Генрих Шмеркин

 

Юшка для Ванюшки

 

мини-повесть

 

 

1.

«…Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда…»

Из песни «Сиреневый туман над нами проплывает…»

 

Коммунизм в Стране Советов, если кто не верит, был построен ещё в 1962 году, точечным методом, в отдельно взятой комнате310 общежития Харьковского строительного техникума. Построен не «сверху», как извечно норовит поступить неуклюжая тоталитарная власть, а «снизу», – что у нормальных строителей является делом привычным, ибо все строительные объекты на планете Земля – где, как известно, ускорение свободного падения g составляет 9,8 м/с2, – именно возводятся, а не низводятся, и лишь тронувшийся умом или пьяный в доску вольный каменщик пытается вести кирпичную кладку сверху вниз.

Коммунистическое общество насчитывало 8 человек, возглавлялось Петькой Мосийчуком и жило по принципу «от каждого по возможностям, каждому по аппетиту». И хотя техникумовская стипендия (жалкая двадцатка в месяц) составляла лишь третью часть от минимальной советской зарплаты, харчи – и не просто харчи, а харчи наивысшего, «экспортного» качества – у коммунаров не переводились. Это были копчёные свиные рёбрышки, тающая во рту буженина, «огородняя, рассыпчастая» картошка (а не магазинная, липнущая к зубам не хуже хозяйственного мыла), роскошное, «смажене на соломi»[1] сало – с прорезью, с нежной просоленной шкуркой и слезоточиво-умилительный лук – сиреневый, как туман, проплывающий над влюблёнными, прощающимися в прокуренном вагонном тамбуре…

Время от времени у общества появлялась то корзина яиц, то лохань квашеной капусты, то поросячья лопатка, из которой получалась шикарная поджарка с грибной подливкой.  Куховарил на всю коммуну Гришка Пышняк, приехавший учиться на электрика аж из Томской области, из села Зырянки, и куховарил не просто, а в силу хорошей министерской стряпухи. На завтрак трескали ядрёные Гришкины пельмешки, улётные омлеты и «каклеты по-поджарски», с собой брали бутерброды с вышевоспетым малороссийским салом и с повидлом из слив, нарванных в саду Мосийчукового дедуся (а точней – в саду совхоза им. П.П. Постышева, где вот уже 15 лет сторожевал вышеозначенный дедусь).

Ближе к вечеру, когда домашние задания были выполнены, коммунары рассаживались вокруг приземистого хлипкого стола, сбитого из 4 тарных ящиков и строительного настила, на стол водружалась парующая 5-литровая кастрюля.

Генеральным блюдом, королём тех шатких обеденных подмостков, застеленных  выцветшей клеёнкой, был, конечно же, он, Его Величество Борщ. Сияющий золотыми кольцами жира, полыхающий кумачом, жаркий, манящий, из молодой солонины и позднеспелой белотелой капусты, запруженный мясными фрикаделями, заправленный подчеревицей, перцем и чесноком, с рябой фасолью, пастернаком и укропом, с разваристой расслаивающейся картошкой, истомившейся морковкой и мелко порубленным луком, поджаренным на семечковом масле, ах, какой же это был борщ! Настоящий сибирский борщ, всем борщам борщ; короче, не борщ, а гений чистой вкусноты!

Коммунары  учились в группе ЭЛ-22 Харьковского строительного техникума, на втором курсе электроотделения (специализация: электрооборудование промпредприятий и установок) и в подавляющем большинстве были студентами-почвенниками. Они самозабвенно грызли гранит трансформаторных подстанций, деталей машин, электроматериалов, истмата и прочей сопромути, стараясь «як можно справнiше»[2] претворить в жизнь слёзный родительский наказ: «вивчиться на прохвесію»[3], чтобы вырваться навсегда из своих Андреевок и Защепиловок, от поливки грядок собственным потом, от колки дров и от деревянных крылец, перепачканных утиным помётом,  «куди-небудь у город – щоб розхажувати собі по плiндуярам, у чині ніяк не нижче прораба, та й роздавати вказiвки наліво і направо».[4]

Горожане-одногруппники называли их не иначе как «наши картопляны», хотя сами, как миленькие, по нескольку раз на день трескали ту самую картоплю (картошку) – кто свою, кто базарную, а кто и магазинную, с гнильцой, подванивающую спиртом.

«Картопляны» к городским – особых симпатий также не испытывали и промеж собою звали их «наши тунеяды».

Отцами монокомнатного коммунизма являлись четверо 16-летних студентов-почвенников – Петро Мосийчук, Миха Лоскутов, Виталька Босый и Лесь Жадан. Они же успешно решали проблему обеспечения коммунаров сельскохозяйственной продукцией. Родители мешками пёрли им «у город» плоды своих парников, курятников и огородов, не забывая, дело ясное, и про поля колхозные. Снабжение  свинопродуктами обеспечивалось единолично (роль личности в истории!) Петром Мосийчуком, – поскольку предки его, хотя и числились рабочими в совхозе «Пролетарий Харьковщины» (батя водовозом, а мамаша скотницей), но в действительности были самыми настоящими шабаями. Так, с презрением, достойным лишь цыган и евреев, называли селяне своих одноплеменников, шаставших по близрасположенным деревням, скупавших там свиней по дешёвке – и перепродававших в городе – втридорога, в виде голов, ножек, голяшек, отбивных, сала, кровяных колбасок и прочей высококалорийной свежины.

Ещё двое студентов-почвенников – Лёха Качанов и Федька Затолокин, приехавшие в Харьков издалека – первый из Херсонской области, второй из Черниговской, никаких продуктовых вспомоществований, по мотивам то ли территориальной, то ли духовной отдалённости своей от предков, не получали. Бесхарчёвые эти картопляны даже предлагали картоплянам-харчевикам какую-никакую компенсацию «грiшми»[5], но отцы-основоположники упёрлись рогом и брать бабки с однокашников отказывались, обеспечивая тем самым торжество коммунизма во всех пределах горячо любимой комнаты. Был ещё один бесхарчёвый почвенник, оторванный от отчих угодий – Гришка Пышняк. Тот самый, сибиряк, из Зырянок, наделённый бесценным даром – стряпать разные вкусности, варящий, жарящий на всю коммуну и не считающий себя обязанным чем-либо харчующей четвёрке. И восьмым едоком (или, если хотите, четвёртым приживалой) был Ваня Волчуков – худой, как спортивный велосипед, с колющим пристальным взглядом, время от времени покашливающий. Приехал Ваня из города Нижневохровска Николаевской области и истово, не по-детски верил в коммунизм. Верил не в камерный, монокомнатный, а в настоящий, всеобъемлющий, как закон всемирного тяготения или Конституция СССР.

 

2.

