

                                              и ты опять среди подобий: 

                                              трясутся тополя в ознобе,

                                              отхаркиваются скребки.

 

                                              Спешат на улице белесой,

                                              сырые тянут папиросы    

                                              и руки дружеские жмут;

                                              расческами дерут газеты,

                                              передают тебе приветы,

                                              отпраздновали – елки жгут.

  

                                              И музыка у нас такая:

                                              сипит Евтерпа слободская

                                              цевницей черногорлых труб.

                                              Ведь вот бедняцкая отрада –

                                              ни умысла в тебе, ни склада,

                                              а всё, как сушь, не сходишь с губ.

 

 

 

                                                             *        *        *

                                                                                                    О.Д.

 

                                                   Карточным раскладом

                                                   двор под окна лег.

                                                   Гордо свищет рядом

                                                   твердый голосок. 

 

                                                   Крохи давней встречи

                                                   наперед припас:   

                                                   косное наречье,

                                                   слышу как сейчас,

 

                                                   вижу ту сторонку, 

                                                   огоньки, овраг,

                                                   валенки, шубенку,

                                                   меховой колпак.

 

                                                   Но в чудном обличье

                                                   мне поныне есть

                                                   истовость черничья,

                                                   стиснутая честь:

 

                                                   миру не забыто,

                                                   что твоя сполна

                                                   смертная обида

                                                   не утолена.

 

                                                  Потому, не знача

                                                  и в своей судьбе,

                                                  смею ли удачу,

                                                  загадать тебе?

 

                                                  Под людскою крышей

                                                  не набыв тепла,

                                                  ты бы к сердце ближе

                                                  землю приняла.

 

 

                                                            *       *        *                                                      

                                                                                                Сергею Морозову

                                          

                                             Доконали, с головою выдали

                                             друга ни за грош.

                                             Насолил ли чем тебе, обидел ли,

                                             что его как заваль раздаешь,

                                             разбазариваешь так задешево,

                                             чистой солью попусту пыля?

                                             Не убережешь его,

                                             с кем же ты останешься, земля? 

 

 

 

 

 

                                                              *        *        *

                                                

                                                  Там, где   щурится хвоя,

                                                  нашагавшись приляг.

                                                  Кучерявой листвою

                                                  мельтешит березняк,

 

                                                  и кузнец у тропинки

                                                  шепелявит в теньке,

                                                  будто ходят песчинки

                                                  в жестяном коробке.

 

 

                                                           *         *          *    

  

                                      Там паутина жмурится спросонок

                                      и вдоль плетня на золотом лугу

                                      умытый луч, как шустрый пацаненок,

                                      отсчитывает прясла на бегу.

 

                                      Кому-то же все это берегу,

                                      раз и теперь, той памятью заклятый,

                                      ивняк я обнимаю словно брата?

 

                                      Ведь и меня про что-то припасли

                                      малыш-камыш   и тополь-соглядатай,

                                      зеленый рай завещанной земли?

 

                                      Пора вглядеться в нынешние лица

                                      с той прямотой.  Пора, мой друг, пора     

                                      достойным словом нам проговориться,

                                      подать воды из дорогой криницы,

                                      здесь так светло, что лучше не приснится,

                                      и на дворе смеется детвора. 

 

 

 

 

 

 

 

                                                            *         *         *

                                            

                                              Может, и прожил бы вчуже,

                                              запропастясь на миру, 

                                              да жалковать по-пичужьи

                                              сын принялся поутру.

 

                                              Что тебе, свет ты мой ясный?

                                              Я ведь уже не знаком  

                                              с этой невнятицей страстной,

                                              с диким твоим языком.

 

                                              Разве я нынче посмею

                                              так вот позвать напрямик:

                                              выгнуться, вывернуть шею

                                              да и удариться в крик?

 

 

 

                                                         Третья смена

 

                                         Полуденным призрачным жаром

                                         разморены куры в песке.

