Борис Рохлин

 

Такой

 

Нет у меня никакой температуры. Одним кажется, что у ме­ня температура, другим, что я пьяный. И пристают, не дают покоя. Пьяная твоя рожа, - говорят. Постыдились бы. Я вообще не пью. Я задумчивый. Я думаю. Наблюдаю и смотрю. Оттого у меня такой вид. Я весь в мыслях. Когда не рву ковры, зана­вески, портьеры или тахту-диван. Но это отдых, передышка, пикник на обочине. Я же домашний и на лоне природы не бы­ваю. Мне нужно скидывать нагрузку, напряжение, как любому, даже тому, кто не думает. И никогда этим не занимался. Не умеет. Этоочень сложно - думать. Особенно, когда всегда.

Я - всегда. Где бы я ни был. На стуле, кресле, диване, тах­те, подоконнике, балконе. Не буду перечислять. Вы устанете. В общем везде. Даже на кухне. Правда, там я в основном ку­шаю, завтрак, обед, ужин. Бывает и полдник, когда аппетит. От переутомления. Я же должен восстанавливать силы.

Да, кушаю и пью. Не скрываю. Воду, конечно. Но даже там, во время, я часто отрываюсь, останавливаюсь, отвлекаюсь, за­думываюсь. Проще, чтоб было понятно, думаю.

 Всё, что я вижу, слышу, чувствую, переживаю, проходит через мысль. А вижу, слышу, чувствую так много! На одного, - скажу вам честно, - слишком. Иногда я отвлекаюсь. Из-за внешних обстоятельств, не по своей вине. Ремонт, там, тру­бу прорвало или гости пришли. Шум, суета отвратительны, они выбивают из колеи.

Некоторые когда думают, нервничают, грустить начинают, впадают в мизантропию. Понимаю, столько проблем, несправед­ливости, горестей, неправильного поведения персонала жизни, измен, неверностей, непонимания, неудач в личной. Я - нет, никогда! Я, когда думаю, немножко засыпаю. В самом хорошем смысле, потому что я не сплю.   Я абстрагируюсь от всего, что мешает думать. О, это самое удивительное состояние - думание. Я не мыслю, нет, нет. Я думаю. Мыслить - значит становиться пессимистом. Это такой процесс. Получается в результате нечто совершенно неприличное. А я думаю.

Это разные вещи, разные сферы, разное отношение к жизни и миру. Что значит мыслить? Страдать. Ничего более.  Что зна­чит думать? Наслаждаться. Ты спишь и не спишь, ты не смот­ришь и видишь, ты понимаешь и не вмешиваешься. Ты притяги­ваешь, нет, втягиваешь в себя всё. Запахи, прохожих, улич­ные сценки, вращение планет, медленное и незыблимое, кар­тинки музеев и выставок, цветы и травы, четвероногих и птиц, прошлое твоих предков, малознакомых и в дымке, лишь контуры. Оно и к лучшему. В этом есть некоторая необязательность, ты волеизъявляешься, не более, оставляешь себя за скобками. Мне так хочется и всё тут.

Иногда я начинаю петь, напевать и очень мелодично, когда думаю. Это значит, я опять открыл, нашёл нечто. Невыразимое, конечно. Я и не пытаюсь. Этого не следует делать. Так лучше, когда размыто, одни очертания, Есть и одновременно нет. Одно предчувствие, предварение.

Никто не понимает, не может, не дано. Говорят, мурлыкаю. Я не знаю, что это такое. А им объяснить не могу. Они бес­толковые. Я вообще такой. Такой и всё. Я таким родился. Ник­то меня не делал, не правил, не учил. Всё сам. Хочу, делаю так. Хочу, иначе. У меня настроение, но связано. Я думаю. Если б я не думал, - мне страшно становиться, - кем я мог бы стать. Но я Такой, потому что думаю.

