Борис Майнаев

 

Г л у п ы ш

 

повесть

 

 

 

I.

 

Ему казалось, что он и родился старичком. Ведь именно с этим словом, а точнее, не словом, а взглядом, запахом и звуком, обозначающим его, была связана первая картина его далекого детства. Сколько он себя помнил, столько стоило ему немного отвлечься от обыденности или всгрустнуть, как перед внутренним взором, сначала мальчика, потом юноши, а теперь мужчины, всегда возникала одна и та же картина. Порою ему казалось, что с нее началась его жизнь. Не раньше, не позже, а именно в ту секунду забилось сердце, и в легкие ворвалась струя живительного воздуха. Рассудком он понимал, что появился на свет задолго до этого и сосал грудь матери, что рос и плакал, но его жизнь, его ощущения начались именно с того случая.

...Было тепло и пахло чем-то очень и очень вкусным. Он сидел на чем-то жестком, но сказать, что это было стулом или полом он не мог. Вдруг что-то стукнуло за его спиной. Он оглянулся и увидел высокую, красивую женщину. На ее бледном и незнакомо узком лице, которое через много лет он определил, как овальное, резко выделялись алые губы и черные глаза.

Губы были какой-то удивительной формы. Даже сейчас, после тысяч и тысяч раз просмотренного видения, он не мог объяснить, с чем  было связано это чувство. Может быть, они были слишком велики или на них лежала яркая помада, хотя могло быть и по-другому:  малыш до этого никогда не обращал внимания на детали человеческих лиц, и в нем отпечаталось первое впечатление от накрашенного женского рта, почти заслонившее все остальное. Ведь, если верить матери, то ему тогда было немногим более полутора лет. Что он мог понимать в этой жизни и, тем более, в женских лицах?

Глаза были не просто черными. В их таинственной сверкающей глубине жили невиданные и чуть-чуть страшноватые существа. Оттуда, из бездны, к нему потянулись прозрачные щупальца. Он мог бы даже сказать, какую сладостную муку перетерпел в тот момент, когда они коснулись его существа, и по его телу побежала жгучая дрожь, морозной рысцой скатившаяся в гулкую пустоту груди.

С рук незнакомки сорвались острые лучики, и он услышал ее резкий, повелительный голос:

- Катя, это что за старичок?!

Какая-то сила влилась в его слабые, дрожащие колени, заставила их распрямиться и толкнула его навстречу к этому невиданному существу. Протянув руки и качаясь из стороны в сторону, он сделал пару шагов и вошел в облако упоительных запахов. Сейчас он понимал, что это могли быть ароматы духов, пудры, хорошего мыла, а тогда ему показалось, что он тонет в душных невидимых объятиях. Не дойдя до женщины несколько шагов, он споткнулся и упал. Откуда-то сверху к нему метнулись две сильные и, не по-матерински, жаркие руки и подхватили его. Волна восхищения и любви захлестнула ребенка. Он поднял тяжелую голову, взглянул в самую глубину ее глаз и протянул к незнакомке прозрачные детские ладошки.

- Ты как сюда попал, старичок?!

Сладостный звон ее голоса уже не повелевал, он покорял, да что там говорить, он был рабом этого голоса и сегодня.

- Это мой, - в словах матери звучало волнение, и малыш уверовал, что и она уже покорена невидимой силой этой женщины, - он уже ходит, и я побоялась оставлять его одного – думала головку расшибет.

- Так это твой сын? Старичок! Маленький, слабенький старичок.

Теперь в этих словах смешались любовь, восхищение и открытая зависть и он, сам того не понимая, открыл свой крошечный ротик и издал едва слышный писк.

- Что же он, Катя, болеет чем, голоса-то совсем нет?!

- Да нет, - теплые руки матери подхватили его и прижали к мягкой груди, - уродился такой. Да вы не волнуйтесь, он ничего трогать не будет, тут в уголочке посидит.

- Как его зовут?

- Петя. Петрушенька.

В черной глубине появились какие-то сверкающие искорки, которые набухли чем-то прозрачным и медленно выкатились наружу.

Женщина резко поднялась и, стуча каблуками, стремительно вышла.

Теперь, шесть десятилетий спустя, прислушиваясь ко все еще звучащему в его памяти четкому перестуку ее каблучков, он понял, что незнакомка уходила, прослезившись. До этого же ему все время казалось, что в стремительном движении женщины было что-то брезгливое, презрительное, а сейчас понимал – убегая от него, она бежала от себя.

 

Однажды, когда Пете уже было лет десять, он, волнуясь и       чего-то боясь, спросил мать о том, кем была та женщина? Мать долго не могла понять о ком идет речь и он, почти задыхаясь, снова и снова рассказывал ей о том случае, картинках и запахах, впечатавшихся в самую глубину его памяти.

- Господи, - наконец вскрикнула мать, - это же Лидия Павловна, жена начальника городской автобазы. Я у них чуть не до самой войны в домработницах была. Его тогда еще арестовали, а она куда-то исчезла. Видная была женщина, люди разное о ней говорили. Как же ты помнишь это, тебе–то было совсем чуть-чуть,  только головку научился держать?..

Ночью, после этого разговора, он молился богу, которого не знал и, как ему казалось, в которого не верил. Петя просил только одного – увидеть эту женщину снова. Мальчик, почему-то, был уверен, что она жива и так же прекрасна...

Его мать работала уборщицей на заводе и была тихой и незаметной женщиной, вся жизнь которой сосредоточилась вокруг единственного сына. Жила она в крохотной комнатушке, в строительных бараках и каждое утро молилась только об одном, чтобы ее Петенька был здоровым. Уходя на работу, она закрывала его в комнате и, при первой же возможности, бегала к нему. 

«Не дай бог мокрым сидит на полу! Не дай бог уронил на себя сковороду с едой! Не дай бог чего испугался»!

Петя рос спокойным и послушным ребенком и мало играл со сверстниками.