                                         Сонливые ветлы по парам

                                         сошли к недалекой реке,

 

                                         намаявшеюся листвою

                                         дрогнули, повели,

                                         ступили на дно хрящевое

                                         и на спины полегли.

                                      

                                          Блестит золотыми глазами

                                           погода последние дни –

                                           вожатою в белой панаме

                                           в затекшей, как стрелки, тени.      

 

                                                 

 

 

 

                                                     Отпуск в одиночку

                                     

                                          Вступили в осеннюю  пору.

                                          С рассветом пустеют дворы.    

                                          Над сизой гребенкой забора

                                          торчат золотые шары.

 

                                          Чуть дальше мешается тополь

                                          с березовой жидкой листвой,

                                          под яблоней вялую опаль

                                          уже пообдало росой.

 

                                           До утренников с огорода

                                           собрать помидоры спеши.

                                           И если б держалась погода,

                                           совсем бы дела хороши –

 

                                           недели бы три этой сини,

                                           безветренный бы заход.

                                           Но только подумать о сыне,

                                           А там и пойдет, и пойдет…

 

                                                             

                                                          *         *         *

                              

                                  Мне бы теперь под ракитой прилечь,

                                  где повители сизеет вихор,        

                                  слушать ее неразумную речь –

                                  девичий вздор, ведьмовской разговор –

                                  и ничего не беречь.

 

                                  Мне бы еще заглянуть в этой рай,

                                  дремля среди золотого былья,

                                  и – возвращайся к подругам, прощай,

                                  дудка моя!

 

                                  Надо уж мне свою речь отмолчать,

                                  не поступясь ни землей, ни судьбой,

                                  да и тебе за себя отвечать –

                                  ведь не на ветер мы пели с тобой?  

 

                                  Ведь неспроста же воскресла душа

                                  в ивовом горле,  и разве зазря

                                  ты поднимала зарю с камыша

                                  и выводила в луга косаря?

 

 

                                            *           *           *

 

                                    Суглинок стынет под стопами.

                                    Уже свое дорога гнет,

                                    а хватимся – тоска и память

                                    прокладывают путь вперед.

 

                                   Прошедшее не виновато.

                                   Нам звезды врезаны  в ладонь,

                                   и высоко стоит утраты 

                                   путеводительный огонь.

 

                                   Звезда в степи нужнее хлеба.

                                   Всю ночь горит твое окно.

                                   Не удивляйся, ведь и небо

                                   лицом  к земле обращено.

 

 

                                   Поздняя зима в деревне под Минском

 

                                           Окно мезонина –

                                           домой, на восток.

                                           Под ним воробьиный

                                           колючий следок. 

 

                                           Снега посизели.

                                           Буреет трава

                                           по кромке капелью

                                           пробитого рва. 

                                          

                                         Распутица топит

                                           у темной реки

                                           в студеном сиропе

                                           рогатку ольхи.

 

                                                    Старуха

 

А той сёмый, добрый да веселый,

Сам не схотел меня брать.

                           Песня

 

                                 Бог с тобой – когда все это было?

                                 Знать забыла, словом не виня.

                                 Да, должно, и не расслышу, милый,

                                 даже если позовешь меня. 

 

                                 Крепко-крепко закрываю ставни.

                                 Руку на сердце кладу.

                                 Ты зачем, пропавший, стародавний,

                                 снова стал являться на беду?

                             

                                 Что стоишь ты зари у дома,

                                 под окном калину теребя,

                                 ровно обернется по-иному

                                 все, что мне осталось от тебя?

                                Я монисто подбираю с полу –

                                загодя купили, по весне,

                                а той сёмый, добрый да веселый,

                                и не поглядел его на мне.

 

 

                                             Загорянская

 

                                                                       Анатолию Гелескулу

                                      

                                        Дрогнет электричка –

                                         и прощай, пока,

                                         ржавая табличка,

                                         ящик без замка,

                                         под калиткой свисшей

                                         желобок дугой,

                                         воробьи на крыше,

                                         жижа под стрехой,

                                         старый след по фирну       

                                         и высокий клен

                                         над светелкой, мирной,

                                         как ребячий сон.