Ах, какой удивительный спец мог выйти из Вани, окончи он техникум, поступи потом в институт, попади в закрытое КБ, возглавь его через время! И летали бы мы не пиндосовскими Боингами, а отечественными турбопланами – со скоростью света, на какой-нибудь моноплазменной или стереонейтронной тяге, которую изобрёл бы Ваня… И не нужна была бы ни Чернобыльская, ни другие АЭС, и не поганили бы мы пашни и луга нефтепроводами и линиями электропередач. И покрывал бы свою большую – очень большую! – в плане энергетики нужду такой серьёзный мегаполис, как Москва, при помощи всего лишь одной пальчиковой батарейки мощностью в 40000000000 гигаватт, созданной конструкторским бюро под началом Ивана Евгеньевича Волчукова… И не распалась бы страна, и  зажила б, как у Ахмадинежада за пазухой, если б не встал на Ванюткином пути тот дурацкий борщ, приготовленный гражданкой Вассер-Железновой… Борщ-не-борщ, а так, – одно название; борщ,  который и борщом-то трудно назвать.

…Рос Ванютка без отца, без матери, у тётки – бухгалтерши Нижневохровского бочкоремонтного завода, жили вдвоём на её трудовую копейку – потому как были отец с матерью для Ванютки – отрезанными ломтями. Мамаша ходила в Охотском море судовой врачихой с доблестными своими китобоями, отец работал регулировщиком электронной аппаратуры на Байконуре, зарабатывал тоже, видать, некисло, но, в унисон с супругой, денег сыну не посылал. Не исключено, что батя – впрочем, как и мать! – давно уже обзавёлся другой семьёй…

Разносолами Ванютку тётка не баловала – повариха она была никакая, зато зачитывалась Николаем Островским и Всеволодом Кочетовым и вообще – стремилась хлеб насущный заменить пищей духовной. По утрам Ванютка с тёткой шамали ороговевшую, оставшуюся от ужина пшённую кашу, обедали  картошкой, политой кислым молоком или постным маслом.  Иногда тётка варила незавидный свой борщ – из капусты, воды и картошки, – без томата, морковки и прочих, как теперь говорят, ингредиентов, потому как купить их в Нижневохровске можно было лишь на базаре, у перекупщиков, дерущих три шкуры с трудового элемента. Короче: о таком охренительном, жизнеутверждающем борще, что хряпал теперь он в коммуне – Ванютка и не мечтал.

 

3.

А покашливал Ванютка вот уже второй год – после жесточайшей простуды, которую подхватил он, как считали многие, по собственной дурости.

…В тот день ЭЛ-22  в полном составе выехала в колхоз на уборку чёрной репы. Процессом ввиду запоя овощеводческого звеньевого Полынца Якова Никандрыча руководила Света Казначеева, чахоточного вида подросток, пожизненный – как всем тогда казалось – комсорг группы ЭЛ-22. Она расставила группу на рядки, раздала вёдра и, как надлежит любому значимому общественнику, принялась дёргать репку вместе с народом. И тут начало накрапывать. Сначала чисто символически. Потом не очень символически. И, наконец, врезал реальный дождь.

Первым с поля дезертировал Буся Колбаснер, женсковрачебный отпрыск, заядлый шахматист и картёжник. За Бусей в лесопосадку сквозанули ещё несколько человек. За ними – подтянулись остальные. В поле оставались лишь Казначеева и Волчуков. Продрогшие насквозь, они затеяли холодящую мокрую дуэль – дуэль на выносливость, дуэль, что называется, на вынос. Как комсомольский вожак Казначеева отлично понимала, что держаться нужно до последнего. Что именно она, а не этот выскочка, силой личного примера должна пристыдить дезертиров, пробудить в них чувство вины и ответственности за свои поступки. Ну а уж если совести у паствы не окажется ни на грош и народ на поле не вернётся, то покидать поле брани ей должно не беглянкой, но победительницей – выигравшей финальную схватку с претендующим на роль лидера самозванцем.

…Наконец до Светы дошло: Ванютку ей не сбороть, не перебыть, не переплюнуть. Казначеева остановилась, разогнулась и, обхватив себя за мокрые плечи, почапала в посадку.

Триумфатор с рядка не ушёл. И ещё полтора часа – дождь ему в спину! – горбатился на поле, пытаясь пробудить в сачках совесть и выкурить ихиз укрытия, но кто – я спрашиваю: кто?! – воспринимал Ванютку всерьёз, кто последовал его примеру? Никто. А будь Иван комсоргом, сыграло бы у комсомольцев очко, повылазили б они из посадки, дали б родной стране чёрной репы по самые борта!

И за какие такие заслуги пробилась в комсорги эта Казначеева? А за такие, что была она дочкой зав. сантехническим отделением – Василия Кондратьевича Казначеева, и на первом же оргчасе куратор группы Надежда Яковлевна Пронич сказала: «А сейчас нам предстоит избрать вашего комсомольского вожака. Есть мнение, что комсоргом должна стать Светлана Казначеева, самая передовая, самая общественно-активная ваша представительница, человек кристально-честный, бескомпромиссный и требовательный в первую очередь по отношению к себе. Кто за Казначееву, прошу голосовать». Все, как положено, потянули руки в гору.

 

4.

Любимым предметом у всего строительного техникума было строительное дело. Читал его один штымп, член клуба кинолюбителей при ДК строителей. Он настойчиво проводил в жизнь ленинскую идею «Из всех искусств важнейшим для нас является кино». И демонстрировал на своих парах многосерийные учебные фильмы, рассказывающие о методах массовой застройки и технологии строительных работ. А пускались фильмы в киноаудитории, где не было ни одного стола – (ни для студентов, ни для преподавателя!), а только несколько рядов кресел и экран. Конспектировать ни от кого не требовалось, сиди себе, смотри киношку, трави соседям анекдоты вне шухера, можешь вообще расслабиться и покемарить секунд этак 600…

Когда в группе ЭЛ-22 из-за очередной неявки на работу техникумовского киномеханика Анатолия Павловича Дьяченко  едва не сорвался сеанс, положение спас Волчуков. Этот «феномен» что называется с колёс – разобрался в работе киноаппарата, в регулировке яркости и звука, быстренько зарядил нужный ролик и, к всеобщему одобрению, пустил киноленту. С той поры прогулы Анатолия Павловича перестали оказывать негативное влияние на учебный процесс: если что – подменить киномеханика поручали Ванютке.

 

5.

В 1961 году мощной волной сокращения, прокатившейся по Советской армии и флоту, на голимый цивильный берег были выброшены сотни тысяч морских офицеров и старшин. В их числе оказался командир сторожевого катера – катреранг[6] Олег Николаевич Пехшин. И десантировали отставника за 9 тысяч км от Владивостока – в город Харьков, и трудоустроили там в строительный техникум – преподавать прыщавым личностям предмет «электрические измерения».

Много студёной, неспокойной воды утекло с той поры, как окончил Пехшин Ленинградское инженерное военно-морское училище, как спорол с парадки курсантские погоны, как обмыл с товарищами свои лейтенантские звёздочки… И успел подзабыть славный катреранг и теорию гидравлики, и закон электромагнитной индукции, и ещё много всякой хрени. И пришлось новоиспеченному преподавателю перекатать весь курс электроизмерений из учебника в толстенную тетрадь под кодовым названием «конспект», и только после этого допустили Олега Николаевича к исполнению новых служебных обязанностей.

