Àëëà  ÐÀÕÌÀÍÈÍÀ

РУССКАЯ,

РУССКАЯ…

Рассказ

Коллаж  Юрия Диденко

Мы мчались по бесконечному зигзагообразному коридору главного или центрального, офиса. Я и моя подруга, Юля. Она, кстати, постоянно и всюду спешила, всегда при этом опаздывая и задерживаясь, так что - ничего удивительного.

Но я... медли­тельная, с широко раскрытыми, вечно изумленными глазами. Я ока­залась тут впервые. Безумно мечтала работать здесь. В любой роли, на любой должности. Вот и старалась поспевать за подру­гой, не отстать от нее. Она ведь здесь уже много лет, и не по­следний в этом здании человек. Помогает, пристроить меня вызва­лась.

Ах, Юля! Загнанная какая-то, с печатью тайной, сексуаль­ной что ли? усталости на кукольном лице. Еще молодая, но уже с паутинкой тонюсеньких морщин на лбу и вокруг черных, навыкате, нервно или стыдливо блуждающих, или скромно опущенных долу глаз. Словно заранее в чем-то винилась перед любым встречным-поперечным. Словно всем своим  видом давала понять: да, да, грешу, бывает. "Женщина-ребус", - отозвался о ней один небезызвестный "мужчина-кроссворд" (о нем - впереди). Однако при всем при этом Юля была довольно доброй, отзывчивой к чужим проблемам.

В чем же состоял ее, так сказать, ребус?

В том, очевидно, что она абсолютно запуталась в своих старых и новых краткосрочных и начавшихся еще в предыдущей, девической жизни рома­нах. При каждой встрече со мной она с упоением рассказывала о своих сложных любовных связях с выдающимися, занимающими руко­водящие посты личностями.

- Вот-вот, совсем скоро, - рассказы­вала она и сейчас, на бегу, - один мужчина, настоящий мужчина! понимаешь? - сделает ей предложение. Жена у него толстуха, де­ти - двоечники. Для него они не имеют никакого, понимаешь, никакого значения, хоть и живут все на одной жилплощади. А влюб­лен он только в нее, в Юлю. Влюблен страстно. Всеми силами души пытаясь не выказать этого внешне. И совсем скоро... Вот-вот...

Мы неслись по коридорным зигзагам, на ходу открывая двери всех без разбору кабинетов с умопомрачительными табличками: старший редактор, главный режиссер, верховный координатор... И только одна фраза, одна и та же фраза вонзалась в глубь этих вожде­ленных, прекрасных, таинственных помещений:

- Вам человек нужен? Трудолюбивая, русская...

До сих пор стоит у меня в ушах голос Юли, немного просту­женный, с легкой хрипотцой. Мы поспешно, с грохотом захлопывали двери, словно боясь обжечься, безумно страшась услышать в ответ короткий приговор, торопясь оставить  равнодушные слова отказа там, внутри, в кабинетах этих чужих, в чьей-то еще не захлоп­нувшейся гортани.

- Юля, почему русская? - изумленно таращила я глаза. - Я же не... В паспорте у меня не...

Юля сделала страшные глаза - молчи, если хочешь работать здесь!

А мимо нас в это самое время в том же ускоренном темпе проносились другие люди. Молнией, вприпрыжку, мчались они, делови­то хмурясь или бодро улыбаясь, и вслед им с обеих сторон и на­встречу слышалось непонятное магическое слово - эфир!

- Эфир! - повторяла я.

А  какие лица! Какие люди! Знаменитейшие, из другого праздничного, запредельного мира! Вот шкафообразный хоккеист скользит, будто и здесь на коньках; сотрясая здание, торопится дородная певица в кокошнике и в необъятном цветастом сарафане.