 

 

                                          Высокий ветер 

 

                                Крапивница над головою

                                вильнет – и опять ни души,

                                да в сизой, слежавшейся хвое,

                                как бисер, шуршат мураши.

 

                                Жара паутинкой лоснится,

                                и луч, пронизав сухостой,

                                дремотно щекочет ресницы

                                своей стрекозиной слюдой.

 

                                Но сумрачно, мерно и грозно,

                                не шапкой одной шевеля,

                                всем кряжем расходятся сосны    

                                от макушки и до комля

 

                                и с грохотом крона на крону

                                идут, но в такой вышине,

                                что это понятнее грому

                                и туче слышнее, чем мне.

 

 

                                            *           *            * 

 

                               Хорошо бы припутать погоду –

                               благо, хуже она год от году –

                               и все беды свалить на нее

                               да на зимние недомоганья:

                               голова, и спирает дыханье,

                               и как соды сыпнули в питье.

 

 

                               Хорошо бы сослаться на слово:      

                               отпускает в начале второго,

                               а приходит в десятом часу.

                               Где ему откреститься от прозы,

                               если дни собираю на слезы,  

                               да копилкой пустою трясу?

 

                               Хорошо, если после приснится

                               шумный дом на задворках столицы,

                               время – вечер, за окнами свет,

                               тень хозяйки по розовым шторам

                               и друзья у стола, за которым

                               нас с тобой не бывало и нет.

 

                                               

                                                  Сыну        

                              

                               Побыть бы с тобою  подоле,

                               кивком только, взглядом одним,

                               пока я не в этом подзоле,

                               а – пусть хоть на былку – над ним.

 

                               Пока семенишь по лужайке

                               и жжет комариный укус, 

                               и две наши белые майки

                               сгибают березовый куст.

 

                              Пока не отполз муравьишко,

                              зеленою байкой примят     

                              там, где ты поигрывал шишкой

                              какую-то вечность назад.

 

 

                                              *         *          *

 

                               Что слово – час от часу проще,

                                       до боли знакомо:

                               как будто без света, наощупь

                                       проходишь по дому.

 

 

                               И от заоконного снега

                                      до детского плача –  

                               шажок, и одна оберега –

                                      побаска ребячья.

 

 

                                           После работы

 

                              Покончим с поденным уроком

                              и вспомним про жизнь, а она,

                              как будто в бинокле далеком,

                              до малости вчуже видна:

                              до складки на скомканной ткани,       

                              до сбившейся прядки родной,

                              но все на таком расстоянье,

                              что впору пройти стороной, –

                              настолько и проще, и краше,

                              чем это бывало при нас,

                              давнишняя спутница наша,

                              спешащая мимо сейчас.

 

 

                                        Дача. Сон о грозе 

 

                              Хлопает ставень. Клубится

                              белая штора в окне.

                              Глохнет последняя птица,

                              пискнув хвоинкой в огне.

 

                              В беглом, пронзительном свете

                              скорчился пепельный сад,

                              где, как ослепшие дети,

                              кучкой тюльпаны стоят.

 

                              Кромка мелькнувшего леса

                              скомкана байкой в горсти,

                              и ударяет железо,

                              землю сорвав до кости.

 

 

                                                *          *          *

 

                               До счетов и замыслов, снова

                               к следку подгоняющих след,   

                               ища в них значенья иного, –

                               надежде и дела-то нет.

 

                               Какой тебе сути особой?

                               Пройдя слово за слово вспять,

                               в одно, как мечталось, попробуй  

                               вчера хоть и завтра связать –

 

                               куда там!.. До встречи случайной,

                               до рифмы, до книги мельком,

                               до этой вот ложечки чайной,

                               переломленной кипятком…

 

 

                                          Еще дача

 

                            Вянут флоксы. Лист малины

                                   ломок и багров.

