ВАЛЕРИЙ ГЕОРГИЕВИЧ ЖЕДИЛЯГИН

(5 июля 1939 - 28 декабря 2012)

 Первые числа сентября – во Франции время возобновления занятий в школе и работы на предприятиях – после августовских отпусков и каникул. В сентябре того дальнего, 1973 года, едва вернувшись из двухмесячной поездки в Грецию, на Дё-шево (и вправду, дешевая была машина!), в газете "Монд" нахожу объявление о массовом найме русских переводчиков: Рено, лидер французской автомобильной промышленности, подписал с СССР контракт века – КамАЗ. Десятки советских специалистов, командированных с семьями, необходимо срочно обеспечить переводчиками. В октябре начнется "война Судного дня" и длящийся с тех пор мировой кризис,а пока для многих из нас начиналась нечто гораздо более насущное – трудовая жизнь.

Нас с Валерием зачисляют в отдел устных переводчиков – двадцать пять человек, и столько же – письменных. От устных переводчиков, кроме сугубо переводческих услуг, требовались водительские права для ежедневных переездов советских из Булони в Кламар, где располагалась штаб-квартира советской делегации, или срочных доставок домой, к врачу, в аэропорт, на прием к послу или торгпреду и т.д.

Так по-шоферски и началась для многих рабочая жизнь – полвека после белоэмигрантских такси – но уже с "прибавочной стоимостью" толмачества. 

1973 год – это еще самое начало третьей волны русской эмиграции, которая в последующие годы составит основной резерв переводчиков в разных отраслях политически взаимовыгодной франко-советской торговли, а пока среди принятых на работу оказался немалый процент армян: с 1956 из Армении начался небольшой, но регулярный поток назад во Францию послевоенных репатриантов. Публика была с разными горизонтами и из разных горизонтов – объединяло общее владение русским: помню польку, чешку, американца, был иранец – Пьер Мазаэри. Относительно собственно русских, то, как Валерий, они принадлежали к первым двум волнам – первой, после Первой мировой войны – второй, после Второй. Не было дипломированных переводчиков, людей нанимали после короткого опроса и полстраницы диктанта!

Первым очутился на улице – я, едва по истечении шестимесячного стажа, после чего моя карьера пошла по другому пути, и мало с кем из этой пестрой, во многом симпатичной компании, в дальнейшем я встречался. Запомнился Тихон Андреевич, вечно жалующийся на жену, с опасением ожидающий выхода в отставку, когда надо будет терпеть ее весь день; де Бертрена – тоже в возрасте, щеголеватого аристократа...

Не с Валерием я тогда близко сошелся, несмотря на явную обоюдную симпатию, а Пьером Мазаэри – иранцем, волею судеб говорящим по-русски. Мы с ним всегда сидели рядом за столами-партами, за которыми умещалось трое солидных дядь – что в общей сложности составляло класс из восьми рядов.

Начало рабочего дня – семь тридцать, в проходной – машина-регистратор, вставать приходилось в полшестого, ехать на электричке до Сен-Лазарского вокзала, оттуда по самой длинной линии метро, до станции Марсель Самба. И весь день, даже если не было никакой работы – нам сказано было делать вид, – составлять какие-то словари, разговорники, иначе грозило сокращением. Валерий, возможно, уже семьянин, сблизился тогда с Грегором Севаджяном, с которым и у меня позже сохранились близкие отношения. Они составляли забавный тандем: Жедилягин – открытий антисоветчик, член НТС, Грегор – недавно из Армении, так же беззастенчиво – вопреки всем другим своим компатриотам – афишировал левые симпатии.

 Вторая наша встреча с Валерием произошла двадцать лет спустя в курортном лагере "Орле", в Ландах, на юго-западе Франции, где мы с женой и детьми несколько лет подряд проводили каникулы. То, как он сразу узнал меня и горячо приветствовал – у бара, где праздновалось с чаркой водки Успение Богородицы, открыло мне глаза на – не скажу нежность, но сердечностьего чувств ко мне, в чем при первом нашем знакомстве я, кажется, не проявил полной взаимности.