А вот кивнул мне, молниеносно оглядев с головы до ног, умопо­мрачительный красавец, которого в нашей державе знают гораздо лучше, чем в его собственной. Такой милый, напудренный. Ах, какой у него бархатный голос! Я сразу его узнала! А он?.. Он же поздоровался со мной... Неужели и он меня узнал?! Но... Но я же впервые здесь! Надо же, даже он, певец этот, и другой, иностранец, спонсор некий, мчатся за компанию со всеми, и спонсор пускает при этом зайчиков керамическими зубами.

- Вам человек нужен? - та же прелестная ручка на моем плече,украшенная перламутровыми коготками.

Подруга моя работает, вка­лывает, можно сказать, а я... Совсем я потерялась, растворилась в этом потрясающе эффектном великолепии одежд и обликов, в этой удушающе пряной смеси дорогих дамских духов, мужского парфюма, сиреневых, синих дымов, струящихся из разного сорта сигарет...

Неужели, - думала я, - за возможность видеть всех этих людей, общаться с ними, за возможность иметь отношение ко всему этому мне еще и деньги платить станут?! Неужели?!

Двери, между тем, мы захлопывали все чаще и поспешнее. Хотя добрая половина дня уже прошла, до цели, судя по всему, было еще весьма далеко. Правда, несколько забавных моментов произошло. Из кабинета, который мы только что покинули, выско­чил вслед за нами сутулый человек профессорского вида и, догнав нас, заговорщицким шепотом назначил свидание ровно через час под лестницей самого верхнего этажа.

- Здесь нельзя! - многозна­чительно оглянулся он по сторонам. - Много конкурентов!.. Тс-с…

Этот час показался сутками. Наш новый знакомый, Март Августович, был немногословен: нужна истинно творческая личность! Чтобы и умная была, и активная, и... Глаза его не мигали, смотрели в упор, как бы желая убедиться, соответствую ли я столь высоким требованиям.

- А что все-таки нужно... это... делать? - Мне было неловко. - Достойна ли? Смогу ли?..

- Все! - Ответил заговорщик. - Печатать на машинке, не от­водя при этом взгляда от экрана телевизора, дабы улавливать ма­лейшее проникновение не нашей идеологии; готовить кофе, подавать его, мыть посуду - и все это тоже одновременно.

Заговорщик ушел, не прощаясь, лишь уверил, что позвонит сам, когда появится вакансия. Если она появится.

Подруга растроганно кричала ему вслед, что он не пожалеет, что я самый, что ни на есть, бесценный кадр, что научиться печа­тать на машинке и готовить кофе - для меня пара пустяков, а мыть посуду и следить за идеологией - этому и учиться не надо. Это, мол, с молоком матери...

Тем не менее, бег свой по коридорам мы продолжили.

Попали к даме более чем средних лет. Черная-пречерная, как гал­ка, в накинутом на плечи оренбургском сером платке, она то и де­ло передергивала этими пуховыми, но отменно мощными плечами, они как бы мешали ей, и она хотела поменять их местами. Она явно была чем-то недовольна: то-ли нами, то-ли самой собой. Плюс кислейший взгляд похожих на недозрелые сливы глаз... В гробовом молчании, внимая монологу Юли о моих несметных творческих качествах, властная дама морщилась при этом, словно перед носом ее находился некий дурно пахнущий предмет. А сливы ее ползали, между тем, по моим лаковым тапочкам; как бы ощупывали, проверяли на прочность позолоченную цепочку с крошечным скорпиончиком на моей шее. Громко хрустнув напоследок левым плечом - так передергива­ют затвор винтовки - начальница отказала нам, и я едва не упа­ла, испуганно попятившись, такой свирепый взгляд она кинула на прощанье.

- Понимаешь, дома у нее неприятности, - оправдывалась Юля, - ее муж и ее мама не сошлись характерами.

Несколько минут спустя подруга объяснила причину отказа более откровенно: не показалась я сливоглазой. Чем именно? Ну, лак, замша, цепочка... И лицо мое - слишком уж беспечальное. Стереть следовало с него во время аудиенции телячий восторг, радость, наивную надежду на... на удачу...

