Виталий Раздольский

                                            Писатель - Мастер - юбиляр

 

Свою повесть «Выбираясь из непостижности» Владимир Порудоминский  предваряет эпиграфом Льва Толстого, как бы сразу выдавая нам  творческую родословную своего повествования.

И действительно, знакомясь с его проникновенным жизнеописанием  мальчишки-дошкольника, нашего современника, маленького человека только что начавшего постигать мир, невозможно не вспомнить трилогию Льва Толстого – «Детство», «Отрочество», «Юность».

Та же стилистика, то же поразительно точное раскрытие  характеров, психологии, мельчайших  деталей быта. Вот так, через восприятие ребёнка удаётся показать писателю картину Москвы середины прошлого века во всём её своеобразии.

Другое дело,  что за минувшее с тех пор время  мировая и отечественная литература накопила иные ритмы, иные приёмы художества. И чересчур неспешная, замедленная, перегруженная подробностями манера повествования выглядит  несколько старомодной. Тем ни менее, писательское мастерство Владимира Порудоминского восхищает.  С каждой страницей прочитанного убеждаешься, -  перед вами писатель, владеющий всеми тайнами профессии.

Тот же пристальный писательский глаз, та же тщательность в отборе бытовых реалий и в леденящем душу  рассказе «Похороны бабушки зимой 1953 года».

Жутковатый холодный год! Леденящие душу события, -  «борьба с космополитами», погромное «дело врачей-отравителей – убийц в белых халатах». Разгон «Еврейского антифашистского  комитета»…

 Истерика репрессий. Но всё это  через судьбу  еврейской рабочей семьи, бабушки и деда – простого наборщика в типографии, далёкого от политики, участника Отечественной войны, уволенного «за потерю бдительности».  Растоптанного. Только за то, что он еврей.

 Обжигает душу именно эта заземлённость, бытовая конкретность.

  Не знаю, можно ли читать такое без слезы, даже мужской, проглоченной.

  Печатью ума и таланта отмечены и все другие произведения писателя. Одно перечисление наработанного им за долгие годы заняло бы  несколько страниц. Но диапазон его творческих интересов значительно шире только художественной прозы. Тут и яркая публицистика, очерки, воспоминания, исследования.

  Долгая жизнь и неиссякаема творческая неутомимость.

  В этом году  нашему коллеге исполняется  восемьдесят пять. Пожелаем же ему и дальше находиться  в той же прекрасной ясности ума, жизнелюбия, новых творческих свершений!

 

 

 

 

Берта Фраш                            

   

                О художнике, который начинает писать, когда кончается документ

 

Владимиру Порудоминскому исполняется 85 лет! И писатель, кажется, не знает усталости. Во всяком случае, его память дарит читателю время. Время выдающихся людей науки, искусства, время, которым живут картины в музее, время, в котором живёт писатель, его герои и читатели.

«Где кончается документ, там я начинаю» - этим эпиграфом Юрия Тынянова открывается публикация из «Заметок к ненаписанным воспоминаниям» Владимира Порудоминского в «Мостах» № 37/2013. Основательность его памяти, литературная компетенция, уважение к деталям и читателю, мелочам реальности являются хорошими свойствами для путеводителя в закоулки времени. В выпуклости его текстов притягательная сила ушедших лет детства и юности. В воспоминаниях Владимира Порудоминского живёт стабильность семейного очага в окружении лозунгов и тревожных дней советской эпохи. В ушедшем времени остались родные, близкие люди. И мы. Жизнь его героев и события увлекают в недавно оставленный мир. Но не проходит боль утраты близких и себя в окаянном времени.

Владимир Порудоминский автор многих художественных биографий из серий «Жизнь замечательных людей» и «Жизнь в искусстве». Например, о Гаршине, Пирогове, Владимире Дале, Крамском, Брюллове, Ге, Пушкине, Гоголе, Льве Толстом, Тургеневе, Чехове, Афанасьеве.

Его трудоспособность, мудрость ясного стиля изложения продолжают радовать  читателей.

Хорошего самочувствия, радостных дней, дорогой писатель!

 

 

 

Владимир Батшев

Юбилейное

 

 

Я согласен с Григорием Пруслиным – наш юбиляр замечательный человек. Более того, я думаю, что о нем надо написать книгу и издать ее…ну, конечно! – в книжной серии «Жизнь замечательных людей».

Только если эту серию будем издавать мы. А не те советчики, что ее издают сегодня (у них даже Солженицын получается каким-то советским).

Но вернемся к Владимиру Ильичу.

Дело было сорок пять или сорок шесть лет назад. Я мальчишкой был. Не с моей точки зрения. А родителей. Но писал стихи и посещал литературную студию при московском дворце пионеров. В этой студии было много литературных кружков с разными руководителями. А методистом, то есть, с моей точки зрения каким-то начальником, была Надежда Васильевна.

Она иногда заглядывала на занятия нашего кружка и внимательно слушала о чем мы спорим и какие стихи сочиняем.

Я увлекался тогда стихами Андрея Вознесенского и вся моя тогдашняя писанина шла, в основном, «под него».

Как-то Надежда Васильевна пришла с мужчиной, которого представила как своего мужа и писателя.

Мне и моим приятелям живой писатель вблизи показался даже симпатичным – высоким, черноволосым, внимательно нас слушавших.

Но потом… Когда я прочитал несколько своих стихотворений, он сразу же объявил «откуда ноги растут», чуть ли не назвал даже стихотворения Вознесенского. Я, как всякий молодой негодяй, разумеется, не согласился, и процитировал классическое маяковское: «Все что сделано это ваше – рифмы, ритмы, дикция, бас». На что писатель заметил, что баса  у меня пока нет, а  с дикцией тоже поработать придется. И я, и мои приятели Юля Вознесенская и Саша Васютков заворчали – дескать, нечего нас учить, мы и сами с усами, чтобы всякие, что тут шляются, неизвестно кто, морали читали…

Авторитетов для  меня уже тогда не существовало, но писатель, посмеиваясь, попросил пару минут, вышел и вскоре вернулся с листком бумаги. Оказывается, он сочинил на меня пародию, которую тут же прочитал.

Я смеялся вместе со всеми, пародия была на редкость смешная. Там были такие строчки:

Не в прадедов вышел –

Я прадедов выше,

Я – вышка,

Я – лишний.

Встали повстанцы

Стенаци станций,

Рядами строятся…

Самое забавное, что как утверждал кельнский сосед Владимира Ильича поэт Генрих Кац, эту пародию Порудоминский помнит  и сегодня. В чем я не сомневаюсь.