Перед самой первой своей лекцией испытал Олег неслабое душевное волнение – словно на учениях, в непосредственной близости от 6-го флота Соединённых Штатов Америки. А по дороге в аудиторию – так вообще! – обрушился на катреранга неимоверной силы мандраж, что-то около 11 баллов. Олега Николаевича качало из стороны в сторону, подбрасывало и трясло – возможно, оттого, что нервишки были натянуты до предела или оттого, что никак не мог освежить он в памяти устройство цифро-аналогового блока взвешивания для аналого-цифрового преобразователя. Но катрерангу удалось сладить со стихией. Он зашёл в класс, гаркнул, первым делом, на двух ухмыляющихся раздолбаев, выгнал четверых патлатых, вставил фитиль дежурному – за грязную доску, после чего вонзил глаз в конспект и приказал всем записывать: «Основными методами измерения электрических величин являются…»

И так повелось, что все свои лекции читал Олег Николаевич сугубо по конспекту и никак иначе. И не было в техникуме преподавателя строже, чем Пехшин. Он никогда не давал втянуть себя в пустопорожнюю болтовню – про футбол, хоккей, чудовище озера Лох-Несс, в анекдоты и всевозможные сплетни о звёздах радио и кино… Однако говорят: забыл однажды Олег Николаевич дома конспект, и тут оказалось, что он просто душка и свой в доску парень. Целый день – сначала группе ЭЛ-21, затем ЭЛ-22, затем ЭЛ-23 – рассказывал Пехшин случаи из своей курсантской жизни.

Про то, как заподозрил однажды ротный, что курсант Пехшин явился из увольнения выпивши, и заставил его «дыхнуть». А Пехшин, вместо того чтобы испугаться и запросить пощады, взял и дыхнул. Причём дыхнул на ротного винными парами так, что стоявший рядом курсант Корнаков чуть было не слетел с катушек. А дыхнул Пехшин безо всякой боязни, потому как понимал, что это чистой воды провокация. Ибо, чуть ли ни единственный в роте, знал, что нюх, в смысле – обоняние, у ихнего ротного отсутствует. Но ротный тоже не растерялся и поволок его в санчасть, и заставил там дыхнуть на медсестричку. А медсестричка дежурила как раз молодая, стеснительная… Пехшин улыбнулся ей своей неотразимой улыбкой, подморгнул и дыхнул. А сестричка от его дыхания не только не сморщилась, но даже как-то вся сразу расцвела. «Никак нет, – пролопотала она ротному, от чего щёки её загорелись ещё ярче, – запаха алкоголя не ощущается». На том и кончилась история с ротным и началась история с медсестричкой...

Или такой, например, случай. Возвращался как-то Пехшин в полпятого утра из самоволки. Перемахнул по-молодецки через забор, и – оказался лицом к лицу с дежурным по караулам – кавторангом[7] Кованёвым, подстерегающем самовольщиков именно в этом месте.   И, что характерно, Пехшин снова не растерялся. «Товарищ дежурный по караулам, – вытянувшись по струнке и отдавая кавторангу честь, отчеканил Пехшин, – докладывает дневальный по штабу курсант Павленко. – Вас срочно требует к себе начальник штаба, а я уже с ног сбился – вас искать». И этот придурок побежал в штаб… Долго искал потом кавторанг «курсанта Павленко» – ходил по ротам, устраивал построения с обходами… Но самовольщика так и не опознал – темновато было тогда, в полпятого… Или вот. Курсант Плотников терпеть не мог запаха чеснока. Пехшин разжился на кухне головкой этого злого корня и ночью надраил им ботинки, пуговицы и даже ременную бляху Плотникова. Утром по подъёму курсант Плотников вскочил, оделся и сходу заметушился… Но до психушки дело не дошло. В санчасти курсанта переодели, помыли, и симптомы сумасшествия улетучились…   

Короче: за 6 академических часов преподаватель ни разу не заикнулся ни о быстронасыщающихся трансформаторах, ни о прецизионных омметрах, ни о других вещах, имеющих какое-либо отношение к электроизмерениям.

…Объяснял как-то Пехшин принцип действия пневматических весов типа ВП-4. На доске висел плакат с пневмосхемой; учитель, шаря указкой по схеме и не отрываясь от конспекта, диктовал студентам описание работы довольно-таки хитроумного, никому не нужного устройства. Никто, естественно, эту ахинею не воспринимал, но записывали все. Не записывал лишь Ванютка.   

– Учащийся Волчуков, что вы считаете ворон? Вас не интересует, как работают пневмовесы? – спросил Ваньку Олег Николаевич.

– Интересует, – ответил Иван.

– Тогда почему вы развалились на стуле, как беременная маркитантка? Почему не конспектируете?

– Точно так, не конспектирую, Олег Николаевич. Потому что весы работают немного не так, как вы  объясняете…

– А вы что – знаете их лучше, чем преподаватель?

– Я не утверждаю, что знаю. Но, кажется, догадываюсь, – сказал Волчуков и веско кашлянул.

– Ну, и?.. – вскинул брови Пехшин. – Поделитесь своими догадками, если это не военная тайна.

Иван вышел к доске, взял указку и чётко и внятно начал излагать предполагаемый им принцип действия данных весов.

– Учащийся Волчуков, потрудитесь выйти за дверь, вы срываете мне урок, – перебил его Пехшин, – а вы, Светлана, – обратился он к Казначеевой, – передайте куратору, что Волчукова впредь я на лекции не допускаю.

Казначеева передала. Надежда Яковлевна сообщила в учебную часть. Зав электроотделением решил разобраться и взял у Казначеевой конспект с пневмосхемой и пехшинским «диктантом». Оказалось, Ванютка был прав. Пехшин диктовал описание работы одних весов, а плакат с пневмосхемой – притащил от других. Преподавателю вставили фитиль, Волчуков был возвращён в лоно электроизмерений, авторитет его начал расти не по дням, а по часам.

И тут Олег Николаевич здорово перетрухал. Ибо за досаднейшую эту оплошность могли и на «берег» с техникума списать, в свободное, к чёртовой матери, плавание – по просёлкам и городским свалкам… Хотя многим его коллегам такое простили бы, плюнули и забыли, как страшный сон. Наверно. Может быть. Кому угодно. Но – не ему. Ибо было у Олега Николаевича, как говорится, рыльце в пушку, хотя  это самое «рыльце в пушку» он просто-напросто вбил себе в голову, а на самом деле был чист, как Патрис Лумумба или Че Гевара.

Рос Олег в Питере – колыбели революции, жил с родителями в коммуналке на Желябова, и была у них соседка Ася, симпатичная такая евреечка – незамужняя и бездетная, несмотря свои 40 лет. И так она его, мальца, любила, так тискала, обнимала, пичкала шоколадками и омлетами из яичного порошка, что полюбил он её тоже – не меньше, чем родную мать и батяню, заведовавшего офицерским клубом на Марсовом Поле. А потом почему-то переехала Ася в Харьков, – Олежка тогда ещё в 4-й класс ходил, – и начала ему посылки отправлять с разнообразной «мальчуковой» обувью; она там продавщицей в магазин «Взуття»[8], на Университетской, устроилась. А с тех пор, как поступил Олежка в мореходку, стал получать он от Аси проштемпелёванные фанерные ящики с шикарным базарным салом, заботливо пересыпанным крупной солью, с тушёнкой, домашними штруделями и подсолнечной халвой, сглаживающими по максимуму впечатления о суровом котловом довольствии. А как не стало матери и отец взял себе молодую в тот же месяц, стал вести переписку Олежек исключительно с тётей Асей. И вот когда известил он её, что попадает под сокращение и расстроен этим до невозможности, примчалась она тут же из своего Харькова во Владивосток, в штаб флота, и устроила начальству скандал – на предмет, что уволить сыночка своего (!!!) не позволит, и, если надо, она и до Москвы дойдёт. А поскольку лет ей было уже прилично и из симпатичной когда-то фемины превратилась она в самую настоящую карикатурную жидовку, – закралась в голову без пяти минут отставника одна очень нехорошая мысль: а не посчитает ли начальство из-за этой сумасбродной старухи его, Олега Николаевича Пехшина, законспирированным евреем, скрывающим свою истинную личину?.. И не передаст ли начальство полнейшую эту ахинею дальше, по инстанциям? И что делать ему тогда? Как с таким идеологически чуждым «рыльцем» жить?     