 Позже я и сама поняла, что одежда моя, по мнению подобных начальниц, должна быть совсем иной: нечто полумужское, серо-коричневое, нормаль­ная униформа совслужащих. Я же специально вырядилась во все лучшее, что у меня было, импортное кое-что подзаняла у подруг. Например, сумочку, сшитую из разноцветных кусочков кожи на длинном ремешке. Подумать только, и эта угрюмая, необъятных габаритов, немолодая тетка возглавляла именно молодежные про­граммы. Подобных ей, впрочем, в этих стенах всегда было в из­бытке. Не очень-то счастливые, по всему видать, в личной жизни; матери-одиночки или чаще всего седеющие предпенсионерки.

Чему, впрочем, удивляться? Здесь трудились и проштрафившиеся прокурор­ши, и несметное количество бывших учительниц, бывших воспита­тельниц детских садов, и тому подобных... Да и работающие здесь представители сильного пола являлись когда-то специалистами в самых неожиданных профессиях.

Один, например, в минувшей жизни был спелеологом, другой - железнодорожником, третий - шпионом, то бишь, разведчиком, как тогда говорили.

«Мужчина-кроссворд», тот самый, высоченный, под два метра, с огромными кофейного цвета глазами, поминутно приглаживавший, а затем вновь артистично взъерошивший всей пятерней свою хорошо прополосканную жгуче-синюю шевелюру, имел обыкновение ходить по ночам с этажа на этаж, про­веряя, не спит ли вверенный ему на время дежурства коллектив. Этим, собственно, его служебные обязанности, кажется, и исчерпывались. Блестящий знаток всех мыслимых иностранных языков - даже иврита! - тонкий ценитель женской красоты... Проверен был в своей прош­лой жизни, по-видимому, настолько, что мог принимать иностран­ных гостей самого высокого ранга.  И очень изящно принимал их, не без легкой иронии извиняясь за погнутые в борьбе с крутозаме­шанными котлетами алюминиевые вилки. (Ножей, благо, никогда в нашей столовой, именуемой кафе, не было, так как их незамедли­тельно крали.)  Поговаривали, что по сумме знаний, по природ­ному и наработанному уму, быть бы ему генеральным, а не замом, но... так уж у нас заведено было в те времена! После товарища Джугашвили представители нацменьшинств на главные роли в пар­тийной служебной иерархии не допускались. От греха подальше. На вторые, третьи - бывало. Но на первые - нет.

Но я отвлеклась, на год вперед забежала.

А пока... Мы про­должили с Юлей свое стремительное путешествие по длиннейшим коридорам, и шансов у меня по мере продвижения оставалось все меньше. Казалось, уже все вокруг знают, что мне нужно, и стара­тельно, специально унижают, отказывают, словно капризному ре­бенку, тянущему ручонки к обольстительной игрушке.

Еще разок, правда, посветило. Еще один... Крайне лысый, безресницчатый, трясущий левой коленкой человечек - хотелось остановить ее, прижать к линолеуму, хотя бы на время разговора, на полном  серьезе обещал нам, что...

- Ваше трудоустройство вполне реально, - коленка при этом подпрыгнула до подбородка, - тут неподалеку, через скверик, - сообщил он, - ресторанчик есть, "Зеленый орангутанг" называется, так вот, вечерком, часиков в семь, после трудов праведных... Как вы? Согласны? Там бы все и обсудили!

... Под занавес еще одна дверь раскрылась перед нами. Некто белобровенький, как поросенок, с такой радостью замахал ручками, словно мы с ним с детства были знакомы.

- Нужен, очень нужен нам человек! Нужен редактор, он же корректор, курьер и телефонистка! Приступать - завтра, в девять ноль-ноль. Устраивает это вас, мой юный друг?

Остаток дня и ночь показались тысячелетием.