Меня иногда корят, делают замечания. Никакого, не обращаю внимания. Знаю, опомнятся. Ещё извиняться будут. Не слы­шу и не воспринимаю. Не потому, что невежливый, невоспитан­ный. Это у меня врождённое, от предков. Я задумался и думаю совсем о другом. Их мелочность проходит мимо. Ещё раз. Повторюсь. Боже, если б я не думал, как я мог бы жить. Жить! Смешно. Выжить - правильнее.

Я, когда ничего не рву, не ломаю, не играю в мяч или тен­нис, один, конечно, мне не нужны партнёры, они все хотят выиг­рать, а я играть, - я выгляжу сонным, как будто сплю. Глаза не закрыты, но занавешены. На самом деле думаю. Сказать вам о чём, невозможно. Это внутреннее, глубоко и связано со всем сразу. Начнёшь объяснять, перестанешь думать. Если б я решил­ся, меня признали б гением. Но я не честолюбив. Главное в жизни - независимость. Да и что слава? Цветок, который вянет. После триумфа остаются только печаль, жалобы и слёзы. Мне это ни к чему.

Ко мне относятся хорошо, по-домашнему. Любят, берут на руки, ласкают, целуют. Я не возражаю, хотя не сентиментален. Кто думает, им быть не может. Но приятно. Частенько,
когда мне хорошо, я начинаю похрюкивать. Это не слишком солидно. Но я Такой. Что хочу, то делаю. А хочется. Но могу и цапнуть. Так расцарапаю, мало не покажется. Хочу и всё, по­тому что Такой. В этом прелесть и моя тайна. Это - главное. Меня поэтому и любят, принимают, как есть, и не отказывают. Все знают, что Он, то есть я, Такой. По ночам я Такой осо­бенно. Бегаю, прыгаю. Мне всё нипочём! Посуда, книги, цве­ты, вазы, чайники заварные, картины или фотографии в рам­ках - их особенно много - всё летит. Всем достаётся. И мол­чание, тишина полная, а никто не спит. Потому что я Такой.

И все об этом знают. Что вмешиваться? Бесполезно. Себе же хуже. Занимаюсь я этим недолго. У меня нет времени. Я снова начинаю думать. Спать я иду к ним. Я только с ними сплю. Как хочу, так и ложусь. Они, конечно, ворчат, не без этого. Мол, места мало. Ничего, находят. Это мне мало. Чтобы думать, надо очень много места. Мешать мне не осмеливаются. Пусть только попробуют. Да они и не пытаются. Знают, что я Такой.

Уснул, - говорят. Нет, не уснул. Я в думах, весь в думах. И так до утра.

Утром завтрак. Меню разнообразно и добротна. Не жалуюсь и никаких претензий. Времени занимает немного, хоть я и пе­режёвываю. Не глотаю, как некоторые. Я каждый кусочек трид­цать три раза погрызу, прежде чем проглотить. Не тороплюсь, не спешу. Знаю, жую ещё, а уже думаю.

Тут на днях заходил один длинный, тощий и говорит, тол­стый он у вас, раскормили, ест, мол, спит и ничего не дела­ет. Хотел бы я на него посмотреть, какой он стал бы, если б думал. Но не дано. Потому тощий и длинный. Ясно, одни нер­вы, честолюбие, самомнение и славы ждёт. Дождётся. Бегает повсюду и выставляет себя. Показуха одна и только. Конечно, раз не думает, не умеет, что остаётся. Одна беготня напере­гонки.

А то температура, толстый, раскормили, как пьяный. Да я могу так глазами сверкнуть! Мало не покажется, мороз по ко­же, озноб у любого. А этих тощих и вообще потом не отогреть. Долго не проходит, я знаю.

Но для меня это всё пустяки, шалости, маленькие хитрос­ти, не более. Я зыркну и тут же думать начинаю. Моя забыв­чивость на окружающее, на глупости и мелкие гадости необык­новенна. Я незлобивый и незлопамятный. Я думаю.