                            День, ребячий и шмелиный,

                            гаснет у кривого тына,

                                   где навес для дров.

                         

                            Мышь скребет. В пожухлой раме –

                                   двор. На сквозняке                                 

                            месит шторку. Вечерами

                            мелочи как будто сами

                                   копятся в строке.

 

                             Так за лето на терраске

                                   сбились кое-как  

                             мяч, совок, голыш в коляске,

                             лейка, ссохшиеся краски,

                                    Кушнер, Милн, Маршак…

 

                             Всё, что в этом неуюте

                                    заодно со мной:

                             сдача с жизни, крохи сути,

                             вырученные у жути

                                    в черный час ночной.

  


 

 

                              Памяти Валерии Орловой

                                           

                                                  1 

                            

                            О чем ты шептала, сгорая, –

                             пройдя здесь настолько тайком,

                             чтоб даже у самого края

                             чужим говорить языком?

 

                             Что нам завещала невнятно,

                             зачем не открыла лица,

                             и этот наш долг неоплатный

                             приняв на себя до конца?

 

                             Ни взгляда, ни знака, ни звука,

                             лишь храмовый крест под лучом.   

                             … Постой, отзовись, моя мука,

                             о чем ты, о чем ты, о чем?

 

                                                   2

 

                             Сойдемся в палящем предместье

                             к началу июньского дня,

                             о том, что собрало нас вместе,

                             молчанье, как сговор, храня,

 

                             как будто качнулась опора,

                             ткань лопнула, спуталась нить,

                             и сбоя, прорехи, зазора,

                             меж миром и нами не скрыть.

 

                             Поэтому, спрятавши лица,

                             себе и друг другу чужды,

                             с тобой не хотим разлучиться,

                             не в силах уйти от беды,

 

                             за необъяснимое что-то,

                             какую-то тайную связь,

                             с особой, последней заботой

                             без всякой надежды держась.

 

 

                                          *        *        *

 

                             Февраль в деревне под Свердловском.

                             С недолгим спутником вдвоем

                             за разговором о Тарковском        

                             подальше душу отведем:

                             под раскладушкою припрячем,

                             в тулуп укутаем, столом

                             задвинем, за окном незрячим

                             схороним, дымом щель заткнем.

                             Хоть сыр с налипшею газетой

                             столичною, хоть чай на дне,

                             хоть кроху, что ли, дай ты этой

                             кровинке памяти – вине,

                             сочтись, как можешь, по-иному

                             с точкою, что старым-стара

                             и разве вдалеке от дома

                             еще и мучает с утра.

 

   

                                          Переводчик   

 

                                 Кран не закрутишь никак:

                                 сгнила прокладка.

                                 Мир мой!.. Кофейник, табак,

                                 ручка, тетрадка,

                                 локоть у края стола,

                                 словник, подстрочник…

                                 Пристальный бог ремесла,

                                 свет-полуночник.   

                                 Всюду и всё как всегда,

                                 ну и довольно.

                                 Тикает в кухне вода.

                                 Даже не больно.

                                 А за стеной на софе –

                                 томик «Прогресса»

                                 с выжженным: «Dis quas tu fait

                                 de ta jeunesse

 

 

                                             Любовь

 

                                Где штопка, а где и заплатка,

                                не виден ни крой, не пошив,

                                а хуже всего, что подкладка

                                повытерлась, ткань обнажив.

 

                                И сам поглядишь удивленно,

                                какого она изнутри

                                была и рисунка, и тона

                                чудесного – ты посмотри…

 

 

                                              Поэзия

 

                                Ушедшая, былая, для чего ты

                                опять стучишься в поздний час ночной

                                и, отведя досуги и заботы,

                                как прядь со лба, стоишь передо мной?

 

                                И для чего я сам, едва не плача,

                                тянусь подростком к твоему лучу,

                                ловлю, как воздух, зыбкий рот горячий

                                и волосами руки золочу?

Дополнительная информация