Мать, выброшенная из родной деревни коллективизацией, так и не восприняла городской жизни и боялась ее. Бараки, в которых ей посчастливилось жить, были полулегальным притоном для всякой городской шантрапы. Тут часто пили и дрались. Мелкое ворье, не поделив какую-то вещицу, силой выясняло отношения. Приезжие мужики, которых местные разбитные бабы приводили с вокзала, сходились в рукопашной схватке с барачными блюстителями нравственности. Обманутые мужья кулаками внушали своим женам моральные устои. Но и те, кого тут звали боевыми подругами, то же были не прочь поразвлечься, кровяня друг другу лица. Тут даже бывали гладиаторские бои, когда, поспорившие на пол-литра водки мужики, стравливали своих жен и хохотали, наблюдая за побоищем.

От всего этого мать и оберегала своего крошечного сына. Она выпускала его на улицу в редкие дни своего отдыха, но всегда сидела неподалеку, готовая в любой момент увести его от барачных «злыдней». Да и он сам был пуглив и прятал голову от любого резкого звука. Самым любимым местом для Пети были материны колени. Он обнимал ее, клал голову на плечо и засыпал, а она, не решаясь шевельнуться, могла часами сидеть и прислушиваться к его ровному, едва слышному дыханию. Тогда для нее не существовало ничего: ни мужа, с которым она прожила всего полгода, и в память о котором хранила тусклую фотографию и серую похоронку. Ни завода, на котором если кто и замечал ее, так это была кассирша, выдававшая раз в месяц заработную плату.

 

Была в Петиных детских воспоминаниях еще одна яркая, светлая  картинка. На дворе была зима и мама, прежде чем вывести сына на улицу, долго мотала вокруг его груди свой единственный шерстяной платок.

За порогом дома мальчика встретил резкий, колючий ветер, выдавивший слезы из его крохотных глаз. Он сморгнул их и чуть не упал, споткнувшись о ледяную кочку, выросшую на месте кирпича, который, в ряду других, каждую осень клали у крыльца, чтобы не шагать прямо со ступеней в лужу, круглый год плескавшуюся около входа в барак. Мать вскрикнула и, подхватив сына на руки и постанывая от тяжести, быстро пошла через улицу. Чем дальше она шла, тем звучнее в свист ветра вплеталась что-то звонкое и радостное.

- Что это, мам? – спросил он, замирая от восторга.

- Где, Петенька? – она тяжело дышала и, вытягивая шею, пыталась рассмотреть, куда ступает, чтобы не поскользнуться на заледенелой мостовой.

- Поет.

- Музыка, это музыка играет, – в голосе матери зазвучали какие-то радостные нотки, - выборы сегодня, праздник. Вот с утра по всему городу и крутят пластинки.

Он повернул голову и, прикрывая рукавичкой лицо, посмотрел вперед. Они подходили к высокому, широкому зданию, богато украшенному красными полотнищами. В центре, над широко открытой дверью, громоздился  портрет какого-то усатого мужчины. Петя немного сполз с рук матери, и ему показалось, что узкие, жесткие глаза этого незнакомца смотрят на него с каким-то угрожающим прищуром.

- Мам, кто это?

Она неловко повела шеей и огляделась, потом, проследив взгляд сына, вскрикнула:

- Это?! Это Сталин – отец наш родной!

- Мой папка?! – В его груди что-то заколотилось и Петя едва продохнул эти слова.

- Нет, твой папка погиб на фронте. Это Сталин – он отец всей нашей страны, всех пролетариев мира.

Он ничего не понял и затих. Мать, подбросив, перехватила сына поудобнее и поднялась по цементным ступеням. Сразу за порогом Петя почувствовал какой-то незнакомый, но упоительный запах. Он не успел ничего спросить у матери, как она нагнулась и поставила его на пол.

- Кать, - крикнул кто-то со стороны, - тут мужики мадеру предлагают, хочешь?

- Не-а, - ответила мать и, держа его за руку пошла куда-то в тепло. Петя оглянулся и вдруг увидел в просвете открытой двери громадного коня, несшегося прямо на них. Он вскрикнул и отпрянул.

- Что, сынок?! – мать тут же присела к нему, испугался чего?

Он ткнул пальцем в сторону двери, из-за которой вдруг послышался страшный грохот и крики.

Она чмокнула его в мокрую щеку:

- Это кино, Чапаева бесплатно крутят. Хочешь посмотреть?

Петя кивнул, чувствуя, что слабость разливается по его телу. В комнате, куда они вошли, было темно, но чувствовалось, что она полна людей. Он вместе с мамой, спотыкаясь о чьи-то ноги, пошел куда-то вперед, потом под ним что-то стукнуло и мама, присев перед ним на корточки, усадила Петю на стул. Ее теплые руки развязали платок и освободили его голову от шапки. Она еще что-то говорила, но мальчик уже ничего не слышал. Он смотрел на стену, по которой носились, кричали и куда-то бежали люди. Теплая материнская рука погладила его по щекам и только когда она ушла, он понял, что мама сказала:

- Смотри кино и без меня никуда не уходи.

Люди, сидевшие рядом с ним, вдруг стали кричать:

- Проснитесь, белые в городе!

Петя покрутил головой и ничего не увидел. Вокруг было так же темно, но он был уверен, что тут никто не спал. Мальчик повернул голову и увидел, как какой-то мужчина на стене взмахнул рукой и все вокруг ахнули и замерли. Только тогда Петя понял, что там, впереди, на стене или внутри ее, кого-то убили. Он хотел заплакать, но картинка сменилась, и он увидел двоих мужчин, которые что-то тащили.

- Пулемет, - вскрикнули рядом и за спиной, - ну, гады, держись!

Худой мужчина выбил сапогом окошко и, сунув в него какую-то толстую короткую трубу, лег позади нее. Теперь Петя увидел широкий двор, по которому бежали люди в длинных пальто. Худой на что-то нажал и все вокруг наполнилось грохотом. Люди во дворе стали падать.

- Молодец! – закричал кто-то рядом. Петя оглянулся на голос и увидел, что рядом с ним сидит высокий дядька с папиросой в руке. Он курил и тер рукой лицо, как будто плакал.

«Разве взрослые могут плакать»? – подумал Петя. Сосед застонал и проговорил что-то резкое.