 

6.

Если же продолжать дальше – о жизни Олега Николаевича в его «послевоенный» период, о котором Пехшин на людях предпочитал не распространяться, то можно сообщить следующее. Жил Олег Николаевич один, готовить ему жрачку было некому (жидовке – о том, что его, как назло, распределили к ней в Харьков, он, естественно, не сообщил и теперь постоянно опасался случайной встречи с тётей Асей). А посему загрызал Олег Николаевич перцовку щетинистым продмаговским зельцем по 80 копеек и зелёным магазинным студнем – страшным, как и вся его жизнь отставника-сокращенца. А ещё потреблял Олег свекольный первач, культивированный ореховыми лушпайками, красную вермуть и сучок, настоянный на садово-парковом рябиновиче… И уж на абсолютном безрыбье утолял Олег жажду одеколоном «Фиалка» или разбавленной жидкостью «Искра», которую покупал на Благбазе»[9], в киоске «Горюче-смазочные материалы» – как раз между медпунктом и цветочным павильоном. Любил также Пехшин читать книжку «Сказки братьев Гримм» одноименных авторов, любил смотреть по ящику хоккей и передачу «Клуб кинопутешествий» с морем и бессменным телеведущим Юрием Сенкевичем. Но более всего как человек положительный любил Олег Николаевич, чтобы всё было культурно и без блядства. И терпеть не мог, когда позорит его и подколупывает всякая шелупонь.

12 декабря 1962-го, на третьей академической паре, Олег Николаевич заменял заболевшего лаборанта и проводил лабораторку по ТОЭ[10] на тему «2-й закон Кирхгофа» (алгебраическая сумма эдс[11] в замкнутом контуре равна алгебраической сумме падений напряжения на всех участках этого контура).

Всего «рабочих столов» в лаборатории было 8, поэтому группа, как обычно, была разделена на 8 бригад, по 3-4 человека в каждой. Студентам было выдано учебное оборудование и соединительные провода. Первой смонтировала схему бригада №5 – картопляны Мосийчук, Затолокин и два беспардоннейших городянина – Буся Колбаснер и Сашка Стежко.

 

7.

Духовой музыкальный инструмент любит, чтобы на нём упражнялись. А посему – хорошего трубача видно издалека – как рыбака или породистого быка.

Рыбака можно вычислить по синякам на бицепсах и предплечьях, быка-производителя – по кольцу в носу. Хорошего трубача определяют по кольцу под носом; эта особая примета (вдавленное колечко на губах, след от мундштука, от беспрестанных занятий) имеется у каждого серьёзного музыканта, играющего на медном духовом инструменте – тубе, тромбоне, валторне, трубе…

Именно таким трубачом был учащийся Стежко.

Никакой (ни паровой, ни электро, ни душевной) тяги к электротехнике Саня не испытывал, ибо днями и ночами тет-а-тетничал со своей чехословацкой шкваркой «Сенатор», а ещё – «трубил» в театре музыкальной комедии с «джазом» в антрактах, ну и по халтурам (танцулькам-свадьбам-похоронам) мотался как солёный заяц. Что же касается строительного техникума, то был туда Сашка зачислен практически без экзаменов, потому как требовался Харьковскому строительному техникуму хороший трубач для самодеятельного  эстрадного оркестра. И вбил ему в голову руководитель эстрадников – известный харьковский композитор, заслуженный деятель культуры УССР Чертаслав Исаакович Бесовский, – что получить, для подстраховки, диплом техника-электрика – для Сашки никак не лишне, ибо жизнь – штука сложная, и всяко-разное может в ней случиться. Кирдык дыхалки, паховая грыжа, лажа с моторикой, с вестибулярным аппаратом… Короче: а вдруг с дутьём придётся завязать? Вот тут-то и пригодится Сашке электрический диплом!

…Вернёмся в лабораторию. По правилам ТБ[12] – перед тем, как подать напряжение, преподаватель обязан проверить правильность сборки схемы. Олег Николаевич подошёл к столу, уставленному не закусками, но рубильниками-реостатами-вольтметрами, и, с грустью вздыхая, принялся сверять смонтированную схему со схемой, приведенной в методичке. И тут, что называется, «наткнулся в пи…де на гвоздь»: амперметр, обязанный быть включённым последовательно по отношению к двум регулировочным реостатам, был включён непосредственно между «плюсом» и «минусом» (что являло собой не что иное, как короткое замыкание). Подай Олег сдуру напряжение – и  гавкнулся бы не только дорогущий выпрямитель, отремонтированный буквально неделю назад  шефами, но и прецизионный амперметр, которых на весь техникум оставалось ровно три штуки.

Тут надо сказать: о том, что не явится, захворавший лаборант сообщил в последнюю минуту – именно в ту, когда Олег Николаевич уже сидел дома и «обедал». И своим звонком секретарша Ираида Рубеновна буквально оторвала Пехшина от приёма пищи после принятия сопутствующего ей (пище) продукта. Так что «загрызнуть» как следует, Олег Николаевич не успел…

– Будущие электрики, называется! Как же можно?! Второй курс! – начал отчитывать лажанувшихся студентов Олег Николаевич, ожесточённо размахивая руками, с одной стороны, и едва шевеля губами (дабы не дышать самогонкой на учащихся) – с другой.

…Все четверо выслушали Олега внимательнейшим образом, после чего всё тот же Стежко взял преподавателя под руку, сопроводил в уголок, к стенду с трансформаторами тока, и, обняв за плечи, прошептал ему на ушко: «Огурчика, закусить, не найдётся?»…

Через три недели группа ЭЛ-22 сдавала Пехшину зачёт. И единственный, кто «пролетел», был, естественно, Стежко.

– М-да… Мой предмет – явно не для вас, – процедил сквозь зубы Пехшин, возвращая Саше зачётку. – И боюсь, Стежко, электрик из вас – как из Ойстраха боевой офицер…

За «хвостовкой» в учебную часть Стежко не пошёл. Ибо до Сашки, наконец, дошло: в этом драном техникуме – кроме магнитоэлектрических цепей – терять ему нечего. И в гробу он видал и Чертаслава, и того Кирхгофа с его законами. В тот знаменательный день Саня окончательно решил сжечь мосты и встать на стезю музыканта.

