Андрей Заленский

Петербургские очерки

        Блажен, кто издали глядит на всех,

 И, рот зажав, смеётся то над теми,

     То над другими. Верх земных утех

        Из-за угла смеяться надо всеми!

А.С. Пушкин «Домик в Коломне»

 
Собираясь в Институт, Светозар Емельянович, выпил на ходу клюквенного чая, упорядочил остающиеся на письменном столе бумаги и, накинув утеплённый плащ, вышел на набережную Фонтанки. Весеннее утро близилось к полудню, у ограды стоял рыбак – баночка с пойманными колюшками у ног - курил, облокотившись на разорванное, ржавое ограждение, поглядывал на радужную воду реки, на развёртываемые милоновцами растяжки над Летним: «запретить вувузелы гомосексуализма!», «защитим учащихся школ северной столицы от пропаганды атеизма!». Утром по радио объявили, что на Дворцовом будут стоять кордоны «Светлой Руси» и требовать экспресс-генанализ от собирающихся перейти на Васильевский. Светозар Емельянович, голубоглазый и светловолосый во многих поколениях, к тому же хранивший в тайнике выписки из родословных, решил не портить себе настроение и пересёк реку по Троицкому – здесь дежурило «Северное Братство», парнишки после вечернего пива спали, сквозь металлические барьеры перетекала на Петроградскую муравьиная цепочка пешеходов.

В заливчике под Заячьим островом чухонцы вытягивали сеть на борт чёрного смолёного баркаса, шла корюшка - «ничего не изменилось», - подумал Светозар Емельянович. Потом сообразил, что запаха корюшки на улицах не нюхал уже с декаду – говорили, что и корюшку, и миног и другое распределяли между теми, кому по пропускам было доступно метро. До таких было далеко - сквозь Автовские заставы до Царского Села. Ну и до Каменного, и до Карельского теперь не добраться.

К часу добрел до пирамидки на набережной, оттянул дверь, разбудил вахтершу. «Здравствуйте, Светозар Емельянович, день добрый! А вы снова один, наверное, библиотечный, да и отпускам пора – на моря». Поднялся на второй этаж, мимо залов, к задней лестнице, к кабинету. Слава богу, не забыл дома ключи. Расстегнул портфель, включил чайник и радио «Эхо Москвы» - уже давно ушли на пенсию Антон Орех  и Ольга Журавлева и Главный, теперь эту поступь, кажется, исполнял молодой Бунтман. «Бунтман, хоть не Батмэн, хоть без АК, слава Богу, стрелять не будет», - проскользнуло. Поставил справа непроливайку, отёр от засохших чернил любимое 86-ое пёрышко, задумался и принялся писать. Уже закипевший чайник, давно брякавший крышкой, наконец, пробудил, отвлёк в реальность. Так и день прошёл.

В Белые Ночи вечер наступил незаметно и засветло Светозар Емельянович, расправив спину, встал из-за стола, сложил бумаги в портфель, запер кабинет, прошёл мимо вахтера, вежливо кивнув. Набережная была пустынна, глаз не встречал фигуры ни позади, а уж тем более на коротком отрезке до моста. По глади Невы, сопротивляясь течению, галсами плыл чёлн, и вот скрылся под мостом. Вечером, на вход в Адмиралтейский район просто проверяли прописку, и Светозар Емельянович выбрал этот короткий путь. Зимний дворец был окружён баррикадами из мешков с песком, за которыми покуривали юнкера, в Летнем играл духовой оркестр и, под растянутый на литых воротах плакат: «нет - унисексу, да – союзу половинок!», насквозь в чарующий сумрак пробежало несколько пар.

Итак, всего через сорок минут,  Светозар Емельянович, довольный, что в вечернем долгом променаде не сняли так удачно справленный утеплённый плащ, уже открывал квартирную дверь. Жена все ещё сажала картошку на Карельском, и не ожидалась раннее субботы, Светозар Емельянович аккуратно повесил плащ на плечики, вскипятил чай и разогрел Сибирские пельмени. По радиоточке передавали репортаж с островов – «Зенит» выигрывал у Анжи, параллельно транслировали болельщиков – зенитовских, с поля в Лахте - и дагестанцев, из Махачкалы. «Возьму-ка я завтра библиотечный», - решил Светозар Емельянович и, повернувшись на правый бок, мирно заснул, пра-пра-правнук Набутова брал интервью у сына Спалетти.