Мальчик снова повернулся к стене и увидел, что та штука, которую тут называли пулеметом, молчит, а лежавший за ней мужчина перетягивает белой тряпкой свою правую руку. Потом к нему подбежал другой дядька и потащил его куда-то вниз.

Десятки людей, сидевших рядом с Петей, ругались, кричали и стонали. Вдруг мальчик почувствовал, что рядом с его губами появилось что-то горячее и очень вкусное. Он опустил глаза и увидел перед собой мамину руку, на которой лежало что-то круглое:

- Ешь,  - сказала она, - это пышка с повидлом. Ешь, это вкусно.

Петя тут же забыл про картинки, мелькавшие перед ним. Пышка была такой нежной и сладкой, что почти мгновенно истаяла во рту. Он лизнул сладковатые материны пальцы. Он уже давно понял, что если в них ничего нет, то еда кончилась.

- Вкусно? – голос мамы был взволнованным и чуть-чуть таинственным.

- Очень.

- Я еще немного халвы купила. Дома попробуешь. Сегодня у нас праздник – выборы.

Вокруг снова застонали. Петя поднял голову и увидел, что худой плывет по реке, а рядом с ним подпрыгивают столбики воды, как будто мальчишки бросают в него камни.

- Мам, - прошептал он, косясь на вскрикивающего рядом мужчину, - что это с ним?

- Чапая белые убивают.

В ее голосе тоже звучало скрытое волнение. Он решил, что она вот-вот расплачется и прижался к ее теплому плечу. Она тяжело вздохнула, и в комнате вспыхнул свет. Петя увидел, что сидит перед стеной, занавешенной громадной белой простыней, на которой ничего не было.

- А где, - он помолчал, вспоминая незнакомое слово, - кино?

- Кончилось, - сказала мама и повела его к двери.

Он еще успел оглянуться и увидел, что дядька, сидевший рядом с ним, вытирает мокрые глаза. Взрослый человек плакал – для Пети это было в новинку, но он, почему-то, не решился спрашивать об этом мать...

Даже через много лет, когда он, уже мужчиной, перепробовал множество всяческих сладостей, ему казалось, что вкуснее той пышки с повидлом и халвы, которую он съел дома, в его жизни ничего не было...

 

Накануне первого школьного дня мама купила ему настоящие кожаные ботинки. До этого Петя носил либо матерчатую обувь, либо сшитую из кирзы старых солдатских сапог, а тут новые кожаные ботинки! Сначала они вдвоем долго любовались черным глянцем кожаных носов, вздыхали, глядя на насупленную собранность каблуков, и с волнением прослеживали стремительную круговую пробежку простроченных рантов. Потом Петя надел ботинки и осторожно прошелся по их крохотной комнатушке. Легкое поскрипывание кожи, как ему казалось, звучало громче, чем привычный рассерженный скрип рассохшихся половиц. Ботинки были тяжелы, но он чувствовал необыкновенную легкость во всем теле. Мама смотрела на него таким сверкающим взглядом, что мальчику захотелось петь. Его ощущения были так необъяснимо прекрасны, что моментами ему казалось, словно он не ходит по полу, а летает над ним.

Когда мама уложила его в постель, он протянул руку к ботинкам и она, смахнув слезу, поставила их на табуретку у его изголовья, где уже лежали новая белая рубашка и черные брючки. 

Сама школа началась для Пети с запаха свежевымытого пола и  оглушающего гула множества голосов. Он был так поражен, что забыл, о чем говорила ему все утро мама. А она, отводя его в первый класс, просила только об одном – поберечь новые ботинки. На первой же перемене учительницы вывела их во двор и, бросив мяч, рассмеялась:

- Ну, кто из вас быстрее?!

Петя даже не заметил, как вместе с другими мальчишками принялся носиться по двору, пытаясь дотянуться ногой до надутой кожаной щеки футбольного мяча. Он остановился только тогда, когда со всей силы ударил по чему-то твердому и боль, рванувшаяся из пальцев правой ноги в голову, заставила мальчика вскрикнуть, замереть, а потом медленно опуститься на землю. К нему со всех сторон побежали мальчишки, но раньше всех рядом с ним оказалась учительница. Она подхватила его на руки, и Петя сначала увидел почти оторванную подошву правого ботинка и только потом торчащие наружу окровавленные пальцы.

- Дети, в класс! – крикнула учительница, а сама с Петей на руках бегом кинулась через дорогу в расположенную неподалеку больницу. Там с мальчика сняли ботинок, обработали и перевязали большой палец правой ноги.

- Ну, что футболист, - улыбнулась женщина-врач, - получил первую боевую отметину?

Мальчик не видел ничего, кроме изуродованной обуви.

- Ноготь слезет и все будет нормально, - успокоила врач, - надо пару дней поносить повязку, чтобы грязь не попала, и все пройдет.

Только сейчас Петя начал плакать. Ему было не больно. Он жалел себя и маму, понимая, что других таких ботинок она не сможет ему купить. Учительница вывела его из больницы и, не выпуская из своей руки, горячей детской ладошки, повела в школу. У самого порога она присела перед ним, вытерла своим платком Петино лицо и прошептала:

- Не расстраивайся, с ботинками мы что-нибудь придумаем.

Когда мама пришла за ним в школу, Петя шагнул ей навстречу и, опустив голову, беззвучно заплакал. Мать кинулась к нему и, обняв, подняла вопрошающий взгляд на учительницу.

- Мы играли в футбол, и Петя рассадил ногу об камень. Врач сказал, что ничего страшного, но ноготь сойдет. И ботинки...

Она не договорила. Петя шмыгнул носом. Мама опустила глаза и вскрикнула. Мальчишеское сердце обмерло в груди. Сейчас ему было бы легче умереть, чем видеть материнские глаза, наполнившиеся слезами. Носки ботинок потеряли весь свой глянец и были покрыты глубокими царапинами. Рант правого, еще утром покрытый аккуратными белыми стежками, сейчас был неровно прошит толстой серой дратвой, с  торчащими наружу узелками.