…Ровно через 20 лет, в годовщину несдачи  судьбоносного зачёта, маэстро Александр Арсеньевич Стежко – солист Харьковской филармонии, профессор консерватории – заедет с букетом гвоздик и ящиком коньяка к пенсионеру Олегу Николаевичу  Пехшину и, по-артистически поклонившись, поцеловав старику руку, вручит всё это Учителю.

 

8.

Двор дома 18, огороженный высоким дощатым забором, утопающий в грязюке и во мхах,  назывался на всей Владимирской не иначе как Монте-Карло. Из 18-го номера выходили только в двух состояниях – счастливые или удручённые. Здесь проигрывались и выигрывались шикарные авторучки с голыми тётками и «12-зарядные» перочинные ножички, болгарские сигареты и рижский «Бальзам», техникумовские стипендии и завтрашние школьные обеды. Летними вечерами за длинным столом в глубине двора собиралась молодая поросль из близлежащих, в большинстве своём частных, домов – будущие растратчики и взяточники, штукатуры и дальнобойщики, слесаря и эстеты, головорезы и эскулапы, художники и поэты, архитекторы и учёные. Здесь расписывали пульку по полкопейки за вист, резались в очко, в «балду» и в деберц, в пионерский бильярд с металлическими шарами, здесь пили «Лиманское», «Зосю» и «Агдам», а закусывали яблоками-падалицами и холодными свиными сардельками, вынесенными втихаря из дому. В углу двора, рядом с летней душевой кабинкой, сбитой из горбыля, располагался оркестр: аккордеон Валера Гопштис, гитара Мулька Кегелес и ударные – Вовка Зуев. Барабанными палочками Вовке служила географическая указка, сломанная пополам, бас-барабаном – большая круглая выварка, подобранная на свалке, малым барабаном – прохудившееся эмалированное судно, а хай-хетом – закопчённый чугунок с тяжёлой гулкой крышкой с отколотым краем. Было ещё 7 кларнетистов – Арутюн, Вано, Гамлет, Ашот, Левон, Армен и Вазген – сыновья тётушки Манушак из 20-го номера, на всех у них был один-единственный  кларнет, который они никак не могли меж собой поделить; поэтому, как правило, обходилось без «дудки». В перерывах между картишками под этот музон пел Буся Колбаснер – армстронговское «О ван ду сей», магомаевское «О море-море», но больше всего Бусе нравилось петь «Прощальное письмо» из репертуара Вадика Стравинского, барабанщика ресторана «Кристалл», куда Буся заглядывал с завидной регулярностью. А поскольку весь монтекарловский «джаз» записывался Гопштисом на магнитофонную приставку «Нота» – с последующим тиражированием, решил Колбаснер пригласить, на предмет подыгрыша, своего одногруппника, трубача техникумовской самодеятельности Сашку Стежко.

Играть на трубе Сашку научил покойный отец – бывший военный музыкант, баритонист жмур-конторы, что на Конторской, Арсений Стежко. Верней, не научил, а просто показал – как брать дыхание, как выдувать ту или иную ноту. С отцом Сашка успел разучить две вещи – «Жили у бабуси два весёлых гуся» и «Їхав козак за Дунай». А как бати не стало, завязал Саша и с великом, и с футболом, и с послеобеденными своими гулянками по чужим дворам да подворотням. И посвятил себя исключительно «трубочке». А чтоб не действовать соседям на нервы, затыкал Саша трубный раструб мягким плюшевым мишкой, и звучала она ватно, приглушённо – словно радио, выведенное на минимум громкости, и поэтому о Сашкиных талантах никто и не подозревал. И когда соседские пацаны звали его – в цурки или в футбол «на дыр-дыр», отклонял Сашка смехотворные эти предложения, а про себя думал: «Что я дурак – палить время на чёрт знает что? Лучше я лишний часок на трубочке подую». Жили они в «однушке», в  хрущобе на Харьковских Дивизий, мать работала на «Свет Шахтёра» кладовщицей в механическом цеху. Выдавала слесарям разнообразный инструментарий: свёрла, ножовочные полотна, метчики, плашки, шлифовальные круги, фасонные зубила, надфиля… И всё это – за 60 р. в месяц и, как говорится, «ни в чём себе не отказывай». А потому в смысле жратвы «нажимал» Сашка в основном на хлеб, вермишель и мамины борщи с винегретами.

Мало-помалу стали Сашку приглашать на халтуры – то выпускной с эстрадниками, то жмура с духопёрами отдуть…

А семейство Колбаснеров имело частный дом на Владимирской – с гаражом, яблоневым садом, голубятней и бюстом академика Пирогова во дворе. И была в том доме огромная парадная дверь со стороны улицы, на которой иногда появлялись странные анонсы, например: «Прошу извинить. Вылетел с докладом в Москву на семинар по вопросам профилактики внематочной беременности. Буду в четверг после 7 вечера». Или: «Звонок отключён в связи с профилактическими работами. Просьба стучать в окно».

В тесном кабинете Колбаснера-старшего стояли высоченные – под потолок – напольные часы с мягким вкрадчивым боем, журнальный столик, торшер и гинекологическое кресло. И очень часто звонили в эту самую дверь молодые и не очень молодые парочки, одинокие замужние дамочки и агрессивно настроенные свекрови… И ни капли не удивлялись владимирчане, когда на родной улице останавливали их совершенно незнакомые люди  и, тысячу раз извиняясь, спрашивали: «Где тут живёт доктор Колбаснер?». Зато очень удивлялся Колбаснер-старший, ну просто не понимал, о чём речь, когда встречал он того или иного соседушку, а тот с места в карьер начинал вдруг грозиться, что сообщит, куда следует, если Колбаснер не закроет свой подпольный абортарий. Потому как нормальному человеку уже нельзя и на улице появиться – его тут же окружают и донимают аморальными расспросами о подпольном абортмахере.

Кстати, вокруг напольных часов, – которые с боем, – висело в кабинете под стеклом множество других разных, раритетных часиков. Серебряные, золотые, дамские и мужские, с механическими циферблатами, с календарями и будильниками, конца ХΙХ века и начала ХХ, швейцарские, английские, военные – с эмалевыми циферблатами, крупными белыми цифрами и люминесцентными стрелками, брегеты, запястники – с крышками на шарнирах, часы-кулоны, карманные часы – с автоматическим подзаводом, хронографом, вечным календарём, репетиром и турбийоном, и всё это дёргалось, тикало и приводило в умиление буквально всех пациенток, поскольку разбиралось-собиралось, ремонтировалось и поддерживалось в надлежащем состоянии хозяином, у которого не хватало руки по самое плечо, причём руки именно правой, а не какой-нибудь другой. Потому как потерял свою правую руку Колбаснер на фронте, когда помогал санитарам вытаскивать из штабной землянки раненного генерал-лейтенанта Степаняна, доводившегося односельчанином самому Баграмяну, а посему был ему не страшен ни чёрт, ни прокурор, ни даже фининспектор. И так он ловко одной своей левой орудовал, что не только с тонкой механикой и дамскими аномалиями управлялся, но и розетки дома чинил, и газовую колонку, и жене своей, когда та борщ варила – морковку (ну просто виртуоз!) длинными брусочками, по-японски, нарезал. Что касается официального места службы, то работал папа в 1-й горбольнице, в гинекологическом отделении, – зав кабинетом пренатальной диагностики и был там, кстати, на очень распрекрасном счету.