Тогда я не знал, что вслед за этой первой «критической стьей» о моем творчестве, через много лет появятся рецензии Порудоминского на мои романы.

В  1960 году, когда он бросил опостылевшую журналистику и засел за свою первую книгу о «жизни замечательного человека» Всеволода Гаршина, то еще не знал, что таких замечательных биографий из под его пера выйдет много – Крамской и Даль, Пирогов и Ге, Брюллов и Ярошенко, и многие другие.Они отличались  научной точностью и глубиной, сочетающимися с художественным осмыслением характеров. Благодаря этому книги Порудоминского вызывают интерес не только у специалистов, но и у широких кругов читателей.

Биографический жанр искал и находил свое место в общественном процессе оттепели 1960-х. Интеллигенция была разочарована в официальной коммунистической идеологии, ее отталкивало все, что поддерживалась государственной пропагандой. В поисках ответа на «проклятые вопросы», усилился интерес к прошлому – особенно привлекали деятели культуры, не входившие в святцы большевизма. Одним из них оказался Владимир Даль.

Редактор книги (в будущем известный писатель) Семен Резник вспоминает, как он помогал автору доводить книгу «до ума», то есть сглаживать острые углы, и в то же время не терять главного.  Книга, изданная редакцией серии "Жизнь замечательных людей", вызвала большой интерес у читателей.

В.И.Порудоминский написал много книг о деятелях русской культуры XIX века - о писателе Гаршине, хирурге Пирогове, художниках Брюллове, Ге, Ярошенко, поэте Полежаеве, собирателе народных сказок Афанасьеве и многие другие. Но самым любимым его персонажем был Владимир Иванович Даль. Работая над его биографией, Порудоминский перелопатил все мыслимые и немыслимые архивы, откопал массу неизвестных материалов и знал о своем герое практически все. Конечно, не все могло войти в книгу, но сама личность Даля, как она представлена у Порудоминского, никак не вязалась с обликом злобного мракобеса и человеконенавистника.

Особое внимание Порудоминский всю свою жизнь уделял творчеству и личности Льва Николаевича Толстого, результатом чего стал объемистый том с лаконичным названием «О Толстом».

Странно, сегодня и Толстой. Что он современному читателю?

Порудоминский отвечает в своей книге: «А что наш читатель по-настоящему знает о Толстом? Для миллионов российских читателей знакомство с Толстым начиналось и заканчивалось в школьные годы сочинениями о петербургском и московском дворянстве в «Войне и мире», об «образе Кутузова» или о «дубине партизанской войны». Есть и другие читатели, их тоже довольно много. Они читают Толстого в зрелые годы, читают с большим или меньшим интересом. Что-то для себя выносят. Толстой им помогает определить свое отношение к миру, к собственной жизни. Толстой звал не к тому, чтобы не замечать зла и есть вегетарианскую пищу – «рисовые котлетки», как Ленин иронически об этом писал. Толстой говорил, что было и всегда будет одно дело, на которое стоит положить всю жизнь: это дело – доброжелательное общение людей и разрушение преград, которые люди воздвигли между собой. И я думаю, что сегодня, когда мы живем в условиях острейших межнациональных, межгосударственных, социальных конфликтов, это все осталось в силе, даже стало звучать еще сильнее.

Или толстовское непротивление злу: много ли найдется писателей, которые обличали зло с такой непримиримостью, как Толстой? Он говорил о непротивлении злу насилием, то есть о непротивлении злу злом. Он говорил о силе добра. Именно так выглядит непротивление злу у Толстого».

Но другая книга Порудоминского «Лев Толстой в пространстве медицины» мне нравится больше, ибо она впервые показывает что за гением русской литературы стоял психически не адекватный человек. Это был бальзам на мои раны – мне с детства было непонятно зачем Толстой опрощался. И мало того, заставлял опрощаться родных и близких.

В эмиграции  Порудоминский расстался с биографическим жанром и стал писать, что хотел писать все время, но на что времени никогда не хватало – прозу.

Его манера проста, язык чист и прозрачен, никаких модернистких ухищрений, все просто и трагически страшно.

Только в «Литературном европейце» и «Мостах» им опубликовано три десятка рассказов и мемуары под лукавым названием «Из заметок к не написанным воспоминаниям», и среди них такие шедевры современной прозы, как «Яд», «Цыганка»,  «29 апреля 1909 года», «Чечевичная похлебка».

В Германии, где литературные силы эмиграции разделены довольно четко на тех, кто за и кто против происходящего в России, Порудоминского любят обе стороны и каждая пытается перетащить его на свою сторону – и те, кого финансирует Москва, и те, кого никто не финансирует. Парадокс объясняется просто – он вне борьбы мнений и позиций. Он не над схваткой, а вне ее.

И нельзя не пройти мимо его работы над историей Виленского гетто.

В начале 1990-х годов, когда Порудоминский  эмигрировал в Германию, то получил  известие - найден дневник его дяди, Григория Шура, который тот вел в Виленском гетто. Рукопись требовала большой редакторской работы.

Владимир Ильич проделал эту огромную работу, в результате чего книга Григория Шура «Евреи в Вильно. Записки из Виленского гетто» увидели свет не только в Вильнюсе, но и в Амстердаме, Мюнхене, Петербурге, Флоренции, Тель-Авиве.

В этой истории меня поразил один аспект, и я хочу обратить на него внимание читателей.

Мы часто задаем сами себе вопрос: почему обитатели гетто не сопротивлялись насилию, а если сопротивлялись, то очень слабо? Мучил этот вопрос и Григория Шура. Вот какие ответы дает на него сам автор в своих заметках.

Прежде всего он указывает на эффективность проводимого оккупантами принципа «разделяй и властвуй». Немцы создали в Виленском гетто нечто похожее на систему самоуправления. При еврейском совете существовали отделы труда, здравоохранения, жилья, продовольствия, даже культуры и спорта. Были свои судебные органы, полиция, почта, четыре школы, несколько бань и мастерских. Все это создавало в периоды затишья иллюзию вероятного спасения. Выдвинутые в «руководство» либо непомерно кичились властными полномочиями, либо старались убедить себя, что, жертвуя жизнью одних, спасают от гибели большинство. Такой мрачный самообман, продиктованный вполне естественным инстинктом самосохранения. Торжество того самого лозунга советских концлагерей, о котором поведали Солженицын: и Шаламов: «Умри ты сегодня, а я - завтра». Те, кто перечитают рассказ Порудоминского «Яд», согласятся с этой концепцией и поразятся удивительной силе показа трагедии писателем, который трагедии не пережил. Но это и называется талантом.