- Вы извините, - учительница смущенно опустила глаза, - я попросила нашего завхоза, чтобы он починил ботинок, вот он и сделал...

Петя посмотрел на маму. Она вытерла пальцами слезы и, молча кивнув учительнице, и вывела его из класса. Домой они шли, крепко взявшись за руки. Мать ничего не говорила сыну, но он и так каждую секунду давал себе страшную клятву никогда больше не играть в футбол и не рвать ботинки.

Утром он увидел свою обувь около порога. Она сверкала от крема, но и он не мог скрыть глубоких рытвин на коже и крупного кривого шва, скрепившего рант правого ботинка.

- Ничего, - тихо проговорила мама, - начнем снова деньги копить и купим ботинки еще красивее.

Теперь он не играл с мальчишками в футбол, а все перемены сидел в классе и, поджав под скамейку ноги, смотрел в окно. Учительница несколько раз разговаривала с Петей, но он, отводя взгляд, отмалчивался. Она, вздохнув, гладила его по голове и отходила к своему столу.

Через несколько дней учительница оставила его после уроков и, когда все одноклассники ушли, она достала из своей сумки газетный сверток.    

- Смотри, что я тебе принесла, - в ее голосе было что-то торжественное.

Петя поднял голову и посмотрел на стол. На измятой газете стояли большие коричневые ботинки. Они не были новыми, но на их крутых боках сверкали солнечные блестки.

- Ну-ка примерь.

Мальчик опустил голову и отрицательно покачал головой.

- Ты что,  - вскрикнула учительница, - это ботинки моего сына?! Он из них вырос и... - Ему показалось, что она сейчас заплачет, но женщина справилась с волнением, - мы решили подарить их тебе. В этом нет ничего плохого!

- Мама, - он с трудом набрал в легкие воздуха, - не разрешает ни у кого ничего брать. «Чужое никогда не принесет добра», - говорит она.

Учительница присела перед ним на корточки и подняла Петин подбородок вверх:

- У тебя прекрасная мама, - ее голос был полон нежности и доброты, - но это подарок. Твоя мама к первому сентября подарила тебе черные ботинки, а я – коричневые. Кроме того, мы с тобой совсем не чужие – ты мой ученик, а это, иногда, ближе родни. Понял?

Он кивнул, но ботинок не взял и головы не поднял.

Учительница, вздохнув, снова завернула ботинки в газету.

- Скажи маме, что сегодня вечером я приду к вам посмотреть как вы живете. Там и поговорим.

Мать, узнав о том, что к ним придет учительница, сначала кинулась прибирать их комнатку, потом помыла полы и побежала по соседям просить взаймы немного сахара. Когда во дворе стало темнеть, по барачному коридору громко застучали чьи-то каблуки. Мама вздохнула и, в очередной раз, смахнув со стола невидимые крошки, открыла дверь. Потом они сидели втроем, и пили чай. Ни мама, ни учительница не съели, ни ложечки сахара и все досталось Пете. Засыпая, он увидел, что они обе, мама и его учительница, по-девчоночьи шмыгая носами, о чем-то тихо говорили и плакали.

Утром он с удивлением оглядел пустую комнату и спросил:

- А где наша учительница?

- Еще вечером ушла домой, - ответила мама и ее глаза наполнились слезами, может быть, поэтому она говорила медленно, часто замолкая – она у тебя очень добрая женщина, у нее сын на фронте погиб, как наш папа, а это его ботинки... Она берегла их в память о нем, а сейчас тебе отдала... Ты смотри мне, не шали в школе и ее слушайся...

Через неделю мама, собирая Петю в школу, завернула ему в отдельную тряпицу несколько больших вареных картофелин:

- Отдашь ей, это сибирская картошка, пусть порадуется.

Учительница, вопросительно подняв на него глаза, развер-нула сверток

- Мама кланяется, просит не побрезговать.

 Женщина вскинула руки, и ее бледное лицо мгновенно покраснело.

- Да что же это она?.. Вы же сами?.. Скажешь маме, что я благодарю ее, но прошу больше этого не делать, хорошо?

Петя кивнул и отошел от стола, удивляясь тому, что глаза учительницы, при виде картошки, наполнились слезами...

Он проходил в ботинках, подаренных учительницей, до самого седьмого класса. Мама каждую осень, доставая их из-под кровати, вынимала из носов очередную порцию тряпочек и вздыхала:

- Какой год носишь, уж скоро на ногу не налезут, а все как новые, вот как до войны-то делали...

После того случая на футбольном поле Петя больше никогда не гонял с одноклассниками мяч. Если же ему приходилось это делать на уроках физкультуры, то мальчик снимал ботинки и играл босиком. Он и сам бы не смог этого объяснить, но в тот момент, когда он увидел оторванную подошву, из его души испарился спортивный азарт. Петя делал только то, что было необходимо, чтобы заработать положительную оценку, но никогда не восхищался ни спортом, ни людьми, им занимавшимися.

Совсем неожиданно для себя он вдруг заметил, что в классе есть дети, совсем непохожие на него. Двое мальчиков, играя в футбол, всегда переодевались в английские бутсы. Несколько человек ходили на занятия в аккуратных костюмчиках. Среди девочек были такие, которые носили разноцветные чулки и белые фартучки, тогда когда все остальные ходили в одинаковых коричневых чулках, темных платьях и черных фартуках. Сам он носил всегда одни и те же рубашку, брюки и ботинки. Мама каждый вечер стирала его школьную форму, а он чистил ботинки и утром шел на занятия в выглаженной и выстиранной одежде. Похоже, это и приучило Петю бережно относиться к своим вещам.

Учительница, видя то, что он сторонится подвижных забав со сверстниками, стала уделять больше внимания обучению его грамоте. Она стала приносить в класс тоненькие книжечки с короткими сказками или детскими рассказами, которые, оставаясь после уроков, читала вместе с Петей. Она заставляла его раз за разом повторять не только слова и предложения, но и целые страницы. Так в его жизнь вошел новый удивительный и таинственный мир книг. Через полгода мальчик читал быстрее всех в классе, а еще через два – учительница, как-то оставив его после уроков,  вздохнула и сказала:

- Все, Петюня, ты перечитал все детские книги из моего собрания. Это прекрасно, что ты так много и быстро читаешь, может быть, когда-нибудь ты станешь писателем и вспомнишь обо мне. Идем, я запишу тебя в школьную библиотеку. Мне жаль только одного, что ты так же не учишь остальные предметы, как читаешь. 