…Короче, посетил Сашка по Буськиной натырке «Монте-Карло». Подыграл хлопчикам «на трубочке». И навсегда завоевал сердца не только завсегдатаев 18-го номера, но и всех советских граждан, проживающих в пределах слышимости. И сбежались девчата, чтобы посмотреть на харьковского Эдди Рознера, а Алёнка Волынцева, Танька Кожевникова и Дашка Цейтлина, так те вообще – в тот же вечер пообъяснялись музыканту в любви. Но не уважил Сашка – ни одну, ни другую, ни третью – так как вот уже полгода питал нежные чувства к студентке харьковской консы Галке Плигавченко, обладательнице фасонных джазовых губ и блюзовой попы. И когда прослушал Колбаснер-папа эту запись – с Сашкиной солярой, то сказал: «Даю сотенную против рубля – парня ждёт будущее». А вскоре добрый приятель гинеколога, администратор театра музкомедии привёл Колбаснеру-старшему молодую меццо-сопрано – с просьбой «почистить детку» на уже очень приличном сроке. И доктор поинтересовался, не завалялась ли у них в Музкомедии какая-никакая вакансия, ну например, трубача. И администратор признался: такая вакансия намечается, но не в «ямском» оркестре, а в эстрадном, который играет в фойе на 2-м этаже в антрактах и после спектаклей, потому что Бармалею (Виктору Ильичу Бармину, трубачу из эстрадного) пришло приглашение из Москвы в джаз Лундстрема, и через месяц-другой отправится Бармалей в столицу – гулять по ГУМ’у и разъезжать на подземных поездах. А потом на репетиции подошёл к Сашке Чертаслав Исаакович Бесовский и с радостью сообщил, что Сашку хочет видеть главный администратор Музкомедии Яков Григорьевич Крикун… Так, впервые в жизни, попал Александр Стежко в  приличный профессиональный оркестр, в котором за каждую лабу огребал по пять советских рублей – без малейшего телесного напряга и без каких-либо вычетов..

С тех пор стали Сашка и Буся – друзья-не-разлей-вода, хотя тараканы в голове у каждого свои бегали.

И была у Колбаснеров, прямо в доме, одна игрушка, о которой Сашка у себя, на Харьковских Дивизий, и мечтать не смел. Телефон, «звони – не хочу!». Сашка приходил к Бусе, когда не было предков, открывал телефонную книгу и набирал номер какого-нибудь детского садика. «Алло», – раздавалось в трубке. «Позовите Люсю», – пьяным голосом говорил Сашка. «Какую?» – спрашивала трубка. «Люсю позови…» – продолжал трубач имитировать кирного в дупель. «Хотелось бы знать, какую именно, – надменно заявляла трубка. – У нас Люся не одна. Есть Мачулина, есть Кузьминова, есть Петруненко и Качкачашвили…» – «Я сказал… Люсю позови!» – «А я сказала: потрудитесь назвать фамилию. Свою или вашей жены». – «Слушай, ты… крыса, ё-ка-лэ-мэ-нэ… хорош выёживаться… Сказано, Люсю, значит Люсю…» – ещё более заплетающимся языком заворачивал Сашка. «Молодой человек, вы позорите не только себя, вы позорите свою супругу… или невесту. Как вам не стыдно?!» – «Стыдно у кого видно… – отвечал Санёк. – А тебе, крыса, чтоб ни дна, ни…» Трубка щёлкала и разражалась торопливыми писклявыми гудками. Буська ухахатывался, а Сашка «набирал» следующий садик… А однажды, когда вся ЭЛ-22 поехала нахэмз (в смысле, на Харьковский электромеханический завод), на экскурсию, и пересесть надо было на 34-й автобус, и тот подошёл переполненный, и все стали тупо трамбоваться внутрь, Стежко с отрешённым видом, прихрамывая глубоко и с чувством, проследовал к передней двери и стал терпеливо ждать. Народ расступился и пропустил молодого инвалида. Инвалид  протиснулся к переднему сидению, с которого тут же вскочила уже не молодая женщина в чёрном вдовьем платочке: «Пожалуйста, садитесь…» Сашка вздохнул, развернулся на правой ноге и плюхнулся на сидение, выставив вбок «не сгибающуюся» левую ногу и перегородив – тем самым – проход. Народ вжался ещё сильней и расступился перед Александром – как море перед Моисеем. Так, вполне комфортно, ехал себе Сашка – аж пока часть народа не повыходила. Тогда инвалид с заметным усилием поднялся с места и объявил: «Граждане, попрошу предъявить билетики!». И акцентированными синкопами захромал по салону – строго вглядываясь в лица пассажиров и надрывая протягиваемые талоны. Автобус мчался по Московскому проспекту, группа ЭЛ-22 уделывалась со смеху. И тут один мужик – заподозрил… И когда хромоногий подошёл к нему, – схватил контролёра за рукав: «Попрошу предъявить удостоверение!». Сашка вырвался, Ширяев с Логиновым заблокировали мужику проход, Колбаснер с Рябенко мгновенно разжали пневматическую дверь, и исцелённый инвалид со стрекозиной лёгкостью выпорхнул из салона.

Попал Александр как-то на еврейскую пасху к Колбаснерам. Ну, и пришлось сесть с ними за стол. А Буськина мать бульон подала. Настоящий еврейский бульон – из хорошей базарной курицы, зарезанной шойхетом, а к бульону – маца на пасхальном блюде, настоящая еврейская маца, изготовленная, надо полагать, по всем иудейским канонам… К тому времени Сашка уже знал – и про то, что дело Бейлиса это понтяра, и что ничьей крови в свои «лепёшки» евреи не вхреначивают, но знание – сила, а маца это всё-таки маца… Ну не мог он заставить себя откусить (а тем более – проглотить!) кусок этого чужеродного засушенного жупела… Но Колбаснер-мать вдруг стала его уговаривать: «Ну, Саша, попробуйте, ну хотя бы кусочек, это же так вкусно, их бэйдэх…»

Стежко зажмурился и, чисто из уважения, откусил. Запил ложкой бульона. Потом откусил ещё. И снова бульончика – многострадального, богоизбранного! Так что – отведал всё-таки Сашка мацы. Но в доме у Колбаснеров с тех пор на еврейскую пасху не показывался…

 

 

 

9.

Каждый вторник из Дзержинского райкома спускался в техникум новый почин: «Повысить успеваемость на 10% по сравнению с прошлым семестром» «Повысить бережливость казённого имущества», «Повысить физическую культуру, увеличить число значкистов ГТО»… В тот же день после занятий во всех группах проходили политчасы. Каждый политчас начинался политинформацией, а заканчивался обсуждением почина с последующей его поддержкой. Политчасы в группе ЭЛ-22 проводила преподавательница электроники, куратор группы Надежда Яковлевна.

…В тот вторник, после занятий, Надежда, как обычно, загнала группу в кабинет электроники. Темой политинформации были недавняя речьХрущева в ООН, перспективы развития экономики в ближайшей пятилетке и международное положение. Докладывать должен был Толик Логинов.