Как автор, я благодарен Владимиру Ильичу за огромную редакторскую работу, что он провел со мной во время работы над книгой о Галиче – он имел больший опыт, чем я, в написании беллетризованных биографий и предохранил мою книгу от шараханий в ту или иную сторону.

Как каждый редактор, я ревнив, когда «мои авторы» публикуются не у нас в журналах, а на стороне – в самоделках из копишопа и финансированных путинским «Русским миром» изданиях. Поэтому я всегда обижаюсь, когда произведения Порудоминского появляются не в «Литературном европейце» и «Мостах».

В чем сила обаяния произведений Порудоминского?

Я долго ломал голову, пока наш общий друг, чикагский писатель Евсей Цейтлин, не  подсказал:

- Он просто очень хороший человек.

        Очень!

В.И.Порудоминскому

                Юбилей известного писателя, литературоведа и искусствоведа Владимира Ильича Порудоминского. Не могу не откликнуться, поскольку он мне, во-первых, ровесник, а это уже воспринимаю как приятное совпадение (я даже чуть постарше – на 69 дней!). Во-вторых, мы теперь оказались соседями в «Мостах» (в №37 так и вовсе рядом). В-третьих, что ни читаю у него или о нем, все с моим прошлым перекликается, хотя уровни, конечно, разные. Даже имена-отчества у нас разного уровня: он с детства Владимир Ильич, а я – Семен Михайлович, как Буденный, если кто такого еще помнит. Шутки шутками, но узнав, что печатается он с 1950-го, воскликнул: как и я! И не так уж важно, что он начинал в московских солидных изданиях, а я в кандалакшской многотиражке «Стахановец Заполярья». Важно, что одновременно начали писать, одновременно много лет спустя переехали на ПМЖ «за бугор» и не случайно, а по велению душ мы встретились на страницах «Мостов» и «Литературного европейца». Я этой встрече безмерно рад.

                 Кстати, за несколько лет до эмиграции, будучи на научной конференции в Пензе, я посетил там уникальный «Музей одной картины» – замечательное культурное учреждение, относительно которого я тогда еще не знал, что в его создании неоценима роль нашего юбиляра, – все литературно-музыкальные композиции к картинам, представлявшимся публике в этом музее, были созданы по его сценариям.

                А впереди у нашего юбиляра масса творческих дел: в его планах, наверно, еще не осуществленные давние замыслы, возникают и новые, теснятся в ожидании выхода в свет «ненаписанные воспоминания» (наподобие «Вали-Валентины», что в №37) да и окружающая жизнь непрерывно подсказывает сюжеты. 

                Доброго здоровья Вам, дорогой Владимир Ильич! И многая лета!

Cемен ИЦКОВИЧ

 

ГЛУБОКОУВАЖАЕМЫЙ ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ!

Вы, конечно, помните, что однажды Чичикову принесли письмо, начинавшееся очень решительно: «Нет, я должна Вам написать». Вот и я в преддверии Вашего юбилея почувствовал, что не могу молчать, хотя мы никогда не встречались. Получить приветствие от незнакомого человека бывает даже приятнее, чем от члена семьи или друга: их участие и память разумеются сами собой, а незнакомцы и незнакомки не слишком часто балуют нас вниманием.  Впрочем, мы не совсем незнакомы, так как оба давно печатаемся в «Мостах». Может быть, Вы даже читали что-нибудь из моих обзоров или стихов.

В начале моего сотрудничества с «Мостами» Владимир Батшев поинтересовался, каких авторов журнала я нахожу наиболее интересными. Я, не задумываясь, назвал три имени. Ваше было первым.  С давних пор я неизменно начинаю чтение любого номера с Вас. Разумеется, я читал и то, что вышло из-под Вашего пера и за пределами Германии. Вы дороги мне не только как прекрасный писатель, но и как родственный дух. Хотя я несколько моложе Вас, я помню то же, что и Вы, и, главное, так же, как и Вы, и думаю сходно. Живите до ста лет (но и сто лет не роковой рубеж; в Америке люди, перешагнувшие его, – самая  быстро растущая группа населения) и сохраняйте на весь отмеренный Вам срок ясность ума и теплоту сердца, радуя тех, кто знает Вас лично, и тех, кто вроде меня ценит Вас издалека.

                                           

   Анатолий Либерман, Миннеаполис, США

 

Семен Резник

 

Связь Времен

К дню рождения Владимира Порудоминского

 

Невозможно выразить словами все то, что связывает меня с этим замечательным писателем и большим искренним другом. Слишком много вместе пройдено, пережито, переговорено, передумано...

Почти двадцать лет наше общение было почти непрерывным, мы дружили домами, вместе ездили в командировки, часами гуляли по Москве, делились сомнениями и планами, радовались удачам друг друга как своим собственным и также переживали неудачи. Вместе веселились и печалились, хоронили близких... Покидая Россию в 1982 году, я знал, как сильно мне будет недоставать Володи Порудоминского. Тем более что расставались, как были уверены, навсегда... К счастью, разлука оказалась не вечной. Горбачевская перестройка вернула мне возможность наведываться в Москву, а позднее Порудоминский переселился в Германию. И хотя между нами лежит океан, общение – пусть в основном телефонное – возобновилось и остается постоянным.

С Володей я встретился в начале 1963 года, когда стал работать редактором серии «Жизнь замечательных людей», где мне поручили раздел биографий ученых. Володя был уже отнюдь не начинающим писателем. Для серии ЖЗЛ он писал вторую книгу – о великом хирурге Н.И. Пирогове – и потому стал «моим» автором. Первая его книга вышла годом раньше – биография Всеволода Гаршина. Я, конечно, ее сразу же прочитал и поразился тому, насколько мало она была похожа на «обычные» книги ЖЗЛ. В ней не излагались факты «жизни и деятельности» героя, не анализировалось «идейно-художественное содержание» его литературных произведений, а как бы заново проживалась короткая, эмоционально и духовно насыщенная жизнь человека с обостренной совестью, ранимой душой, огромным творческим потенциалом и трагической судьбой. Литературное наследие Гаршина невелико, но все, что им создано, написано кровью сердца. И так же написана книга Порудоминского о Гаршине.

Володя стал, кажется, первым из «моих» автором, с которым мне довелось познакомиться. Дабы не мешать коллегам, мы вышли в коридор, сели рядом, закурили, и он стал рассказывать, как идет работа над новой книгой, почему о Пирогове нельзя писать так, как о Гаршине, какие мысли, сомнения, прозрения рождаются по ходу работы... С этого первого разговора мы стали единомышленниками и друзьями.