Теперь мальчик каждую неделю ходил в школьную библиотеку и брал там новые книги. Когда, после окончания пятого класса, в первые дни летних каникул, Петя, как всегда, зашел туда, пионерская вожатая, работавшая еще и библиотекаршей, развела руками:

- Тебе осталось только добраться до Александра Дюма, все остальное ты уже проглотил и я не знаю чем тебе помочь. Иди в городскую библиотеку.

Она подробно рассказала Пете, куда идти и написала крохотную записку.

- Покажешь ее Анне Васильевне, она там главная, и тебя запишут. – улыбнулась вожатая.

В городском книгохранилище мальчика встретила крохотная старушка. Она сняла толстые очки и долго рассматривала стоявшего перед ней мальчишку. У него были не по-детски серьезные и глаза и непомерно большая голова.

«Умный рахитик, - подумала она, - и поэтому книгу предпочитает двору». 

Библиотекарша, не спуская с Пети глаз, расспросила, где он живет, в какой школе и в каком классе учится, и чем интересуется. Только после этого она заполнила формуляр и принесла ему тонкую, большеформатную книгу.

- Десять дней тебе хватит? – ее блеклые глаза строго смотрели на Петю и он не решился сказать, что прочтет эту книгу часа за два, - Обращайся с ней бережно, не помыв руки, за чтение не садись и не клади ее на обеденный стол, чтобы не испачкать.

Мальчик насупился и хотел сказать старушке, что привык  оборачивать каждую книгу газетой, чтобы не испачкалась обложка, но библиотекарша махнула рукой и опустила голову к столу.

На следующий день, сразу после уроков, он снова пришел в библиотеку. Старушка недоуменно посмотрела на него, потом удивленно вскинула брови:

- Книгу потерял?

- Нет, - он протянул ее женщине, - можно я возьму другую.

- Не понравилась?

- Понравилась.

- Так что?

- Я ее прочитал.

- Всю?!

Он утвердительно кивнул и чуть-чуть обиделся на старушку. Она видела его второй раз в жизни, но, почему-то, не верила ему.

- Расскажи о чем книга и кто ее герои?

Петя пожал плечами и постарался скрыть обиду. Он бы и сам не мог сказать почему, но никогда никого не обманывал. Мальчик быстро пересказал содержание книги и удивился тому, что библиотекарша, слушая его, листала страницы книги, что-то на них просматривала. Он решил, что она проверяла, не загнул ли он где уголок и не испачкал чем-нибудь страницы, ведь не могла же она не читать эту интересную книгу! Наконец, женщина хмыкнула и протянула ему небольшой желтый томик. На его обложке был нарисован солдат с собакой. Книга была маленькой, но значительно толще первой.

-  Это из серии про пограничников, тебе понравится.

Дома, после того как сделал уроки, Петя сел читать новую книгу. За ночь он почти осилил ее. На следующий день, как обычно, он принес книгу в школу и на переменах дочитал оставшиеся тридцать страниц. После уроков он, было, направился в сторону городской библиотеки, но вспомнив глаза старушки, повернул к предприятию, на котором работала мать, и записался в заводскую библиотеку. Через день он стал клиентом еще и библиотеки клуба строителей.

Он читал все, что давали ему библиотекарши и сам не заметил, как книги вытеснили из его жизни все, чем мог бы увлекаться двенадцатилетний мальчишка.

Петя не бегал с дворовыми мальчишками по городу. Он не лазил по чужим садам и огородам. Он даже не дрался, предпочитая выяснять отношения, не используя кулаки. Поначалу это было странно, но мальчик вскоре привык к тому, что стоило ему заговорить с очередным задирой, заступившим ему дорогу, как тот забывал о своем желании наподдать «тихому дураку-соседу» и начинал просить его рассказать что-нибудь интересное. Петю не трогали ни в школе, ни во дворе. Бывало даже так, что мальчишки приходили к нему, чтобы он подтвердил или опроверг какой-нибудь исторический факт или вспомнил название очередной книги, которую после его пересказа, решили прочесть его одноклассники.

При этом мальчик не был ни лидером, ни любимой игрушкой своих сверстников. Им интересовались только тогда, когда он попадал в чье-то поле зрения, либо, когда перебрав все забавы, мальчишки не знали чем себя занять. Все вокруг были сами по себе, а Петя существовал на грани книжного и реального миров. Даже мать, раньше радовавшаяся, что сын рос тихим и послушным ребенком, теперь постоянно твердила, что ему надо чаще бывать во дворе и играть с мальчишками...

 

В седьмом классе Петя, уже читавший книги прямо на уроках,  неожиданно поднял глаза и увидел, что за соседней партой сидит лесная фея, о которой он читал еще в сказках братьев Гримм. Юноша уронил с коленей книгу и встал.

- Тебе что-то непонятно? – спросила химичка, проводившая урок.

- Нет, - ответил он и сам удивился звонкости своего голоса.

- Так садись, чего встал?

Зеленые глаза Перышкиной, на которую он смотрел, с интересом скользнули по его лицу, и Петя с грохотом уронил крышку парты.

- Субботин, - учительница шагнула в его сторону, - ты не заболел?

- Нет.

Он поднял книгу, осторожно уселся на свое место и вдруг почувствовал, что не может читать дальше, потому что ему хочется, не отрываясь, смотреть на Перышкину, с которой учился с первого класса, но никогда раньше не замечал, что она так красива.