 
***

 
Субботним осенним утром, Константин Геннадиевич был разбужен колокольным звоном, внятно доносящимся от Никольского собора до окна квартиры на площади Тургенева (двор-колодец, третий этаж, после капитального ремонта, горячая вода, лифта нет). Стряхнул на пол кота, примостившегося в ногах, включил радиоточку, побрёл в ванну, по пути поставив чайник. Счётчик газа предупредил, что месячная норма в 150 кубических литров на исходе, и высветил телефон, по которому можно сделать дополнительный заказ. Чайник быстро закипел, и полу обмазанный пенкой для бритья, Константин Геннадиевич выскочил из ванной и выключил газ – на счётчике оставалось 142 литра. Как повелось по выходным, заварил пакет с одним слоником, размазал половинку плавленого сыра «Наша Дружба» по сухарику «Melba», почаёвничал и закурил «Camel». Радио сообщало: «... в Петербурге и окрестностях великолепный осенний день, днём плюс 15, ночью до 6 тепла … ограниченный вход на станции метро Площадь Мира, Невский проспект, Гостиный двор и Пушкинская … Летний, Михайловский сады и Марсово поле закрыты на мероприятия… доступ в соборы по предъявлению допуска ПНХ…  передаём последние известия».

Выходные традиционно означали, ожидаемые неделей, встречи с друзьями или визиты друзей. Впрочем, друзей осталось кот наплакал, меньше чем газа на счётчике или минут на «хэнди». Кстати, его и вытянул из-под подушки – на месячные разговоры оставалось 10 минут, а текстовать ещё 158 слов и, рассудительно, Константин Геннадиевич отправил Леве СМС-ку: «иду, буду пополудни, К.» Взял из–за окна баночку квашеной капусты, помидор и луковицу (условились готовить щи), проверил сигареты в кармане и не забыл грелку со спиртом подладить под ремень на спине. Пустынная Садовая сразу повела к Невскому, вдоль канала. Никольский и Мариинка, были оцеплены юнкерами, доносилось: «Русь! Русь! Евразия да - Максимки нет! Белые ночи и Белые граждане! Россия – вперёд!». Вдоль вырытых ещё лет двадцать тому, теперь обвалившихся, глинистых, закиданных бутылками оврагов, выкопанных для надземного метро траншей, прошёл Гостиный двор Покровской стороны, бывшую Майорова, где раньше справа у Фонтанки была любимая чебуречная, прошёл Сенную и дом, где в студенчестве посиживали в шашлычной – прошёл сквозь времена и по годам. У Апраксина остановился, сел на ступеньку и закурил. Только расслабился, как вырос сверху хоругвеносец: «Что сидим, отец? Откуда сам? – да отдышаться присел, с Покровки к другу иду» - и показал паспорт-аусвайс. «Ну, иди, береги Город, а если обратно сегодня, не позднись – черножопые по ночам бегают, за всеми не уследишь».

У пивного ларька, угол Невского и Садовой, тёрлась «офисная моль», гоготали, горланили, твиттали пустую пластмассовую бутылку из-под кваса. Ворота Михайловского были закрыты на просушку, за оградой золотились клёны, роняя листья к малому пруду – пришлось пойти вдоль канавки, к Мойке и вдоль. А там уж перешёл через мост, свернул в подворотню и, поднявшись на второй этаж, постучал в дверь условным ритмом. Лёвушка сразу открыл, будто стоял под дверью, засуетился, баночку с капустой принял, курточку снял и на плечики расправил.

В правом углу полутёмной Левушкиной гостевой сохранился камин, или печка, или ещё как – зево большое и дымоход незабитый - развели огонь, втиснули котелок (сложили Костину капусту и «ножки Буша», хранимые уж сколько лет у Лёвушки в холодильнике: неучтённый электрический провод от уличной линии – роскошь, тут тебе и телевизор, и утюг и тот же холодильник. Пока в камине булькало, расположились, выпили по стаканчику, закусили помидором. «Помнишь, как у Леши – водой с хлебом закусывали, и все весело было, и не задумывались о супчике с курятиной?», - «да, и не задумывались, а время было и похуже», - «похуже, да послаще» - «ты тогда ещё …»

Так за разговорами подоспели щи, а ещё и пол разбавленной грелки остывало в морозилке, свечи горели, прохладная осень текла в распахнутую форточку, меняясь на дым Костиных сигарет, хлопнула лестничная дверь, крикнул кто-то во дворе «Блядь, немытая, убью суку!» Левушка спросил: «останешься?» – «а если русалка из Мойки занырнёт?» – «какие теперь русалки, тина одна» – «останусь с удовольствием». Когда грелка закончилась, Лёвушка достал из-за книг бутылку портвейна: «и не Три Семёрки и не Порт истинный, а дагестанский - русалка подарила» – «а ты говоришь, не выныривают».

Засиделись под утро, в шесть радио кликнуло и задрожало гимном, вечным, с малых лет упавшим.