Володя работал много и вдохновенно. Далеко не случайно его привлекали деятели культуры XIX века: писать правду о дореволюционном времени можно было гораздо свободнее, без постоянной оглядки на агитпроповского милиционера. За «Пироговым» последовали книги о Владимире Дале, Карле Брюллове в серии ЖЗЛ, о Николае Ге, Иване Крамском, Николае Ярошенко в серии «Жизнь в искусстве», книги в «Детской литературе» и других издательствах. Порудоминским создана целая библиотека биографий великих деятелей русской культуры. Все эти книги написаны Мастером, но каждая – на особый манер. Невозможно выделить какую-то систему приемов, овладев которыми, Порудоминский затем использовал бы их в других книгах. Каждый новый герой – будь то писатель, художник или ученый – был для него, прежде всего, неповторимой личностью, в чей внутренний мир он должен был проникнуть, чтобы раскрыть его читателю. Потому к каждой новой книге он приступал как к первой, и потому каждая его книга – насыщенная историческими реалиями, не выдуманными, а добытыми ненасытной работой в архивах и библиотеках, – это не только сгусток интереснейшей информации, но и художественное открытие.

Есть, впрочем, одна особенность, которая свойственна всем биографическим книгам Порудоминского: судьба отдельной творческой личности у него сливается с судьбой поколения, вписывается в исторический контекст, становясь связующим звеном между прошлым и будущим.

У меня сохранилась написанная мною еще до эмиграции статья о биографической литературе, никогда не публиковавшаяся. Большой фрагмент в ней посвящен «Карлу Брюллову» Порудоминского, который воспроизведу здесь с сокращениями:

«Книга – несколько неожиданно – начинается с рассказа о строительстве Исаакиевского собора, к которому затем автор снова и снова возвращается. Одна подробность нанизывается на другую. Перед читателем проходит множество людей, так или иначе связанных с этим строительством – от царей и царедворцев, до архитекторов и крепостных крестьян, сгоняемых на стройку. Мы узнаем о связанных со строительством интригах, о затраченных деньгах, о стройматериалах, о технических приспособлениях для поднятия тяжеленных колонн, о том, как многократно перестраивали собор, как он начал заваливаться еще до того, как был закончен, о грубых ошибках в проекте, из-за которых по всем техническим правилам он не мог устоять, и тем не менее стоит до сих пор.

Строительство Исаакия становится как бы вторым, теневым сюжетом, развивающимся параллельно с основным. Теневой сюжет почти до самого конца не соприкасается с жизнью главного героя – человека сложной судьбы и еще более сложного, загадочного характера. Трудно сказать, что преобладало в Брюллове – трудолюбие или праздность, тщеславие или скромность, эгоизм или самоотверженность. Автор осторожен в наложении света и тени; чувствуется, что он не хочет ни в чем пережать, навязать читателю свое понимание личности художника. Одно лишь качество пробивается и подчиняет себе все: стихийная, почти безграничная талантливость...

В последней главе соединяются две сюжетные линии книги: Карл Брюллов, лежа целыми днями на спине на высоких лесах с неистовой одержимостью расписывает гигантский купол Исаакия. Собор все еще не достроен, внизу обрабатывают камень, и мелкая едкая пыль подымается под продуваемый ветрами, купол разъедает слабые легкие художника. Месяцы такой работы превращают Брюллова в развалину. Он уезжает заграницу “для поправления здоровья”, но все понимают – умирать.

Лишь дочитав книгу до конца, в полной мере осознаешь всю не тривиальность писательского замысла. Исаакиевский собор в книге Порудоминского – это не только своеобразное архитектурное сооружение. Это символ времени, символ российского самовластья со всем его помпезным шиком, тяжеловесностью и необходимостью постоянно подставлять подпорки, чтобы здание не рухнуло и не рассыпалось в прах. Так под пером Порудоминского Исаакий вырастает в образ того мира, в котором искренне старался ужиться, к которому хотел приспособиться, который хотел облагородить своим искусством Карл Брюллов, и который, сам того не желая, постоянно мстил художнику за самобытную непокорность его таланта и в конце концов доконал его».

Я привел этот отрывок, чтобы на конкретном примере показать, насколько неожиданно, своеобразно, талантливо решает Порудоминский свои творческие задачи.

Особое место в творчестве Порудоминского занимает могучая личность Льва Николаевича Толстого. К Толстому он возвращался во многих своих произведениях, но готовым к написанию его биографии он почувствовал себя только в последние годы. Передо мною три книги Порудоминского о Толстом: очень своеобразный труд о роли цвета в художественной палитре Толстого; объемистый сборник статей разных лет под простым и ясным названием – «О Толстом»; и, наконец, итоговая книга под неожиданным названием: «Лев Толстой в пространстве медицины», изданная под редакцией академика медицины А.М. Вейна, к прискорбию, не дожившего до выхода ее в свет.

Сложные отношения Льва Николаевича с медициной далеко не исчерпывают содержания этого своеобразного (как все у Порудоминского) произведения – они служат лишь тем скальпелем, который позволяет автору вскрыть и раскрыть перед нами сложнейший мир напряженных духовных исканий главного героя повествования. Это полноценная биография, охватывающая весь жизненный путь писателя, но, в то же время, освобожденная от всего внешнего, наносного. Повествование сконцентрировано на тех вечных проблемах жизни и смерти, добра и зла, нравственного совершенствования человека, которые мучили и были предметом постоянных раздумий Толстого.

Книги Порудоминского о Толстом – это логическое продолжение того литературного пути, на который он вступил в молодости. Однако в последние годы его талант раскрылся еще одной, неожиданной гранью. Не знаю, что больше этому способствовало – ликвидация идеологической цензуры или то обстоятельство, что, переселившись в Германию, он оказался оторван от российских библиотек и архивов, – но преимущественным предметом художественного исследования стало прожитое и пережитое самим автором. Этот новый материал потребовал и новых средств художественной выразительности. От прежнего Порудоминского в новые произведения перешло, пожалуй, только ощущение слитности человека и времени, в которое он живет, постоянное присутствие связи времен – между прошлым и будущим.