Логинов вышел к доске, вытащил из потрёпанного пиджачка с «самопальными» сатиновыми латками на рукавах газету «Правда» и начал бубнить себе под нос передовицу.

Запустив процесс, Надежда Яковлевна на секунду прервала докладчика, сказала, что должна отлучиться минут на 20 и попросила группу не шуметь, пока её не будет. Затем бросила Казначеевой: «Проследите за порядком», кивнула Логинову: «Продолжайте», и вышла из аудитории, заперев дверь на ключ…

 Первой, что «сейчас можно  всё», поняла галёрка. Колбаснер достал из портфеля колоду карт, на последнем столе пошла игра в очко – на шалабаны. Сидоренко вырвал страничку из конспекта Рыжковой, свернул голубя и запустил его в направлении портрета Никиты Сергеевича. Перед самым портретом голубь вдруг вздрогнул, резко развернулся и нырнул под юбку Казначеевой.  Раздался дружный мужской смех. Ширяев, с песней «Цыплёнок жареный, цыплёнок вареный», пробежался в проходе между столами на руках (Не будь Сашка Стежко отчислен, очутись он здесь – наверняка придумал бы чего-нибудь покруче!). Докладчик умолк. «Прекратите, немедленно прекратите!», – заверещала Казначеева. «Светка, смотри сюда!», – осклабившись, рявкнул  Рябенко. После чего закурил, громко икнул и бесстыже пустил ветры. Казначеева села на место и расплакалась. На авансцену, многозначительно откашлявшись, вышел Волчуков. С блокнотом. С авторучкой.

Исподлобья поглядывая на аудиторию, Иван начал протоколировать. Он бесстрастно фиксировал происходящее, – выходки, фамилии… Кто нарушал. Кто смеялся. Кто сидел тихо, однако возмущения своего не выказывал…

И тут произошло чудо: Рябенко затушил сигарету, Ширяев заткнулся, Колбаснер торопливо спрятал карты, а Логинов, наоборот, продолжил: «Мудрые слова Никиты Сергеевича “Догоним и перегоним Америку, приналяжем, догоним, обгоним, и вперед пойдем!” с одобрением восприняли рабочие и труженики полей, творческая интеллигенция, вся прогрессивная общественность…»

Отважный, социально-зрелый поступок Волчукова не остался незамеченным. Казначееву за проявленную мягкотелость из группкомсоргов шуганули – невзирая на папу и прочие её заслуги. «Есть мнение, что комсоргом следует назначить Ваню Волчукова, – провозгласила на собрании группы  Надежда Яковлевна, – самого передового, самого общественно-активного вашего представителя, человека кристально-честного, бескомпромиссного и требовательного в первую очередь по отношению к себе. Кто за Волчукова, прошу поднять руки».

Справедливость восторжествовала: большинством голосов был избран Волчуков.

На следующий день вышел приказ директора: «За попытку сорвать политчас учащихся группы ЭЛ-22 Ширяева и Колбаснера из техникума отчислить, Рябенко и Сидоренко лишить стипендии на семестр».

 

10.

А дальше – произошло то, что и вообразить себе невозможно. Коммунары, не оценившие красоту Волчуковского поступка, хоть и не жаловали тунеядов – что Ширяева, что Колбаснера, что Рябенко с Сидоренко, но за такие Ванюткины художества гуртом потребовали от него – поменяться комнатами с Кирюхой Базаркиным из ЭЛ-23, причём поменяться в течение 24 часов. Это означало: с коммунистического довольствия Ваня снят, и наступил для него великий социалистический пост. Жил он теперь этажом выше, в таком же 8-коечном нумере, и снова с картоплянами, но уже не с коммунарами, а с самыми настоящими куркулями, жравшими каждый их своего мешка и по которым плакала продразвёрстка.  И завтракал Волчуков уже не высококачественными халявными харчами, а сыроватым хлебом с липкой крахмалистой колбасой по рублю шестьдесят, а в обед, как и многие неимущие общаговцы, давился голимым столовским борщом в техникумовском буфете, это было самое дешёвое блюдо и стоило оно 12 копеек.

Здесь надо сказать, что большинство как тунеядов, так и городян, носа в буфет не казали, они приносили «с собой». А вот преподаватели, хотя и брезговали Людмилиными – так звали буфетчицу, гражданку Вассер-Железнову – борщами и её «хлебосольными» (изготовленными из хлеба  и соли) котлетами, но наведывались в буфет очень даже регулярно. Наведывались робко, с подобострастием и холщёвыми котомками. Ибо хороший Людкин знакомый, работавший шофёром на мясокомбинате, подбрасывал ей время от времени «левое» говяжье филе по 2 рубля  (в гастрономах такое стоило 3,80, и его было не достать, а на базаре – около червонца). И все уходили от Людки с заветным куском парного мяса – продукта не только полезного и жизненно необходимого, но и помогающего поддерживать жар в семейном очаге.   

А что касается борща, то было у Людки 5 его подвидов: борщ понедельничный, вторничный, середовый, четверговый и пятничный.

Самый нормальный был – понедельничный. Вторничный – похуже, пожиже. Середовый – ещё хуже, ещё жиже. И так – по ниспадающей. А объяснялось, дело ясное, всё тем, что варила Людка его по понедельникам, а в остальные дни – добавляла мало-помалу в кастрюлю воды и солички…

И вот, примерно через месяц, хлебнув очередного пятничного борща, не выдержал Ванютка и высказал Людмиле всё, что наболело у него на душе. То есть, как человек сознательный, устроил ей разнос: с каких это дел в борще – ни мяса, ни картошки, ни морковки?! И вообще у него в тарелке – ни одной калории, только кислой капусты пара ниточек! И это просто саботаж – так мухлевать с продуктами, так наплевательски относиться к здоровью растущего поколения и подло травить будущих строителей коммунизма!

А преподаватели – из тех, что дожидались на данный момент филе двухрублёвого, так те хвосты поджали и сидят – как в рот воды набрали: не заступились, ушлые, за благодетельницу – ни когда Ванютка её отчитывал, ни когда в книгу жалоб обличительные свои строки царапал. А под Ванькиной петицией – ещё четверо третьекурсников расписались – из тех, которые этим борщом тоже возмущены были. Но стоило студентам свалить по звонку, преподаватели Нина Андреевна Дудник (детали машин), Мария Семёновна Пахомова (монтаж сантехнических установок), Юрий Евгеньич Окунев (физика)  и Ольга Михайловна Париевская (электрооборудование промпредпиятий) тут же в противовес студенческим обличениям накатали в книгу жалоб свои благодарности «за вкусный сегодняшний борщ», на абсолютно пустые желудки. Ну а старый маразматик Филей Захарович Шмеркович (обществоведение), так тот вообще расчувствовался и записал: «Великий русский поэт А.С. Пушкин когда-то сказал: путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Своим чудодейственным борщом – напоенным запахом весны, горящим, как щёки русской красавицы Степаниды Прекрасной – работник пищеблока Л.С. Вассер-Железнова навеки завоевала моё сердце, в чём с чувством глубокой признательности и расписываюсь».       

 

11.