Петя увидел длинные, прямые волосы, лившиеся от высокого, белого лба. Их черная бесконечная волна обтекала круглое плечо, струилась по ровной, прямой спине и исчезала в таинственной глубине межпартового пространства. Ему вдруг показалось, что там, где она сидит, нет ни стен, ни пола, и Перышкина плавает в искрящемся от весеннего солнца воздухе. Незнакомая жаркая волна прокатилась по Петиной груди и плотным комком встала в горле. В первое мгновение он решил, что сейчас задохнется, но Перышкина улыбнулась, и юноша перестал чувствовать тело. Оно вдруг стало таким легким, что он удивился тому, что еще сидит за партой. Сам не замечая того, Петя взмахнул руками, словно попытался взлететь.

- Нет, - учительница стукнула мелом по доске, - с тобой решительно  что-то происходит, замечтался ты, читатель наш неутомимый! Ну-ка, Субботин, иди ко мне и давай будем вместе работать у доски, а ребята пусть посмотрят, как это у нас получается.

Едва чувствуя пол, Петя подошел к учительскому столу и взял в руки мел. Что происходило потом ни понять, ни объяснить он не мог. Его сознание вдруг раздвоилось. Один Петя что-то писал, вычислял и отвечал на вопросы химички. Другой неотрывно любовался Перышкиной и видел со стороны, не только то, как первый работал у доски, но и что делал и говорил каждый ученик в классе.

- Ну, вот еще один дурак пал под чарами этой мымры, - прошептала Лилька Голобородько, склонившись к соседке.

- А, - та отмахнулась, продолжая переплетать косу, - Ромка к ней никого не подпустит.

- Скажете тоже, Ромка, - возразила Кларка Цыпко, сидевшая в среднем ряду, - Ромка ему в рот смотрит, а вот Котька из десятого «Б», тот точно ноги нашему тихоне вырвет.

Перышкина, казалось, не слышит этих разговоров, но после каждого слова, ее стройная головка дергалась, словно отбрасываемая пощечинами.

Первый Петя решил сегодня же подойти к Першкиной и рассказать ей о том, как она прекрасна и что он чувствует, глядя на нее. Второй – вздрогнул и вспомнил о дырке на своем старом ботинке, которую он каждый день заклеивал бумагой и закрашивал коричневым карандашом.

Первый решил на ближайшей же перемене подойти к Ромке и  потребовать от него, чтобы тот больше не подходил к Перышкиной. Второй с грустью посмотрел на свои тонкие руки и пожалел, что никогда не занимался боксом...

Неожиданно учительница  тронула Петю за плечо:

- Ты меня сегодня приятно порадовал, - ее глаза светились участием, - и я с удовольствием поставлю тебе четверку.

Потом она повернулась к классу и проговорила:

- Оказалось, что и Субботин, когда захочет, может прекрасно разбираться в химии!

Петя шел по проходу между рядами и видел только искорки зеленых глаз Перышкиной. Обе его половинки опять слились в одну и гулко грохотали в груди. Звонок толкнул его в спину и юноша чуть не упал на свое сидение. Он увидел изрезанную черную крышку парты и лежащую на ней толстую книгу, раскрытую на самой середине, и впервые в своей жизни ему не захотелось заглянуть на следующую страницу. Петя осторожно взял том Генриха Манна, который читал и положил его в портфель. Потом, провожаемый удивленными взглядами одноклассников, он медленно вышел из класса и пошел в сторону выхода из школы. У самого поворота коридора юноша увидел Перышкину. Рядом с ней стоял Ромка. Он что-то сказал, но она, резко ударив его по руке, отвернулась к окну. Ромка опустил голову и, словно слепой, пошел в класс. Петя, едва справившись с дыханием, шагнул к окну, у которого стояла Перышкина. Под его ногой громко вскрикнула рассохшаяся половица. Девушка резко вскинула голову и повернулась к нему.

- Петя?!

Он не услышал ни ее голоса, ни вопроса. Юноша увидел тонкие девичьи руки, вскинутые навстречу ему и яркие костры глаз, в которые он шагнул, не задумываясь. Этого не увидел никто, потому что Перышкина, не шелохнулась, когда он подошел к ней.

Она, не шевелясь, смотрела в Петины глаза. И что там было, не знает никто. Может быть, девушка видела стройного принца на тонконогом коне, а, может быть, одинокий парус, плывущий к ней из бесконечной голубизны неба?.. Они оба тонули в глазах друг друга и молчали. Но это было большим, чем слова, чем музыка, чем свет. Это было редчайшее мгновение единения душ, когда две разделенные кем-то половинки соединились в одно целое и от этого рождается новое светило или целая галактика.

- Натка, - к ним подбежала Кларка Цыпко, - ты чё, оглохла – звонок давно прозвенел?

Петя повернулся и увидел, как какая-то злая ведьма, схватив за руку, пыталась оторвать от него беззащитную лесную фею.

- А тебе, что особое приглашение нужно?! – Напротив юноши стоял учитель истории. В его глазах полыхали черные языки ярости. – Быстро в класс!

Весь день они были рядом, но не могли не произнести ни слова, ни дотронуться друг до друга – между ними всегда кто-то стоял. Даже после уроков, когда у порога школы Перышкина оглянулась, ища его взглядом, рядом с ней тот час возникла одноклассница:

- Идем вместе, - она потянула Перышкину за руку, - сегодня нам по пути.

Петя, забыв обо всем, шел сзади. Она каждое мгновение оглядывалась, словно черпала в его глазах силы для следующего шага. Он дышал ее воздухом. Она жила его сердцем.

Одноклассница, простившись с Перышкиной у входа в подъезд, чуть не сбила его с ног, но сделала вид, что не заметила.

Они, она чуть-чуть впереди, он немного сзади поднялись к ее квартире. На ее стук из-за двери выглянула стройная женщина, чем-то похожая на Перышкину. Вокруг ее глаз вилась добрая паутина мелких морщин, но взгляд был таким острым, что Петя замер на пороге квартиры.

- Мама, - выдохнула Перышкина, - это Петя.

- Я вижу, - ответила женщина, не двигаясь и не пропуская его в квартиру.

- Мы учимся с ним в одном классе, - теперь в ее голосе было что-то от вскрика испуганной птицы, - я тебе о нем рассказывала, помнишь Экзюпери – «Маленький принц»? Это он его принес в школу...