Произведения Порудоминского последних лет ни в коем случае не являются мемуарами: это художественная проза, мастерски стилизованная под мемуаристику. Настолько мастерски, что рассказ «Похороны бабушки зимой 1953 года», предложенный в журнал «Знамя», появился в разделе “Nonfiction”. Повествование от первого лица, подчеркнуто деловая манера письма, скупой и точный отбор достоверных подробностей сделали произведение настолько емким и убедительным, что даже опытные редакционные профессионалы «купились», приняв его за документ эпохи. В такой же манере написаны и другие произведения В. Порудоминского, составившие книгу прозы «Пробуждение во сне» (СПб., «Алетейя», 2004), которая вышла с превосходным предисловием поэтессы Татьяны Бек – впоследствии трагически погибшей. Она очень емко и эмоционально охарактеризовала особенности прозы Порудоминского:

«Он пишет вспышками памяти и, разом, откровениями текущего мига.

Он то и дело нарушает стройность сюжета, никогда не разрушая правду восприятия.

Он виртуозно владеет искусством коллажа: убийство Кирова – фильм «Веселые ребята» – патефоны с изогнутой рукояткой – шляпа с вуалеткой – первомайская демонстрация – открытие московского метро... А в проемах меж кадрами – участь, судьба, смерть и, все острее, жизнь. Хронос бытия.

Он, идет ли речь о Большом Терроре, о детских играх, о тайных снах или литературных хохмах, – дает воздух эпохи, который гудит и поет в его прозе как живой. Без честолюбивых смещений, без фальши, без купюр. Читаешь и веришь: так было. Было так».

В журнале «Крещатик» (а потом и в новой книге) опубликован удивительный роман писателя «Частные уроки», в котором новый Порудоминский проявился особенно рельефно. Это небольшое по объему, но очень емкое произведение заслуживает особого разговора, не совсем уместного в рамках этой небольшой статьи. Скажу лишь, что воспринимаю его как самое последнее доказательство того, что, разменяв девятое десятилетие, Владимир Порудоминский остается полным творческих сил.

Хочу пожелать ему здоровья, многих лет жизни, новых свершений – на радость не только его родных и друзей, но и всех подлинных ценителей Настоящей Большой Литературы.

Обнимаю тебя, Володя.

 

*   *   *

 

Эти заметки были написаны к 80-летию Владимира Порудоминского. Добавить сегодня я могу только то, что прошедшие пять лет писатель продолжал работать, упорно и неторопливо, ибо служенье муз не терпит суеты. Он создал и опубликовал новые произведения – на радость подлинным ценителей подлинной литературы. 

 

   Евсей Цейтлин

 

Загадка Владимира Порудоминского

 

Из цикла «Откуда и куда»

 

В первые дни марта 1998-го я получил из Германии плотную стопку машинописных страниц. Это были воспоминания писателя Владимира Ильича Порудоминского. По странному, а, может быть, символичному совпадению повествование называлось:  «В начале марта». Читателю, пожалуй, многое станет яснее, если я упомяну и подзаголовок: «Семейные мелочи 1953 года».

Весна в Чикаго – едва ли не единственное время, когда легко и спокойно дышится. Но, знакомясь с  записками Порудоминского, я задыхался: текст был пронизан страхом – неотвратимым и едким, как дым крематория. Владимир Порудоминский рассказывал о собственных хождениях по мукам, в которое для него превратилось устройство на работу в самый разгар «дела врачей». Молодой еврейский парень, вернувшийся из армии, а до того окончивший редакторский факультет, ощущает плотную, хоть и незримую,  стену, выросшую между ним и миром. Ну а откуда эти два слова в подзаголовке – «семейные мелочи»? «Конечно, мелочи! – настаивал автор. - …Совесть  не позволяет поименовать их иначе в пространстве и времени, где, по давнему слову, взглянув окрест себя, видишь страдания человеческие, горе и гибель».

Я думал тогда и о редком таланте мемуариста: его необычайно пластичный стиль схватывал и объединял в одну картину пронзительные портреты, случайные словечки, неслучайные умолчания эпохи, когда многое точно прочитывалось между строчками партийной газеты. Однако я не догадывался: эти воспоминания положили начало  замечательной, поистине своеобычной  прозе Порудоминского.

Иногда спорят: что же дает литератору эмиграция? Голоса спорящих, как правило, пессимистичны. А я часто вспоминаю при этом старого писателя Владимира Ильича Порудоминского: именно в эмиграции он обрел подлинное бесстрашие поисков.

Отвечая на одну из анкет, Порудоминский как-то написал: «Признаюсь, когда я уезжал из России, я был убежден, что моя активная жизнь, тем более профессиональная работа, завершена, и предполагал совсем иной сценарий своего дальнейшего существования. Но здесь я почувствовал раскрепощение, освобождение от многого, что меня угнетало, мешало в каждый данный момент жизни наиболее полно выявлять себя».

Кого-то это признание могло удивить – могло даже показаться: автор отодвигает от себя свои старые работы. Между тем в книгах Порудоминского никогда не было и налета конъюнктуры. Книги эти, выходившие в  популярных сериях «Жизнь замечательных людей», «Жизнь в искусстве», «Писатели о писателях», открыли тысячам, если не миллионам, читателей биографии, судьбы, художественные миры:  Владимира Даля и Всеволода Гаршина, Николая Ге и Михаила Врубеля, Карла Брюллова и Николая Ярошенко, Ивана Крамского и Александра Полежаева, Ивана Пущина и  Александра Афанасьева, Николая Пирогова и Ивана Голикова...

И все же Владимир Порудоминский был абсолютно прав, рассказывая о своем «раскрепощении» в эмиграции. 

Говоря о работе писателя, часто вспоминают приветствие, которым обменивались в начале двадцатых годов прошлого века в Петрограде члены литературной группы «Серапионовы братья»: «Здравствуй, брат! Писать очень трудно…» Полезно однако задуматься – в чем трудность? Разумеется, не просто изо дня в день водить перышком по бумаге или часами сидеть у компьютера, ища точный образ. Но гораздо тяжелее отыскать – в самом себе! – новые творческие возможности, решительно уйти от себя прежнего. С каждой новой вещью «начинать все сначала», словно и не было десятилетий литературного труда.

Я не раз размышлял о том, почему проза Порудоминского, которую он стал писать в эмиграции, до сих пор по-настоящему не оценена, а его художественные открытия не осмыслены критикой. Причин тому две. Почти все, что публикуется писателями-эмигрантами, традиционно проходит мимо  столичных рецензентов: в их представлении эмиграция – это далекая, скучноватая провинция. К тому же в самих произведениях Владимира Ильича есть свойство, делающее их как бы не слишком приметными.