«Смирно, Батарея подъем!» - скомандовал Константин Геннадиевич, с трудом поднимаясь на ноги. Лёвушка сладко свернулся в кресле, а Константин Геннадиевич, вспомнив, что сегодня Воскресенье, ткнул сигарету в блюдечко и рухнул на диван.

 
***

 
Убаюканная вчерашним вечером и едва спустившимся сном голова не отрывалась от подушки, кроме спящей подле дивана собаки и блох, которые, стоило спустить вниз ногу или руку (за стаканом воды, заблаговременно поставленным на пол у изголовья), запрыгивали и кусали  - кроме собаки и блох не было никого.

- Ну,  попал, - пронеслось под закрытыми глазами.

- Ну, бля, попал, - крикнул, но знал, что никто не услышит.

Уже светало или рассвело, а значит, в зимнем Петербурге завалило за полдень.

Натянул джинсы, присланные из-за океана много лет тому назад, ещё живым тогда братом, вышел к толчку, поссал. Воды и электричества не было. Разжёг спиртовку и вскипятил кружку воды для чая, пошарил по полу, по банкам-бутылкам – булькнула одна недопитая, допил. За щелью потерявшей цвет занавески, за давно уж разбитым оконным стеклом заклеенным пластырем увидел мокрый, секущий под углом снег. Включил радиоточку: « … вход в центральный район гражданам категорий с 2А по 2Ж и всех рангов категории 3 задерживается до 18 часов, выход свободен … действующие талоны на Субботу-Воскресенье – чётные номера для граждан до 1965 года рождения, нечётные для всех остальных. Сегодня и завтра через Петербург будет проходить циклон, шквальные ветры, снег, температура ...»

В авоське между рамами болтался кусок мяса, отрезок колбасы и две сосиски. Бросил мясо Митьке на пол, «растает»,  открыл двери на лестницу и во двор, Митька стрелой сквознул и тут же вернулся: накопил за ночь и исполнил. А сам, проверив ключ в кармане, накинул дутый синий ватник, тоже присланный из Америки, и вышел во двор. Даже во дворе задувало, и мгновенно тающий снег бил под капюшон, сёк ресницы. Не успел одуматься и был, как из парной, с мокрой мордой. Окна пустели, а кто-нибудь ведь точно выглядывал, тихо было.

- А дальше что? – задумался, выйдя на Каменноостровский. На «петроградке» живых друзей осталось мало, а оставшиеся, обычно двери не открывали и ходили по своим изведанным тропам. Налево, рядом с «Дзержинкой», жила Валька - она точно литров пять самогона имела, да в глазок ей показать было нечего. Направо - пройти километра два по бывшему Чкаловскому – наверняка дома чифирил Тонтон (Антон Антонович), знаменитый когда-то щипач, теперь в отставке, с которым сошлись при второй отсидке. А ближе всего, напротив разрушенного телецентра мог и спать на старой лёжке Андрей, если вернулся из бродяжки.

- Вот и выбирай одну дорогу у камня, Алёша Попович, - Борис накинул капюшон и пошёл по ближней дороге, через проспект. Повстречалась старушка, укутанная платком, а может и девица – не разобрать, перешла на другую сторону улицы, наверное, испугавшись его большого тела, которое и из дутого ватника выпирало. Приоткрыл дверь подъезда, погрузился в темноту без лестничных запахов и звуков:

- А когда-то лифт был, скрипучий и тесный, но поднимал.

К двери Андрея были пришпилены записочки: «я заходила вчера, где же ты?», «привет, сегодня у МБ день рождения – все там, подходи», «ну ты, сука, за это ответишь», «заносил книжку, но вас не было дома, зайду завтра». Борис снял перчатку и простучал косточкой правого указательного «дай-дай-закурить», а после паузы «где-же-вы-дру-зья-одно-полча-не», прислонился головой к двери и решил, что больше не выдержит и тут же умрёт. Тогда услышал какое-то движение, шлёпанье ног, потом повороты замка. Дверь отворилась, Андрей, в рубашке и брюках («кто теперь так ходит дома?»), стоял на пороге и курил.

- Не ожидал! Проходи, проходи. Чертовская погода, поганая страна, что принесло, раздевайся, извини – сейчас вернусь.

Из кухни тянуло чем-то знакомым. Стряхнув «дутку» и сняв насквозь промокшие мокасины выпуска 85 года, тысячу раз подлатанные, переклеенные, но любимые, повернул налево за дверь и коридорчик – на плите стояла пропановая горелка, а сверху чудесное тело из колб, змеевиков, шланга, и сосущего, вернее собирающего, завершения.

- Подожди, ещё рано. Сейчас будем снимать пробу - органолептически, и по-честному, пока закури. Достал  ареометр, цилиндр, две стопки и кинул на стол пачку «Кэмел», сигарет давно несуществующих в природе.