... Господи, до чего же это было здорово: взбегать на рассвете по ступеням центрального офиса! Шедевр деловой архи­тектуры, возведенный для нас, нет, лично для меня финскими умель­цами. И все - сплошь из белого мрамора и муарово-серого гранита! Как я гордилась, протягивая милиционеру пропуск! Это тот единст­венный случай, когда мне нравилось быть частицей толпы. Вместе с огромной массой людей втекать в этот насквозь прозрачный, стеклянный дворец.

Я гордилась, но тряслась от страха. Вспоми­нала, как под сердитое ворчанье подруги заполняла в "личном листке по учету кадров" ту самую пятую графу.

И всякий раз, когда милиционер цепко вглядывался в развер­нутые красные корочки, сердце мое бешено колотилось. Вот сейчас, - думала я, - всех пропустит, а меня подальше пошлет.

Но нет, никуда меня пока не посылали, осчастливив, безу­частно кивали, проходи, мол. Значит, доверяют, раз пропускают в святая святых! - ликовала я.

Милиционеров этих самых было здесь - хоть пруд пруди! За каждым коридорным зигзагом, за каждым поворотом стоял навытяжку военизированный паренек со строгой, неподкупной физиономией. В конце рабочего дня их можно было увидеть шагающими "нах хаузе" с похожим на свернутый чертеж батончиком колбасы, который при­пасла знакомая буфетчица. Тогда, до нынешних капиталистических времен, это был тако-о-ой дефицит! На лицах молоденьких ментов, день-деньской торчавших на своих постах, читалась скука, порожденная однообразием службы, усталость, напряжение какое-то...

Казалось, порой, что достаточно совсем небольшого повода, шороха, нечаянного резкого движения и вся эта огромная, застоявшаяся рать в серой отутюженной униформе и в фуражках с красными околышами кинется крошить и ломать все вокруг. Надо же дать выход копивше­муся годами непониманию царящей вокруг суеты!

Ах, это бремя чу­жой славы, чужого творчества... Ах, эти знаменитости, всеми мгно­венно узнаваемые, почти доступные...

На две части был разделен здешний мир.

Они - знатные люди, артисты, гости - и мы, хозяева, так сказать, работники. Но дело в том, что... Мало, что я отнюдь не балериной, даже в составе музыкального ансамбля не числилась, так даже не вписывалась и в служивую половину. Кто же они были, эти служивые? Я уже гово­рила: бывшие учителя, юристы, архитекторы, геологи. Даже воспи­тательница детского сада была.

- Ребята, тихо! - Хлопком пухлой ладошки по столу пыталась она усмирить творческие страсти неко­торых, - сейчас же успокойтесь! Ребята!

Чтобы получить в скором будущем максимальную пенсию, бедняги должны были дослужиться до оклада повыше, заслужить его, для чего требовалось совершать всевозможные, почти немыслимые подви­ги. Требовалось доносить, подхалимничать, угощать "нужных" лю­дей, подлавливать на ошибках "ненужных". Это стало для многих из них почти видом спорта, интересной и по-своему веселой игрой.

Одна из начальниц - довольно миловидная, похожая на пухлощекую чуть состарившуюся отличницу, заслуженно считалась чемпионом подобного спортивного жанра. Дверь в ее кабинет всегда отворена. Для удобства наблюдения.

А напротив, дверь в дверь, - другая начальница, пониже рангом. Так они и переглядывались весь рабо­чий день, контролировали, подлавливали одна другую. Хоть внеш­не та, что рангом пониже, а годами гораздо старше своей визави - служила ей, как верный пес. Преданно ловила малейшие нюансы на­строения на сановном лице своей хозяйки, приподнимаясь с кресла­ при любом подрагивании свеженарисованных бровей.

Обе они проис­ходили из семей военачальников, и в связи с эти в редакции око­палось - я невольно перешла на военную терминологию! - множество майорш, полковниц, генеральш, а также их детей. Именно им, в основном, раздавались премии, отпуска предоставлялись в лучшие месяцы, а повышение по службе - ко всем праздничным датам. Да что генеральши! Порой для всего этого достаточно было мужа или отца из пожарной команды или ДОСААФа. (Имелась в то время такая таинственная организация. Впрочем, и сейчас, кажется, есть.)