В  предисловии к книге Порудоминского «Пробуждение во сне» прекрасный поэт и критик Татьяна Бек так описывала свои попытки найти ключ к «загадке» этой прозы, жанр которой подчас трудно определить: «Литература повышенного правдоподобия? Автобиографическая эссеистика? Словесный рисунок с натуры? Так или иначе – перед нами лирическая проза, где повествователь (он же – главный герой) чрезвычайно близок к автору, но не тождествен с ним, ибо не эгоцентричен. Он сгущает в себе время, пространство, историю…»

Не знаю, формулировал ли когда-либо Порудоминский главную тему своих исканий. Но для меня очевидно: его прежде увлекает  художественное исследование памяти. Один из его персонажей, в голосе которого легко узнаю интонации самого Владимира Ильича, размышляет: «Иногда я думаю, что это не мы по собственной охоте… вспоминаем прошлое, а оно требовательно напоминает нам о себе. Ведь оно только и живо, пока живем мы… Нас становится все меньше, и оно сужается, уходит, перестает существовать вместе с нами». Это одно из многочисленных определений памяти в прозе Владимира Порудоминского. Так – легко, вроде бы, между прочим – рождаются сюжеты его повестей и новелл «Похороны бабушки зимой 1953 года», «Пробуждение во сне»,  «Короткая остановка на пути в Париж», «Позднее время», «Трапезы теней», «Частные уроки».

Меня завораживает в этих вещах течение жизни. Иногда кажется: течение это бурно, непредсказуемо. Но потом, приглядевшись,  замечаешь  в происходящем  четкий, хоть и не сразу различимый, жизненный план. Я почувствовал это в одной из первых повестей Порудоминского «Неоконченная соната». Героиня повести, пианистка, бессильно пытается ответить на вопрос: почему и для чего она выжила в Холокосте? Пытается уловить какой-то высший смысл в том, что произошло с ней (в гетто девочку-вундеркинда неожиданно спасла музыка). Смысл? Да ведь он прост: искать ответ. И по-своему выражать эти поиски в музыке. «За двадцать лет скитаний она поняла, сперва чувством, а после и умом, что, только постоянно передвигаясь по белу свету, она всюду своя…» Останавливаясь, героиня «тотчас начинает чувствовать себя пчелой, которую видела однажды в энтомологическом заповеднике: пчела жила в улье, но была отделена от роя стеклянной стенкой». Героиня приняла странную неизбежность такого ритма своей жизни. Не поняла только: это и есть ответ.

Холокост подчеркивает, обостряет тему памяти.

Течение жизни, вдруг обнажающее истину, захватывает нас и в маленьком шедевре Порудоминского «Розенблат и Зингер». Мемуарный зачин опять максимально приближает к читателю происходящее. И вот они перед нами – двое погонщиков ослов в Ташкенте. Усмешка судьбы? Когда-то богатые торговцы бельем в Берлине и Вене, они теперь не имеют даже постели – спят на полу, в конуре под лестницей, в «каком-то логове из соломы и тряпья». Зато они, убежавшие от нацизма, владеют наконец-то истиной и даже пытаются передать ее еврейскому подростку из Москвы – тот, по счастью, бойко говорит по-немецки. Мальчик тоскует: в эвакуации он впервые столкнулся с антисемитизмом, а ведь «еще недавно я часто слышал от близких, что у нас, в Советском Союзе, мы позабыли, что мы евреи…»

Истине несколько тысяч лет, однако люди упорно отталкивают ее от себя. «… Розенблат смотрел на меня с сожалением; его веки были докрасна выжжены чужим азиатским солнцем. – Мальчик, – повторил он, – забыть есть взаимное дело. Мы тоже забыли когда-то, что мы евреи. По воскресениям Розенблат надевал черный фрак, цилиндр на голову, садился в коляску и ехал в кирху. Немцы улыбались мне и говорили: "Гутен таг". И я улыбался немцам, приподнимал цилиндр и говорил: "Гутен таг". Но на другой день после прихода Гитлера оказалось: немцы не забывали, что я еврей. Они уже не говорили мне: "Гутен таг". Нельзя забывать, мальчик, что ты еврей, раньше, чем это забудут другие».

 Почему еврейская тема неожиданно стала насущной для писателя («еврейские» вещи Порудоминского составили его сборник «Уходящая натура»)? Автор ответил на этот вопрос в одной из статей: «Мартин Бубер называл евреев “общиной, основанной на памяти”».

…В часы бессонницы я не раз в эти годы напоминал себе: в Кельне уже утро; спрашивал мысленно: что делает сейчас мой старший друг? Что у него нового? И, конечно, думал о «загадке Порудоминского»: разумеется, она не в сложных координатах его новой прозы, а в блистательной и всегда таинственной победе творческого духа над временем, которое жестоко, как ненужный листок календаря, обрывает наши дни, труды и намерения.

Когда-то Порудоминский написал вместе с историком и писателем Натаном Эйдельманом работу о болдинской осени Пушкина. Не сомневаюсь: эмиграция стала его собственной болдинской осенью. Я не пытаюсь сейчас даже перечислить сделанное им за эти годы.

Восемь лет Владимир Порудоминский обрабытывал и готовил к печати уникальный дневник, который вел в Виленском гетто его дядя Григорий Шур. Книгу перевели на многие языки, она имела шумный успех. А Владимир Ильич писал позже: «Близкое знакомство с материалами Катастрофы – одно из сильнейших переживаний моей жизни». Добавлю: это и важнейший источник его тихой, но зачастую потрясающей читателя еврейской прозы.

Меня ничуть не удивило то, что наряду со вселенской еврейской болью Порудоминского притягивала в те же годы и немецкая боль. Над книгой «Планк, сын Планка. Фрагменты ненаписанной биографии» Владимир Ильич начал работать, точно услышав чей-то негромкий голос. Оказалось, что в доме, где поселилась его семья, хранятся материалы о жизни Эрвина Планка. Сюжет этой трагической судьбы вобрал многое: Эрвин был сыном знаменитого физика Макса Планка, умным политиком, последним управляющим делами правительства Германии (до прихода к власти Гитлера), участником немецкого Сопротивления, наконец, был казнен после покушения на фюрера в июле 1944-го.

Именно в эмиграции Порудоминский подвел итог своим долголетним исследованиям о Толстом. Я держу сейчас в руках три книги Владимира Ильича, посвященные великому старцу из Ясной Поляны. Помню, меня поразила работа Порудоминского «Цвета Толстого» - свод необычайно интересных наблюдений о том, как в зависимости от эмоционального состояния героев меняются краски писателя. А книгу «Если буду жив или Лев Толстой в пространстве медицины» я уже давно вновь и вновь перечитываю - погружаюсь  в  космос Толстого: там по-своему сосуществуют и спорят «диалектика души» и «диалектика тела».    