Насчёт женского пола, могу признаться. Был когда-то вос­требован. Сколько было, не припомню, много и разные по ха­рактеру. Неважно. Отговорила роща золотая берёзовым, весё­лым языком. Уж я давно ни о ком и ни очём не жалею. Наобо­рот. Сколько я натерпелся. Претерпевал невозможное, но вы­жил. И от женского, и от мужского. От одних измены и унижения. Красотки все высокомерны, ветрены и без царя в голове. Сами и заставляют нас ни на жизнь, а на смерть бить­ся, и ставят себе это в заслугу. Чем больше покалеченных и убиенных на их счету, тем они счастливее и от зеркала не отходят. У меня так всё в ранах, правая щека, нос, лоб, под­бородок, ухо левое чуть не оторвал один подонок. Ничего, зажили, зарубцевались, но заметно. А из-за другого гада чуть глаза не лишился. Вырвал и висит. Но смог обратно вставить и заживил. Всё сам. Но после этого случая задумался. Понял, осознал. Так нельзя. Надо образ жизни менять.

Однажды сидел в кустах сирени и снизошло. Снизошло про­светление. Я стал думать. С тех пор я только этим и занима­юсь, думанием. Удивительное занятие, странное, ни с чем не сравнимое. Какие там аналогии с прежней. Одни неприятности с риском для жизни, уничижения, да потеря собственного дос­тоинства.

Нет, думать, когда есть вазы, посуда, и их можно раз­бить, книги, которые можно скидывать с полок и даже пор­вать, не сильно, слегка, читать не мешает, диваны, кровати, столы письменные, столовые, кухонные, секретеры, шкафы пла­тяные, на которых можно сидеть, лежать и думать - это нас­тоящая жизнь. Подлинная. Я теперь образа жизни никогда не изменю, пока жив буду. Долго, долго, деть ещё много о чём думать.

А вообще у меня сладкая и хитрая морда. Так говорят. Да я и сам знаю.

Я в зеркало никогда не смотрю. Красивый - и всё. Во мне порода видна. Не заметить этого нельзя. Все и видят. Сразу видят - порода. Никто мимо не проходит. Ведут себя соответ­ственно. С уважением и некоторой робостью. Правильно. Со мной шутить не стоит. Не советую.

У меня предки и родословная. Очень древняя, в глубине ве­ков теряется. Документы не сохранились, разные там хартии. Но это понятно. Так всегда бывает с подлинниками. Огорчает, не скрываю. Жизнь была слишком бурной. Не только у меня.

Но на челе написано, - у меня чело высокое, в подпалинах, что я родовитый, - не какой-нибудь  мелкий шляхтич с Волыни, - и из знатных. Горжусь, но не выставляюсь, как некоторые, бес­породные и интеллектуально отсталые. Образования никакого, языков не знают. Что языков?

Не знают собственной истории. Я - последний свидетель. Успел прочесть. Труд погиб, уничтоженный страшной непого­дой. Восстановить мне не удалось. Сделал всё, что мог, с применении современных технологий. Но... Помню наизусть. У меня редкая память. Я уникум и феномен. Я никому об этом не говорю. Скромность украшает. Она - одна из моих доброде­телей. Предполагаю, догадываются.

Великая книга, написанная гением: "История Котов". Сто пятьдесят пергаментных свитков. Имя его, достойное всячес­кой памяти потомков, не сохранилось. Известно только, что он был философом, дипломатом, солдатом, врачом, теологом, адвокатом. Он мог вызывать заклинаниями мёртвых и ими же их изгонять. Что там история севарамбов и все прочие по сравне­нию с этим величественным памятником кошачьего духа.

Он составил компендиум астрологии, магии чисел, ангелов, демонов и духов Великой Империи Котов, павшей под ударами варварских кибиток.

Я вообще очень люблю читать. Я - книгоман.

Особенно французов. Каждую ночь их с полки снимаю. А что им там делать без меня? Скучать только, да грустить в одиночестве.

Им приятно, что о них помнят. Пусть один читатель! Но какой!!!

Это же я!

К чему ни прикоснусь, всё у меня получает путёвку в жизнь. Потому что я Такой. И этим всё сказано.

Дополнительная информация