Вся эта армия наушничала, интриговала. И сыпались на го­ловы не обзаведшихся военными мужьями и отцами выговоры, раз­носы, увольнения. Так они жили и работали. Надо же было ее, эту жизнь, как-то заполнить. Не могли же они ее и впрямь  заполнить работой! А я? Чиста и безгрешна оставалась? Как-то показала од­ному из коллег итог своей однодневной деятельности, три страни­цы машинописного текста. Всего-то. Он очень удивился.

- Да ты трудяга! Сдурела, что-ли? А может, хочешь показать Анне-Ванне, что ты лучше других?

Вот такие там подвизались "работяги". А ведь сплошь дипло­мированные, сплошь специалисты, рай для лентяев. Но за все это платили деньги, и чтобы не потерять их, требовалось снова и снова доказывать свою лояльность, ораторствовать на собраниях, хмуриться дабы побаивались тебя, врать, будто имеешь влиятельную родню.

Мне почему-то было неловко всякий раз перед кассиршей, когда полу­чала свое жалованье. Старалась побыстрее поставить подпись. Казалось, что кассирша хорошо знала, за что я получаю деньги. Она знала и я знала, что должность, так громко называющаяся - редак­тор, на деле никому не нужна. Придуманная, случайная. Но за эту должность, за эту работу люди дрались, шли, как говорится, по трупам, мучили друг друга письменными и устными оговорами, ноч­ными звонками домой, угрозами, бранью... 

В фойе часто появлялись не очень четкие фотопортреты в траурной рамке со знакомыми лицами, нередко молодым. Трагический итог тотальной гнусности, изощренной тайной и явной вражды всех ко всем, ибо реализоваться, подняться по ступеням служебной лестницы можно было, только корежа жизнь другого. И само собой, требовалась еще хорошая, правильная национальность. Она могла быть, кроме русской, мол-давской, укра­инской, татарской, армянской - любой, всякой, только не... не моей.

А я...

Я ухитрилась все же как-то сюда проникнуть. Наив­ная, восторженная, молодая, я хотела дружить со всеми, хотела любить всех. И чтоб все любили меня. Иногда мне чудилось, что вот, еще чуть-чуть - и мне это удастся. Между тем... Однажды, во время ночной смены, в наш огромный, уставленный множеством столов редакционный "вокзал" вошел тот самый «мужчина-кроссворд», почти первое телевизионное лицо, в прошлом - шпион, то бишь раз­ведчик. Как всегда, холодный, невозмутимый.

- А вы чем здесь, собственно, занимаетесь? - спросил он, глядя поверх моей головы. И пока я собиралась с ответом, едва не потеряв дар речи, проваливаясь в жуткий липкий ужас, так ни разу на меня и не посмотрел.

- Готовлю аннотационный материал для отдела КПСС!

- Ах, вот как? И вы думаете, этот ваш материал там читают? Гм, - повернулись, наконец, ко мне и обожгли огромные сверкающие глаза, - а вы, собственно... гм... кто по национальности?

- Это... Я... Это... Русская...

И долго потом - его уж и след простыл - приходя в себя, я вспоминала властное, по-восточному знойное лицо, эти глазищи. Они как бы отдельно от лица жили. Самостоятельно...

- А сам-то ты кто? - приходя в себя, сердито шептала я ему вслед. - Ну, азербайджанец, да? И что из этого следует? Ты - азербайджанец, а я - русская. Ну и что?

Да нет, не "ну и что"! На самом деле все было значительно сложнее, страшнее.

Раз в год, а то и по два раза проводились у нас по этому вопросу специальные мероприятия. Раздавались анкеты. Очень под­робные, с графой, где одним из пунктов стояла национальность.

- Лучше написать «пгавду», - глядя куда-то в потолок, инст­руктировала, грассируя, очередная руководящая полковница.