…Все мы – в том числе и писатели – приходим в этот мир со своей особой миссией, которую должны осознать и исполнить. Эта мысль, повторяясь, тревожно  звучит в книгах Порудоминского о строителях и хранителях русской культуры. Но о собственной миссии он, всегда избегая пафоса, говорить не любит.

Я позвонил ему через несколько дней после того, как ушла из жизни Надежда Васильевна – жена, друг, бесконечно дорогой ему человек. Даже через океан я почувствовал, как ему тяжело сейчас. Но Владимир Ильич произнес, думая о своем: «Надя уже свободна, уже выполнила свой урок».

Так сказать мог только человек, глубоко верующий в Создателя и в Его высший замысел.

 

Григорий Пруслин

 

 

ЖЗЧ (Жизнь замечательного человека)

 

19 июля 2013 года писателю Владимиру Порудоминскому

исполняется  85 лет

 

Я благодарен судьбе и эмиграции за то, что они познакомили меня и подружили с замечательным человеком и известным писателем Владимиром Ильичом Порудоминским.

Его отец был профессором медицины. Мама тоже была врачом. А поскольку у медиков сильны семейные традиции, не было бы ничего удивительного, если бы и он пошел этим путем. И, безусловно, стал бы доктором очень хорошим, потому что обладал для этого всеми необходимыми качествами, что и подтвердила жизнь. Это и любовь к людям и, в ответ, доброжелательное и доверительное  отношение их. Это и талант. Это и безграничная преданность своему делу, профессии. Только профессию Владимир Порудоминский выбрал себе другую.

Выбор жизненного пути был  поводом для серьезного раздумья. Ему хотелось стать писателем, но в литературный институт с тем, что у него тогда было, он поступать не решился. Да и потом для себя  убедился, что там учиться и не было особого смысла. Поступление в МГУ при известных в то время обстоятельствах было нереальным, а идти на филфак пединститута не хотелось из-за нежелания быть школьным учителем. И он выбрал редакционно-издательский факультет в полиграфическом институте. Туда манило что-то неведомое, но близкое к книге, поскольку  наряду с литературными интересами его преследовали и исследовательские.

После окончания института и службы в армии в начале 1950-х Порудоминского, успешно сдавшего экзамены, не  приняли в аспирантуру Института мировой литературы. Но, как ни странно, он был впоследствии благодарен судьбе за это. В аспирантуре было место только по специальности «советская литература». Он же, классик по натуре, потом с ужасом представлял, что если бы поступил тогда, то о чем всю жизнь был бы вынужден писать, перед какими людьми отчитываться о своей работе. И до сих пор Владимир Ильич считает, что судьбу надо благодарить за то, что что-то не получилось.

Он пошел в журналистику,  работал в различных газетах и журналах, в частности, в многотиражке канала Москва-Волга и в хорошем журнале «Пожарное дело». Много ездил, многое повидал. Но понял, что это ему не по душе, что это не его. И в 1960 году Порудоминский расстается с журналистикой и оказывается, по выражению одного из его будущих героев, художника Крамского, добровольно покинувшего Академию, «на той страшной свободе, к которой так жадно стремился».

Владимир Ильич начинает трудиться над книгой о писателе Всеволоде Гаршине, вышедшей в серии ЖЗЛ в 1962 году. Эту книгу он сам  считает началом свой литературной работы.

Встреча с серией книг ЖЗЛ (жизнь замечательных людей) стала для Порудоминского счастливым случаем, определившим на многие годы его путь в творчестве. Из более чем сорока его книг свыше половины посвящены таким замечательным людям. Именно в этом жанре полностью раскрылся его талант и писателя, и исследователя.

Этому способствовало и время «оттепели». Биографический жанр в те годы нашел свое достойное место, авторы стали уходить от тяжеловесных газетных очерков к художественному решению темы. Изменилась и серия ЖЗЛ, выходящая с 1933 года по инициативе М.Горького. Она как бы родилась заново, даже оформление ее стало новым и нумерация томов вернулась к началу. Первой книгой  «новой эпохи» стал «Мольер» М.Булгакова. А «Гаршин» Порудоминского  вышел под № 5 и получил   положительную оценку.

Несмотря на наличие цензуры в биографических книгах авторы позволяли себе многое из того, на что не решались в художественных произведениях на современную тему. Ибо в них речь шла о конкретных людях, фактах их биографии, исторических событиях. Не случайно Булат Окуджава, Юрий Трифонов, Василий Аксенов взялись тогда за биографические романы. Книги этих серий выходили тиражом в 100 тысяч и быстро расходились. Жизнь и судьба замечательных людей были интересны и поучительны.

Владимир Порудоминский стал автором многих биографических книг. Каждая из них это литературная биография героя.  Он работал над ними много и скрупулезно, используя материалы из различных архивов и других источников и применяя свой дар исследователя и аналитика.

Вот как он сам вспоминает об этом. «Толстой говорил, что он, как повар, с удовольствием ходит на базар, выбирает необходимые продукты, а вот когда начинает готовить из них, то не известно еще, что получится. Я очень люблю собирать материал. Работа в архивах и библиотеках познакомила меня с лучшими людьми моего времени. Но и писать тоже очень интересно. Потому что каждый раз хочется написать по-новому. Я ни разу не сделал две биографические книги в одном ключе.

 Такая работа требует колоссальных усилий. Изучаешь не только героя, но и эпоху, костюмы, манеру поведения, речь. Я люблю, чтобы все было достоверно».

Именно поэтому книги, вышедшие из-под его пера, как сказала писательница Татьяна Бек, «поражают терпким сочетанием учености и человечности, естественным, не ангажированным тоном повествования, да  что там, попросту говоря, - талантом рассказчика. Автор так умеет проникнуться чужой личностью, драмой, тайной, что становится словно бы «доверенным лицом» и, одновременно, исследователем героя».

После прочтения книг Владимира Порудоминского перед нами открываются не только биографические жизнеописания героев, но и их духовный, порой очень непростой внутренний мир. И читатель понимает, что раньше он совершенно не знал этих людей или по-другому представлял их себе. Среди них, например, такие писатели, как Всеволод Гаршин и Владимир Даль, художники Николай  Ге, Карл Брюллов и Николай Ярошенко, знаменитый хирург Николай Пирогов.