Это был – помнится – интересной внешности светловолосый мужчина лет тридцати-тридцати пяти, среднего роста, всем своим обликом, поведением, обращением "принуждающий", как говорят французы, "к уважению". Будь среди нас женщины, точно влюбились бы.

Тогда с моим ровесником и еще недавним студентом, как я сам, Пьером Мазаэри, мы сблизились сразу, на уровне, думаю, элементарного инстинкта самосохранения. Всячески поддерживали друг друга, вопреки судьбе, временно, а может и навсегда, присудившей нас к каторжничеству. Воинской службы нам удалось избежать, так неужели мы дадим себя здесь в обиду! Чего только мы не вытворяли, будто школьники, а нам было за двадцать пять! – в тайной надежде, видимо, дать повод исключить нас, уволить нас отсюда. Как сумасшедший водил он свою Симку по Парижу, иногда с советскими пассажирами, и советские "гости" неоднократно жаловались на него.До сих пор у меня дома – одна материальная улика наших сумасбродно-преступных, оставшихся безнаказанными акций: деревянный Св. Петр, которого мы стащили средь бела дня от витрины антикварного магазина, – один за ноги, другой за голову, на глазах у обедающей рядом публики, погрузили в багажник и увезли – ко мне, в Пети-Коломб, где мы тогда еще жили с Николь, в доме из двух комнат, с садиком... и крысами, откуда съехали уже после моего увольнения, когда я начал работать как независимый переводчик. Хотя это был Св. Петр, и были все основания уступить его Пьеру, но он ничего не просил, а идея-то была моя, мне ужасно импонировал романский стиль скульптуры, и вообще, между нами последнее слово по праву старшего, все еще в силе меж людей восточных, принадлежало мне. – Случайно мы с ним встретились вновь несколько лет спустя, в Латинском квартале, в самый разгар иранской революции. У него был вид все того же вечного студента. С каким-то непонятным энтузиазмом он за чашкой кофе пытался мне что-то внушить о хомейнизме, от которого он ожидал эпохальных экономико-финансовых последствий, как те, что имел в свое время протестантизм в развитии и конечной победе сегодня – капитализма. Тут я, наконец, и определил, что он все-таки мусульманин, не еврей и не христианин, – о чем разговор ранее между нами не заходил. Иранский азербайджанец?.. Потому ли мы с ним сдружились? Слышал от бакинских армян – правда, до событий 88 года, что армянам в Азербайджане жилось, "как у Христа за пазухой". Увы, увы... Плюсы и минусы перестройки.

 Прошло еще несколько лет после второй нашей с Валерием встречи, в "Орле". Телефонный звонок: Жедилягин. Предлагает халтуру – так мы называли почему-то, в основном, правда, среди независимых переводчиков, вполне законную работу. Началось регулярное сотрудничество, заодно участились встречи – уже не по работе, для чего хватало телефона, а я бы сказал – для души. Ибо – прибавлялись годы, и близился "момент истины", как любят говорить французы. И для уяснения этой истины, общение – верное средство. Не было темы,  которую нельзя было бы нам поднять, не извлекая обоюдной пользы. Тут и там, из разговоров с ним, порой удивляло совпадение иных моих самых трудно доставшихся философских озарений с истинами, проповедуемыми уже в готовом виде испокон веков русским Православием. Проблема единства тела и души, достигаемого в понятии "плоти" – над чем билась со времен Декарта, и за счет чего развивалась – вся западная философия.