Женщина почему-то вздохнула, еще раз оглядела Петю с ног до головы и отошла в сторону:

- Прошу, проходи.

Перышкина взяла его за руку и повела по длинному, широкому коридору куда-то вправо. Одна стена прохода была сплошь, под самый потолок, заставлена книгами. Другая – походила на картинную галерею. Юноша, увидев это, немного опешил и приостановился, рассматривая книжные корешки.

- Это дедушкины, - махнула рукой Перышкина, - он у нас профессор-биолог и мама то же. Я как-то смотрела и ничего в них не поняла. Все нормальные книги стоят у меня. Я их тебе сейчас покажу.

Она привела Петю в большую, светлую комнату, поразившую его не только своими размерами, но и обстановкой. Первое, что он увидел, это была скрипка, лежавшая на какой-то сверкающей подставке и накрытая лоскутом малиновой ткани. Юноша протянул руку и осторожно притронулся к выгнутому боку инструмента.

- Похожа на спину пантеры, - проговорил он с волнением, - она такая же гибкая и бесконечно текучая.

- Бесконечно текучая спина пантеры?! – Она рассмеялась и волны солнечного света, хлынувшие из ее глаз, взорвались барабанной дробью в его груди. - До такого сравнения не додумался бы даже мой дедушка. Я тебе потом сыграю что-нибудь. Много лет я мечтала разбить свою скрипку, а сейчас почему-то начало нравится. Я тебе сыграю что-нибудь из Штрауса. Я слышу в нем цветение роз и звездопад. Тебе понравится!

Она вдруг крутнулась на одной ноге и снова рассмеялась.

- А я все смотрю и смотрю на тебя, а ты все читаешь и читаешь. Мне иногда казалось, что ты и в первый класс пришел с книгой.

В ее словах было что-то такое, от чего он, первый раз в жизни, расхохотался во весь голос, потом протянул к ней руки и, она шагнула к нему.

- Это Валентина Яковлевна, наша первая учительница, помнишь ее? Это она научила меня читать.

- И меня, - ответила она, и кончики пальцев их рук встретились, обдав обоих жаром, расцветившим их щеки.

- Лена, - выстрелил в звенящей тишине комнаты женский голос, - помоги мне накрыть стол к чаю.

Они оглянулись и невидящими глазами посмотрели на ее мать, стоявшую у порога.

- Я сейчас, - выдохнула Перышкина в сторону двери, и его пальцы сиротливо похолодели, - посмотри мои книги.

Петя оглянулся и только сейчас заметил большой книжный шкаф, стоявший у торцевой стены. Слабеющий луч уходящего дня высветил в его глубине знакомый корешок стихов Есенина. Он потянул на себя стеклянную дверцу и вдруг замер, услышав резкий голос, до-носившийся из глубины коридора:

- Ты хоть понимаешь, что делаешь, – это были не слова, а гул камнепада, - ты кого привела в наш дом? Разве этот старичок-рахитик тебе пара?

- Мама?!

Ему показалось, что он видит пулю, летящую в грудь Перышкиной, и Петя шагнул в коридор, но тут же остановился, пригвожденный к месту следующей очередью слов.

- Ты видела его дырявые ботинки и застиранную до дыр рубаху? У тебя дед – профессор, я – кандидат наук, отец... А он? У него мать в лучшем случае уборщица, а отец какой-нибудь забулдыга, валяющийся под забором...

Он не заметил, как очутился у входной двери.

- Мама, ты!.. – ее голос вскрикнул от ужаса и негодования.

- Тебе уже четырнадцатый год и ты должна разбираться где, когда и с кем тебе дружить.

Петя чувствуя, что задыхается, вбил ноги в ботинки и, рванув на себя дверь, выскочил на улицу. Ему показалось, что он слышит за спиной дробь ее каблуков и отчаянный крик «Петя!..», но юноша не остановился и не оглянулся.

Он пришел в себя за городом и увидел, что стоит на желез-нодорожном мосту. Бледный и безразличный диск луны лил какой-то болезненный свет. Юноша медленно взобрался на металлические перила моста и удивился тому, что не видит звезд над головой. Над ним было чистое небесное поле, среди которого сверкал лунный пятак, но звезды, почему-то, оказались внизу. Он глянул на них и, протянув руки, шагнул вперед, но что-то рвануло его за рукав. Юноша удивленно оглянулся – рядом никого не было. Где-то за спиной возник стонущий звук несущегося поезда и за секунду до того, как воздушная волна ударила его в спину, Петя схватился обеими руками за толстую стальную штангу ограждения. Ревущие и визжащие вагоны проносились мимо. Теплая волна гнула его голову вниз, но юноша изо всех сил сопротивлялся этому. Вдруг он увидел в плотной черноте, расстилавшейся под ним, сабельные всполохи проносящегося мимо оконного света. За спиной ухнул последний вагон, твердая ладонь, толкавшая его в затылок, исчезла и Петина голова откинулась назад. Засеянное звездами небо приблизилось к нему, и он увидел в этой поразительной глубине материнские глаза.

Горячие слезы хлынули на его щеки. Юноша огляделся и, увидев себя стоящим на перилах железнодорожного моста, вздрогнул от страха. Штанга, за которую он держался, показалась ему такой тонкой, что он, чувствуя слабость во всем теле, попытался прижаться к ней всем телом, но что-то держало его за правую руку. Петя пошевелил рукой и понял, что насадил рукав на чугунную рогатину ограждения. Боясь, лишний раз пошевелиться, он потянул рукав, и тонкая ткань тут же разлезлась, опав двумя лоскутами, обнажившими его худую руку. Медленно, экономя каждую каплю уходящих куда-то сил, он слез с перил и, опустившись на горячие рельсы, перевел дыхание...

К своему дому Петя подошел, когда уже рассветало. Едва тень барака, в котором он жил, подступила к его ногам, как к нему бросилась мать.

- Петя, Петюня, Петушок мой, - ее голос дрожал, а пальцы ощупывали его лицо, плечи, грудь. Неожиданно мать со стоном опустилась на колени, и он увидел ее босые ноги и широкие, потрескавшиеся пятки.