- Вот тебе и Алёша Попович, - усмехнулся Борис, выловил неспокойными пальцами сигарету, закурил, почти поплыл и вспомнил, как давным-давно в лагере позвали в охранку и угостили водкой и папиросами, потому что был большой, невредный, а во вредное тело бил не задумываясь.

- С днём рождения! Прозит! – сказал Андрей, совершив замер и наполнив рюмки из мерного цилиндра.

- Видишь, не забыл. Ждал, а если бы не пришёл, сам бы дополз до старого тела.

- А что за число? Это как же? – и лихорадочно перебирая года, сообразил, что сегодня 12 Ноября, а значит и в правду он родился, хрен знает, сколько лет тому назад.

- Ну-ка плесни ещё, вот ведь, блядь. Как же так, а ты то откуда?

- А вот отсюда, - Андрей принёс из глубины комнат пухлый замыленный блокнот.

 - Смотри: в этот день 1316 года Ян Первый стал королём Франции, правда умер через четыре дня, а вот в 1987 мы испытали бомбу в Семипалатинске, а вот почти под конец – день рождения Бориса, так что не ссы в туман, все путём, ну тут процесс идёт, передвигаемся в точку Б.

- А чего ты такой весёлый, ты ведь не идиот? Ну ладно – гуманитарная помощь, родственница там, приятелей ведь мало осталось …

В дверь раздалось «дай-дай-закурить», а после паузы «где-же-вы-дру-зья-одно-полча-не».

- Свои, похоже, - сказал Андрей.

На площадке стоял Валерий, совсем замёрзший и мокрый, без шапки и плаща, чубчик вдоль высокого лба, с бутылкой в руке.

- Мы тут рядом проходили и вспомнили что у Бориса приступ рождения, а если такой день то он здесь и будет праздноваться - и, проходя, свистнул в лестничный пролёт.

Три золушки, впрочем, как выяснилось сразу филологини по образованию, вписались быстро, Натали поставили на кухню следить за аппаратом, Гела нашла в спрятке под окном проросшую картошку, а блондинистая Светлана стала обустраивать пустой стол по восточной системе.

- У Вас ещё найдётся несколько рюмок? А давайте в воду кинем соль с перцем, если есть, конечно. А муки случайно не найдётся, а посмотрим что там, на балконе? - и, удивительно, вырыла из-под снега банку камбалы в томате и, теперь уже влажную по снегу и всей прошедшей осени, сушёную воблу.

Сидели за столом, почти как в старые времена – Андрей, в рубашке и брюках, девочки в ностальгических прикидах, Валерий в майке (галстук из хозяйского запаса поверх), керосиновая лампа в центре и четыре свечи по углам.

- С днём рождения, будь - долго и счастливо!

- Боренька, Боря, дай поцелую, - и садились на колени.

- А помнишь как  в «поплавке»?

- … а в Карпатах, лесорубы киряют, а ты в круге девчонок, ну и милиция потом …

В полночь радиоточка исполнила гимн России, а тут как раз и кухонный процесс подошёл к концу, и Натали освободилась постоянно и сели три-на-три. Андрей откопал патефон, который лет двадцать назад отказался продать рыскавшему по старым домам жуку-антиквару, покрутил ручку, поставил иглу в борозду и подшипывая донеслось: «… Мы летим, ковыляя во мгле, Мы ползём на последнем крыле. Бак пробит, хвост горит, и машина летит, на честном слове и на одном крыле..." Танцевали, водили хороводы вокруг стола, вдруг Валерий читал стихи, плакали о прошлом, рассказывали старые анекдоты, чокались или пили в одиночку, ругались, молчали, Валерий увёл Гелу и Светлану в маленькую комнату, Натали курила у окна, за которым начинало светлеть.

- Ну как, ещё потянем? - спросил Андрей.

- Потянем, пока изюм не сгниёт. А вообще пора мне домой, Митька ждёт, - ответил Борис.

- На посошок?  

- Плесни.

Андрей плеснул в рюмку и налил в баночку:

- Заходи, не забывай, мы ведь рядом.

Выходя из подъезда, Борис аккуратно придержал дверь: «вдруг кто ещё жив, вдруг разбужу».   Ночной снегопад, закидав тропинки и подрастив сугробы, кончился. На пушистом ковре ни кошачьего следа, ни голубиных лапок было не видно, и так по этой девственной простыне дошёл до дома. Митька заскулил за дверью, обцеловал, упал на спину и стрелой умчался во двор, и в это мгновение включилась радиоточка: «Здравствуйте, граждане России, сегодня … » заиграл гимн, Борис кинул на пол предпоследнюю сосиску, поставил на стол Андреев подарок и рухнул на диван, не снимая дутой синей куртки, подарка умершего брата.

Дополнительная информация