Когда, в начале десятых, я познакомился с писателем Николаем Боковым, то, естественно, не мог не представить их друг другу. Боков вспоминал, что в четырехтомнике Батшева о генерале Власове есть глава, посвященная отцу Валерия, Юрию Жедилягину (Т.1, стр. 401-4011) – одному из основоположников НТС. Боков – как он это делал со всеми, с кем только что знакомился, сразу же предложил ему написать что-нибудь для "Мостов", которые тогда еще только начинали выходить и нуждались в новых авторах. Валерий отказывался, не давая объяснений.

То, что у него был талант, для меня стало очевидным, когда я вовлек его в перевод микропьесы Бокова – "Моцарт и Сальери". К тому времени он уже был на пенсии и охотно заезжал ко мне в контору. Мы сидели с текстами (одним из которых был очередной "черновой" вариант перевода) и обсуждали – предложение, оборот, слово. Поражали его находки, в которых явствовали дар и чувство слова. Но что-то мешало ему в последовательном претворении их на практике. Амбиции у него – думаю – были другие. Он не хотел хоть сколько-нибудь препятствовать развитию вещей в том русле, в котором им вольно было – или положено было Свыше – развиваться. Помню, с какой уверенностью в моем понимании он благодарил Провидение, защитившее его хрупкое положение на работе, вплоть до ухода на пенсию. Застигни его увольнение, а это уже с 80-ых годов начало принимать во Франции чудовищные размеры, в его возрасте вряд ли нашлась бы другая работа. Главным в его глазах была не амбиция, а честно зарабатывая на жизнь. Он не роптал. Никогда, ни на что. Если чем и мог быть недоволен, или с чем-то – не согласен, высказывался или боролся. Доволен был одним тем, что было, за что благодарить Всевышнего. Один из редких, если не единственный в моем окружении, о ком я знал, что он молится.

 Все это не мешало нам искренне, хотя и не близко дружить, на прочной рабочей основе, где мною обеспечивались нужные ему по качеству, трудные рекламные переводы, а им мне – часть заработка. На чужбине становимся терпимее, даже в отношении, казалось бы, самых угловатых аспектов наших характеров. Так и их дружба с Гришей Севаджяном. Какими только словами с высоты своих лет – старше Валерия настолько же, сколько Валерий – меня, он не ругал его за проявления на каждом шагу великодержавного шовинизма, сколько не издевался над узколобостью всего националистического – все это происходило всегда по какому-нибудь праздничному поводу, за бутылкой вина, и не принималось в обиду; признаться, я чаще держал сторону Валерия, ибо что может быть прекрасней нации! – но еще чаще придерживался философской нейтральности. Валерий понимал, воспринимал умом – мне кажется – всю тупиковую тупость последовательно проводимого национализма, но не мог совместить это со святым долгом перед родиной-страдалицей – превозносить ее выше всех. России свыше суждено вести катастрофическую национальную политику, как некогда – Германии. Но она это знает – и поэтому предпочитает никакой политики и не вести, а лишь дает себе плыть по течению.

Не знаю, насколько мои настояния, поощрения сыграли роль в его решении съездить таки напоследок на родину. У французских властей он числился беженцем, и вполне логично, ему эта поездка воспрещалась, но я всячески его успокаивал: не те времена, говорил, вот Фаина, известная во всем Париже русская машинистка, еще при Брежневе ездила к родным на Украину, с советским паспортом – и ничего. У меня самого было немало опыта командировок в СССР, и я по себе мог судить об усталости властей бороться с мельницами. Он смог посетить родной город – Вязьму, которую ребенком покинул с родителями в годы войны. Возвращаться окончательно в его возрасте было, конечно, нереально. Главная его миссия – свержения ненавистного режима – свершилась, и он мог жить со спокойной совестью. Побывал на родине, ни в чем не разочаровавшись.

Писал ли он втайне мемуары – о своей достойной памяти жизни, о семье Жедилягиных, в самый разгар сталинщины начавшей сопротивление? Если да, то надо ожидать интереснейшее повествование. А нет – то такова была его воля, всецело подчиняющаяся Господню гласу.

Вечный покой тебе, дружище!

Ар

Дополнительная информация