И, конечно же, я писала в анкетах исключительно правду: русская. А какая же еще? Родилась в руссейшем Саратове, в эвакуа­ции. Отец лежит в братской могиле с самого сорок первого, под руссейшим Смоленском. Обожаю русскую литературу. Думаю и молюсь по-русски. Люблю светлоглазых и светловолосых русских парней. Мне хотелось быть русской, я чувствовала себя русской. И в самом деле, кто смеет мне указывать, кем мне быть? Русская - и все тут. А паспорт? Подумаешь, паспорт. Формальность!

Через день после визита в наш "вокзал" бывшего разведчика мне позвонили по местному телефону. Пригласили зайти в управле­ние по кадрам. С паспортом. Понятно, разведчик «сработал» как контр­разведчик. Седой, в штатском пиджачке полковник-отставник внима­тельно полистал краснокожую мою книжицу. Вновь и снова упирался взглядом в это самое слово: еврейка. Раз сто, по меньшей мере.

Смотрел и молчал. Молчал страшно. Сердце у меня останавливалось. Закрыл паспорт. Молча протянул его мне. Пожал руку. За что-то поблагодарил. Пожелал успехов в работе.

- Что это было? - размышляла я, возвращаясь к себе. Почему он как бы не увидел, не разглядел? Аберрация зрения? А может, чудо? Обыкновенное чудо? Или они специально держали меня, одну единственную на весь многотысячный контингент, для плана? Для какой-то там процентной нормы? Да нет же, нет, я точно знала, что никакой квоты на нас, на этих самых евреев, здесь не было. Потому, как евреев тут быть не должно. Встречались, правда, боль­ше в коридорах, люди с явно типичными носами и глазами, но в паспортах их национальности, наверно, значились вполне пригодные?

...Навстречу мне, чуть было, не проскочив мимо, мчалась Юля. А следом, восторженно озираясь, поспешал светлоглазый и светло­волосый паренек. Он даже на меня бросил восхищенный взгляд. Не иначе, как за певицу меня принял, или за кинозвезду.

- Юля! Постой!

- А, Маша! Слушай, вам там, в редакторате, человек не ну­жен? Трудолюбивый, русский.

Машинально охорашиваясь - блондин, ее подопечный, все еще смотрел на меня - я шепотом рассказала Юле о произошедшем.

- Будто не понял! Поблагодарил! Руку пожал!

Юля рассмеялась:

- А зачем же им шум поднимать? С них же и спросят. Так что чувствуй себя спокойно!

Я чувствовала себя абсолютно спокойно.

Да, я солгала, дала о себе неверные сведения. Но, если вдуматься?

Неужели из-за одного слова, из-за семи буковок я должна лишиться всего, о чем так дол­го мечтала, что с таким трудом отвоевывала? Неужели не стану больше по утрам, красиво одевшись, спешить к троллейбусу, потом - в метро, и снова к троллейбусу? Мимо крошечного скверика, украшен­ного местным художником резными, замысловатыми теремками и скамья­ми? Не буду вопреки проблемам радоваться всему, что живет, дышит, движется рядом и мимо меня? Лишиться из-за пятого пункта мелких, но таких дорогих пустяков? Утренних, по пути на работу, восхищенных, как мне тогда казалось, мужских взглядов? Лишиться своего новенького изящного финского рабочего стола? Огромного, во всю стену, окна в старый сад? И толстенной, чудом сохранившей­ся липы в этом саду? А кофепития в уютном полутемном баре, где на высоких стульчиках рядом сидят и мафиози, и помрежи, и курьеры, и вице-министры, и знаменитые дояры? И все это из-за одной-единственной графы в анкете, из-за слова, которое не принято произно­сить в этой стране вслух?

Что, дама эта руководящая, советующая писать правду, она, что ли, русская? Слово это - русская - озна­чало для меня чистоту, кротость, благостную замедленность во всем, величавость... А она? Партийная акула, держащая нос по ветру, готовая на все, дабы удержаться там, наверху, где поездки за гра­ницу, номенклатурные мужики, заветный ресторан только для руко­водства...