И что интересно, бывали случаи, когда Владимир Ильич возвращался к исследованию героев своих книг через много лет. Например, в 1986 году вышла его вторая книга о Всеволоде Гаршине. Вот как это объясняет автор: «Гаршин не только один из моих любимых героев, но и любимый человек. Я так и писал о нем. А через двадцать лет, когда я стал намного старше, чем он (Гаршин прожил 33 года), он открылся для меня еще глубже»

Говоря о героях биографических книг Владимира Порудоминского нельзя не остановиться на такой «глыбе», как Лев Толстой, который  всегда был одним из основных объектов его творчества. Достаточно привести слова самого Владимира Ильича: «Толстой просто очень близкий мне человек. Он для меня – постоянный собеседник. И  человек, чьи нравственные искания близки моим. Занятие Толстым для меня не литературная работа, а дело моей жизни. Современный читатель его по- настоящему и не знает. Семь десятилетий для нас не было одного-единого Толстого, великого художника, уяснявшего в творчестве важнейшие философские и нравственные вопросы жизни, и вместе философа-моралиста, учение которого рождалось в обобщении его художественного опыта. Между тем сам Толстой говорил о людях, которые «принимают» его художественные создания вне религиозно-нравственного учения, что они разрывают его на части. У Толстого около 300 публицистических трудов, а в самых популярных массовых 20-ти и  22-х томном изданиях его публицистика представлена 13-ю статьями».

 Остается лишь добавить, что не так давно вышли две новые большие книги В.Порудоминского -  «О Толстом» и «Лев Толстой в пространстве медицины». 

Наряду с созданием большого числа биографических произведений, Владимир Порудоминский принимает участие и в издании классиков литературы. Он занимается составлением книг, пишет сопроводительные тексты, статьи, комментарии, проводит соответствующие исследования. И это тоже большое, кропотливое и интересное творчество.

Но пришло время, и в 1994 году Владимир Порудоминский с семьей переехал в Германию, в Кельн. Уезжая, он был убежден, что профессиональная работа для него завершается. Но оказалось, что она по-своему только начиналась, совершенно в другом ключе. Как и прежде он, по его выражению, «каждый день подходит к «верстаку», хотя при отсутствии архивов и скудости библиотек не может с прежней активностью заниматься биографическим жанром. Да и внутренне, видимо, настала пора прозы, мемуарных повествований.

«Задумываясь над тем, что я пишу, всматриваясь в долгую уже прожитую жизнь, я понимаю, что меня – как в биографическом, так и в иных жанрах – всегда и всего более интересовала тема жизни человека в условиях тоталитарной, деспотической системы», - поясняет Владимир Ильич.

Из под пера Порудоминского регулярно выходят повести, рассказы с сюжетами, всплывающими из его памяти и души. Характерно название одной из его последних книг «Пробуждение во сне». А совсем недавно вышла его повесть «Позднее время». «Это книга, – говорит автор, - старого человека о жизни и смерти, о думах и воспоминаниях, разочарованиях и надеждах, которые приносит наше «позднее время». Болезнь одарила меня видениями, странными сопряжениями действительного и фантастического, или, может быть, «параллельного», неожиданными душевными состояниями, в которых я заново открываю себя и мир вокруг».

И сейчас произведения Владимира Порудоминского выходят в свет, как в Германии, так и в России. Это и новые вещи, и повторные издания. Их можно увидеть и отдельными книгами и в таких «толстых» журналах как «Знамя» и «Октябрь».

Отдельно хочется остановиться на двух его работах. Первая из них книга о Виленском гетто. Она создана на основе  записок его дяди Григория Шура, которые тот писал, будучи там. Это была своего рода хроника гибели виленских евреев. Когда через много лет после войны эти записки попали к Владимиру Ильичу, он был потрясен ужасающей простотой того, что прочитал, и понял, что это должны знать люди, как знают дневник Анны Франк. Книга потребовала очень серьезной работы. Сейчас она издана на шести языках, а сама рукопись находится в Еврейском музее в Вильнюсе.

История виленских евреев могла непосредственно коснуться и самого Владимира Порудоминского.  21 июня 1941 года он должен был поехать с отцом в гости к родственникам в Вильнюс, но  «компетентные органы» перенесли выезд на 26 июня. А 24 июня в город вошли немцы. И опять судьбу можно поблагодарить за то, что не свершилось. Потому что все их виленские родственники погибли, и Володя  вполне мог оказаться рядом с ними.

Владимир Ильич, став жителем Германии, начал активно интересоваться историей этой страны. В 2001 году была издана его книга – причем на русском и немецком языках – об Эрвине Планке, сыне великого физика Макса Планка.

Этот выбор был не случаен.  Эрвин Планк был очень интересным человеком. В его судьбе отразилось многое, что могло заинтересовать биографа. Сын ученого, разносторонний интеллектуал, музыкант, он должен был и жизнь прожить «соответственно». А он идет на первую мировую войну, на Западном фронте тяжело ранен, попадает в плен, возвращается, начинает заниматься политикой, в итоге занимает должность государственного секретаря, пытается противостоять нацизму  и в день прихода Гитлера к власти уходит в отставку.     Затем он работает в частной индустрии,  оказывается в рядах сопротивления. После покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. его арестовывают и приговаривают к повешению.

Изучая своего героя, автор прошел всю немецкую историю ХХ века, он читал книги, архивные материалы,  общался с близкими ему людьми. Более того, семья Порудоминских даже живет в Кельне в доме, принадлежавшем вдове Эрвина Планка.

Вот так, не отходя от «верстака» и подошел писатель Владимир Порудоминский к своему юбилею. Надеюсь, его читатели и почитатели еще неоднократно встретятся с ним. Да он и сам считает, что «раньше я был пессимистом, а сейчас, когда осталось не так много, я стал скорее оптимистом».

Когда несколько лет назад я делал с Владимиром Ильичом интервью, то попросил его задать вопрос самому себе и ответить на него.

- Есть такой японский фильм «После жизни». Умершие люди попадают там в другой мир и им показывают кадры из их собственной жизни. Человек должен выбрать момент, когда он был абсолютно счастлив  и тогда его в этот момент погружают навечно.  Вот такой вопрос и я себе задал. И дал ответ: я хотел бы сидеть за столом со своей семьей.

Давайте же пожелаем ему, хорошему писателю и замечательному человеку, такого абсолютного счастья. Пожелаем ему здоровья и сил, чтобы он как можно дольше не отходил от своего «верстака».

Дополнительная информация