Райнер  Мария Рильке

Перевел с немецкого Алишер Киямов

 
*   *   *

О приготовься! Каждый вечер что-нибудь

укладывай в сундук – вещь к вещи – понемногу:

они послужат нам всю долгую дорогу,

когда отправимся потом мы в дальний путь.

 

Оставь любимые картинки на стене

и нежно вытащи, освобождая вазу –

цветы ослепшие в ночи...

Найдутся ль там другие сразу?

Кто может знать...  Да и в какой далёкой стороне.

 

И сунь подальше в пасть комоду

чёрный костюм – он не для той поры,

дай плоти сбросить тёмное,  забыв про эту моду,

и пусть душа подарит платье ей в угоду,

чтоб были схожи...

 чтобы шли как две сестры.

 

*   *   *

По весне, а быть может, во сне

повстречал я тебя – не иначе.

Вот бредём мы сквозь осень, но наедине

всё сжимаешь ты руку мою, тихо плача.

 

Облаков ль тебе жаль, что гонимы сейчас?

Жаль кровавой листвы? Только мне

всё же ясно – была ты счастливой лишь раз

по весне, а быть может, во сне.

 

*   *   *

В саду сияли нимбы гроздий над сиренью,

Марию славил звон к исходу дня –

расставшись, порознь мы шли,

подвластные смятенью –

в тоске друг друга яростно кляня.

 

В бреду почило солнце и истлело,

осыпав пеплом дальние холмы,

лишь платье летнее твоё ещё белело

среди светящихся кустов в наплывах полутьмы.

 

Я видел, как свеченье помертвело

и исчезало, и беспомощно нелеп,

как то дитя, что день-деньской

на яркий свет глядело,

всё спрашивал себя: « Ужели я ослеп?!».                              

 

*   *   *

Всё гуще запахи полуночного парка,

и звёзды с вышины глядят сквозь полусон,

как в липах месяца сияющая барка

причал свой ищет меж недвижных крон.

 

Чуть слышится вдали фонтанов пенье

забытой сказкой, зазвучавшей наяву,

и приглушённый звук паденья

незримых паданцев в высокую траву.

 

С холма слетает ветер и, в одно мгновенье

преодолев дубов старинных ряд,

на синих крыльях мотылька доносит в дуновеньи

броженья  юного вина тяжёлый аромат.

 

*   *   *

Как мне хотелось бы хоть раз тебя увидеть снова,

парк, где аллеи старых лип, и что б по ним тогда

с самой застенчивой из всех, не проронив ни слова,

пойти к забытому святилищу пруда.

 

Сияя, лебеди здесь в позах из идилий

легко скользили бы по глади, как во сне,

и нам поведали бы губы всплывших лилий

о граде сагу, что покоится на дне.

 

И мы остались бы вдвоем на белом свете

средь цветника, где все цветки до одного

счастливых, ждущих обступили б нас как дети,

и мы б друг друга не спросили – ждем ли здесь кого...

 

*   *   *

По счастью светлому  душа моя тоскует,

что грёзой длилось краткий миг –  бездумно, так давно...

В шептанье сосен, в плеске вод, что так волнует,

я слышу – снова приближается оно...

 

И если от холмов, где пурпур тлел заката,

чуть серебрясь, плывёт ладья средь вод когда темно,

из тихой рощи, что цветением  объята,

я вижу – снова приближается оно...

 

В том белом платье... как при жизни милая бывало,

в воскресный день идя со мной  в пыли сквозь полутьму,

у сердца приколов цветок, сиявший ало...

А он –  приколот к платью ли тому?..

 

Сны

Вновь ночь приходит – в синем одеянье,

чей шёлк в каменьях по кайме, и дланями мадонн,

у изголовия застыв как изваянье,

смежает веки мне, навеяв сон.

 

Затем, свой долг верша, что стал её судьбою,

она по городу идет средь тишины,

чтоб души всех больных детей забрать с собою,

собрав их платою за сны.

 

*   *   *

День опочил в недуге,

и путь мой нелюдим.

Одни во всей округе

звезда и я не спим.

 

Её сияет око,

найдя меня во мгле.

Ей в небе одиноко,

как мне здесь, на земле.

 

*   *   *

О. приготовься!  Каждый вечер что-нибудь

укладывай в сундук – вещь к вещи, понемногу:

они послужат нам всю долгую дорогу,

когда отправимся с тобой мы в дальний путь.

 

Оставь любимые картины на стене

и нежно вытащи, освобождая вазу,

цветы, ослепшие в ночи.

Найдутся ль там другие сразу?

Кто может знать...  да и в какой далёкой стороне...

 

И предоставь хранить комоду

чёрный костюм – он не для той поры,

пусть плоть твоя забудет дней ненастных моду,

пусть платье светлое душа подарит ей в угоду,

чтоб были схожи, чтобы шли,

как две сестры.

 

*   *   *

Дышало всё осенью: день затихал

в крови на дорог перепутке,

кричаще средь сумерков тлевших был ал

букетик на шляпке малютки.

 

Перчатки изношенность стала видна,

её гладя – начать тщась беседу –

в пустынном проулке шепнула она:

« Ты едешь?» Ответил: « Вот... еду...».

 

Головка припала к плечу моему,

в драп вжавшись пальто, и устало

смеялся закат, и при всхлипах ему

всё роза на шляпке кивала.

 

*   *   *

По весне, а быть может, во сне

началась эта встреча для нас.

Вот уж осень – и, руку сжимая всё мне,

ты идешь рядом, плача, сейчас.

 

По кровавой листве эти слезы из глаз?

Облаков ль жаль тебе в вышине?

Нет, я знаю – была ты счастливой лишь раз

по весне, а быть может, во сне.

 

*   *   *

Где лилии из тех высоких ваз,

что ты лелеяла своей рукой не раз?

Уже мертвы?

Где свет той радости твоих ланит,

что был весной на них разлит?

Померк, увы?..

А счастье то, чью чистоту узнать нам довелось,

венчавшее копну твоих волос

как нимб мадонн среди ночей и дней?

Сегодня по нему мы слёзы льём с тобой,

а завтра стужа к нам в покой войдёт сама собой...

А что за ней?

 

*   *   * 

Мне отрок дал пригожий

вчера одну из роз.

Сегодня я её же

к его могиле снёс.

 

Ах, венчик жёлтой розы

весь в капельках – взгляни!

Роса – вчера... да слёзы

сегодня уж они.

Дополнительная информация