Нет уж, дудки! Не буду я писать правду!

Так пыталась я отмахнуться, от произошедшего, заморить чер­вячка совести. Я ведь и других людей тут знала. Тех, кто посмеи­вался над нашими горе-руководителями - даже изображали их в лицах. "Дорогые товарыщи!.."

Одного такого смельчака, талантливо имити­ровавшего высшего государственного сановника, взяли прямо в грим-уборной. Живой, правда, остался, но долго еще своим неподражае­мым русским басом объявлял расписание поездов на Казанском вокзале.

Да и в жизни, в быту многие наши были не так уж и счастливы. За ошибки, малейшие промахи на работе «жучили» их жестоко.

Дикторша одна вместо - "юные ленинцы" произнесла однажды "юные ленивцы". И... только ее и видели. Впрочем, ошибка ли это была? А может... не удержалась, может?.. По-своему, ко­нечно, но... Форма протеста.

А разве не поступок, настоящий человеческий, совершил один, представьте себе, облаченный званиями и чинами телевизионный деятель, орденоносец, бывший генерал?! Знать, взыграло ретивое! Запасшись справкой от психи­атра, что здоров он-де и в ясном уме пребывает, взял да и выступил вооруженный фактами на самом представительном мно­готысячном собрании, подробно начал с разоблачений коррупции, взяток... Не дали договорить.

- Знаем, как такие справки выдают! - проорал из зала один из верноподданных. - Хорошо знаем наших медиков! Тем и спас положение. Уродливый хохот, аплодисменты. А правдоискатель отважный полгода проболел и...

Все они и другие многие, подобные им, действительно имели право называться русский, русская...

Размышляя над всем этим, я все вздыхала, вздыхала. Какой-то стыд стала я ощущать с некоторых пор. Да, я люблю все русское, но... Почему же я стыжусь всего еврейского? Разве стыдится бере­за в лесу того, что она береза, а не сосна? Разве стыдится птица в небе того, что она птица, а не самолет? Но меня же заставили, заставляют стыдиться себя! - пыталась я оправдаться. - Я вынуждена скрывать... вынуждена... Чтобы работать... чтобы жить… Я загнана в угол!

Оправдания были уважительными, но... совесть не унималась. Гордость не унималась. Поведала как-то о причине своих вздохов блондину, с которым меня познакомила Юля. В нашу телефирму его не взяли, но он, по его словам, не огорчался, поскольку встретил  меня.

- Что-то не пойму тебя, - поднял брови этот белокурый ариец, - ты что, еврейка по национальности?

- Да, я еврейка… Я - еврейка, еврейка!

Что-то произошло вдруг со мной, нервный срыв, да? Истерика? Возможно, но и странное облегчение ощутила я внезапно. - Еврейка! Еврейка! - выхватила из сумочки паспорт, тыкала пальцем в злопо­лучную графу. И мысленно представляла, как напишу вскоре правду, чистейшую правду в анкете, протянутой мне.

- Видишь, что здесь написано, - громко вопрошала я у опе­шившего друга, - видишь? Так что подумай, прежде, чем... Мы с тобой не два сапога пара! Я еврейка, Еврейка! Я не могу, не имею права на... Меня уволят, выгонят!

Он вдруг рассмеялся. Вытащил бумажник, а из него - паспорт:

- Посмотри, Маша, я ведь тоже... ну, еврей в смысле.

Ох, и насмеялись мы в тот день. А я - так еще и наревелась.

...Все это, впрочем, было давным-давно, меня и в самом деле "ушли" с фирмы, многое постепенно выветрилось из памяти, обида почти заглохла. По-другому там все, наверное, на ЦТ? Благородные, добрые, чистые люди, красивые там сейчас все до одного?

И торо­пятся, бегут, спешат там, как я слышала, по зигзагообразным ко­ридорам не только одни русские?..

contact webmaster

кодировка / encoding UTF-8; оптимальная разрешающая способность / resolution 1024x768