На следующий день с Ванютой и студентами-подписантами  были проведены разъяснительные беседы. С Ванюткой беседовала Надежда Яковлевна, – ибо, как и многие техникумовские преподаватели, остро нуждалась в парном ворованном мясе. А с подписантами – картопляны Мосийчук, Пышняк и Затолокин, так как не могли – ну, никак не могли! – простить хлопцы Ваньке тот гадкий донос, мерзопакостную его подлянку. В результате Волчуков отправился записываться на приём к директору «по вопросу травли, начавшейся в его адрес в связи со справедливыми его требованиями покончить с порочной общепитовской практикой недовложения продуктов в блюда», а подписанты побежали в буфет, потребовали жалобную книгу и снова в ней расписались, на этот раз уже в том, что вчерашние свои подписи они поставили ошибочно. Что касается Надежды Яковлевны, то «ничего такого» она Волчукову не говорила, а просто попросила – не клеветать впредь на честного труженика, каковым является работник пищеблока Людмила Сергеевна Вассер-Железнова.

Вскоре в техникумовскую общагу заглянул студент музучилища – зачисленный туда опять-таки безо всяких экзаменов и сразу на третий курс! – Сашка Стежко. Зашёл к коммунарам. Как король, вытащил из-за пазухи три бутылки водки и велел подать фирменного коммунистического борщичка. Минут через 40 Пышняк водрузил на стол пышущую жаром благословенную кастрюлю. Стежко распорядился позвать Волчукова. Затолокин сбегал на 4-й этаж и привёл Ванютку. Разлили по стаканам. «Насыпали» миску борща и Ивану…

– Я слыхал, у тебя, Ванютка, с буфетчицей нелады, – глядя в глаза Волчукову и придвигая к нему миску с заветным борщом, сказал музыкант.

– Да, имеются некоторые шероховатости, – ответил бывшему одногруппнику Волчуков, кашлянул в кулак и стремительно осушил стакан.

– А правда, что по твоей натырке Рябой с Сидором со стипухи слетели?

– Сами виноваты, я ни при чём.

– А что Ширяева с Колбаснером выхиляли на хрен, ты тоже не при делах?

– А не надо было им из политчаса цирк устраивать....

– Тогда давайте, чуваки, последуем Ваниному примеру и все как один кирнём крепкой советской водочности – за триумф политчаса и крах буржуазного цирка! – выдал вдруг Стежко.

Выпили, засёрбали, зачавкали. Ванютке ложки не досталось, и он рванул к себе в комнату «за инструментом».

Стежко схватил тарелку Волчукова, высосал из неё жижу, встал, расстегнул брюки и ударил в Ванюткину миску – в разваренную капусту, в мелко порезанную морковку и фрикадели – долгой мощной струёй. Миска вспучилась пышной пеной, на эмалированном ободке повисла свернувшаяся колечком рыжая волосина.

Будущий консерваторский профессор смахнул волосину, застегнулся, зачерпнул из кастрюли «юшечки для Ванюшечки» и, ухмыляясь, влил её в Ванькину миску. Пена мгновенно «сдулась», мутная жидкость приобрела съедобный красноватый оттенок.

Вошёл Волчуков со своей литой алюминиевой ложкой. Как следует поперчил, посолил, добавил сметаны и с жадностью набросился на «юшечку».

Затолокина и Лоскутова стошнило, они выскочили из-за стола и, содрогаясь дуэтом, высунулись в окно. «Пить надо меньше», – неуверенно бросил Иван, ковыряя ложкой в тарелке… Стежко закурил и заторопился «нах хаузе».

Выслушать Ванютку лично – директор так и не удосужился, а в конце учебного года студент группы ЭЛ-22 Иван Волчуков не сдал сразу 4 экзамена (единственный, кто принял у него свой предмет, был Олег Николаевич Пехшин, зауважавший Ванютку и за смекалку, и за непримиримость позиции по отношению к оборзевше-скурвившемуся буфету. И был студент Волчуков благополучно из техникума отчислен; и хотя дальнейшая Ванюткина судьба связала его неразрывно и с партией, и с тяжёлой индустрией, – в светлом будущем человечества – с такими людьми! - он разуверился навсегда, хотя к идее электрификации всей страны по-прежнему относился с пониманием и ничего личного против Советской власти не имел…

Картопляны успешно покончали техникум и все как один повыбивались в тунеяды.

Лоскутов, Босый и Жадан подались в наладку лифтов. Петро Мосийчук возглавил монтажный участок в СМУ-12, Качанов устроился в парк Горького – билетёром на колесо обозрения, Затолокин – на велозавод, дежурным электриком, ну а Пышняк, «так той теперь – аж у самому Київi», шеф-повар в ресторане «Гуцулочка».

Колбаснер отслужил в армии, в ВДВ. Сейчас заседает в израильском кнессете, член партии «Авода». Казначеева в 19 лет выскочила замуж за прокурора и полностью посвятила себя домашнему хозяйству. Логинов получил 8 лет за торговлю иконами, Ширяев окончил политехнический и подался в проектанты. Сидоренко женился на дочери замдиректора завода «Поршень» и переехал к ней на Сосновую Горку, в 4-комнатную полногабаритку, в которой впоследствии и был ею, дочерью замдиректора (пьяной), зарезан. Рябенко обретается в Бостоне, говорят – он крупный торговец недвижимостью. Тётушка Манушак из 20-го номера живёт теперь на Красношкольной набережной у сына – Армена Габриэляна, а Вано Габриэлян купил себе кларнет фирмы «Besson» (Англия) и заведует службой озеленения при Харьковской мэрии.

Иван Евгеньевич Волчуков умер в должности старшего нормировщика планового отдела Харьковского Стальэлектропроекта, в возрасте 53 лет, бездетным, неженатым партийцем – в общежитии рабочей молодёжи для семейных на улице Дарвина. Более подробно о жизни Ивана Евгеньевича могла бы рассказать его компаньонша, уточка Лёля, проживавшая там, в отдельной комнате с Волчуковым, в ящике от стеклотары. Кормил её Иван Евгеньевич хлебом, картошкой и рыбными отходами, которые доставал в магазине «Океан». Факт смерти обнаружился в период тарифного отпуска Ивана Евгеньевича – благодаря запаху из его комнаты и этой самой Лёле, которая уж больно громко раскрякалась в ночь с 6 на 7 ноября. Соседи разбудили коменданта, комендант вскрыл комнату и сразу вызвал милицию… Умер Иван Евгеньевич, как показало вскрытие, от сердечной недостаточности, развившейся на фоне хронического воспаления лёгких, его застарелой болячки.

Олег Николаевич Пехшин повстречал как-то Асю – на Благбазе, у «Горюче-смазочных материалов», и даже сдуру окликнул жидовку, но та его не узнала и посчитала за какого-то малахольного…

 



[1] Копчёное на соломе (укр.).

[2] Как можно лучше (суржик).

[3] Выучиться на профессию (суржик).

[4] Куда-нибудь в город – чтобы расхаживать себе по тротуарам, в должности никак не ниже, чем прораб, и раздавать указания налево и направо (суржик).

[5] Деньгами (укр.).

[6] Капитан 3-го ранга.

[7] Капитан 2-го ранга.

[8] Обувь (укр.).

[9] Благовещенский базар (харьковск.).

[10] Теоретические основы электротехники.

[11] Электродвижущая сила.

[12] Техника безопасности. 

Дополнительная информация