- Мама, мама, что с тобой? – он вдруг понял, как стара и жалка его мать.

Она всхлипнула, подняла голову и как-то виновато улыбнулась:

- Ноги не держат, ослабла чего-то...

Он с трудом поднял ее и, придерживая под плечи, помог подняться по ступеням барака. Дверь их комнаты была распахнута и, когда они переступили ее порог, он впервые увидел, как крохотен и убог их дом. Обе их койки были заправлены, посреди комнаты валялся табурет, и стояли ее туфли. Его учебники, обычно аккуратно собранные на краю стола в стопку, сейчас были разложены по всей столешнице. Петя вдруг подумал, что, сколько он себя помнит, столько она ходит в одних туфлях. «С первой получки, - подумал он, - обязательно куплю маме новую обувь».

Она с трудом доковыляла до кровати и села.

- Тут весь вечер тебя ждала девочка, - она протянула к нему руки и снова, как слепая погладила по его лицу, - Наташа Перышкина. Красивая девочка. Уже за полночь за ней приехал папа на громадной трофейной машине. Он тут так кричал на нее...

Петя взял в свои ладони ее руки и удивился тому, как они тяжелы и шершавы. В складках кожи темнела невымываемая чернота. Ногти местами были коротко острижены, а местами обломаны. Юноша уткнулся лицом в материны ладони и поцеловал их:

- Прости меня, мамочка, прости.

Она всхлипнула и тоже прижалась к его тонким, редким волосам.

- Петюнечка мой...

Мать ничего не сказала больше, но он понял, что чуть не лишил жизни самого родного человека на этой земле.

- Поспишь, - спросила мать, - или хочешь чего-нибудь покушать?

Он отрицательно покачал головой и, чувствуя страшную усталость, откинул на своей кровати покрывало и упал, не раздеваясь, на постель. Она не спрашивала, где он был все это время, и юноша понял, что мать догадывается, что с ним произошло что-то такое, о чем лучше не вспоминать. Петя хотел пожелать матери доброй ночи, но мир вокруг него качнулся и полетел в вертящуюся черную бездну.

Когда юноша открыл глаза, в окно светило яркое солнце. Прямо перед ним висели настенные часы – «ходики». Он взглянул на них и ужаснулся: в школе уже заканчивался четвертый урок. Петя поднял голову и удивился тому, как задрожали стены комнаты. Он попытался подняться и не смог оторвать голову от подушки. От удивления юноша вскрикнул и увидел над собой морщинистое лицо бабы Шуры, соседки, жившей напротив.

- Оклемался, вьюнош? – Ее глаза слезились от старости, но ему показалось, что она плачет.

- Что случилось, - прошептал Петя, - где мама?

- Катерина на заводе, где ей еще быть? А вот ты нас всех испужал до смерти – вторую неделю горишь незнамо от чего. Поначалу «Скорая» по два раза на дню приезжала, а часа два назад был наш участковый врач.

Он опустил глаза и увидел свои руки. Они походили на тонкие ветви, потерявшие листья.

- А чем я болею?

Старушка всплеснула руками:

- Энти врачи говорят, что ничего нет, а я думаю это горячка, в горячке ты был. Можа, понервничал чего, а можа, испугался, вот она и свалила тебя?..

- А школа?

- Кака школа? Поначалу ты все кричал, незнамо каку лесную фею все поминал, а сейчас, уже третий день и спишь – не спишь, и бредить – не бредишь... Участковый говорит, что это от бессилия, что в тебе усё сгорело от внутреннего жару. Куру приказал купить и тебя супчиком поить. А мы тут с Катей потихоньку в церкву сходили, за тебя помолились, да с батюшкой словом перемолвились. Он сказал, что все хорошо будет, что ты пережил сильное потрясение. Ну, - она пожевала губами, словно пробуя что-то на вкус, - переживал ты сильно, горевал о чем-то, вот горе-то и вылезло через жар. Помереть мог, да бог не дал. И то – за что Кате-то такое наказание?! Она всю себя на тебя положила, как же ей одной-то оставаться?!

Петя хотел спросить бабу Шуру еще о чем-то, но его глаза закрылись и он заснул.

В следующий раз его разбудил какой-то незнакомый запах. В комнате пахло чем-то кисло-сладким с легким ароматом горчинки. Петя открыл глаза и увидел, что на столе лежат какие-то круглые оранжевые шары. По цвету они походили на мандарины, которые иногда давали в школьных подарках на новый год, но были раза в три больше их. Юноша повернул голову и вдруг почувствовал, что может поднять руку.

- Мама!?

В глаза ударило что-то  голубое и очень яркое. Он пригляделся и увидел Перышкину. Она сидела на табуретке рядом с кроватью и смотрела куда-то выше него, в окно. В следующее мгновенье девушка протянула руку, чтобы поправить ему подушку и встретилась с его взглядом:

- Тетя Катя, тетя Катя, Петя пришел в себя! – Ее звонкий голос болью отозвался в его ушах.

Рядом с черной, блестящей головкой Наташи появилась взлох-маченная, седая и почему-то немного трясущаяся голова матери.

- Что, Петюнечка, что?!

- Пить хочу, - он вдруг почувствовал, что во рту все пересохло.

Обе головы наклонились над ним:

- Ничего не слышу, - сказала мать, – говори громче.

- Он пить хочет, - ответила Перышкина, вскочила и тут же наклонилась над ним с чашкой в руках. Ее тонкие пальцы протиснулись под его затылок и чуть приподняли голову. В рот просочилась прохладная вода. Он сделал несколько жадных глотков и вздохнул, откинувшись назад.

Глаза матери расплылись, и в первое мгновение ему показалось, что он стал хуже видеть, но по ее щеке прокатилась слеза, и Петя понял, что она плачет.

- Не надо, мам.

Они обрадовано переглянулись.

- Ой, - вскрикнула Перышкина, - теперь стало слышно, что он говорит.

- Ты почему не в школе? – Спросил он ее, но ответила мать:

- Наташа пришла тебя навестить. Сегодня воскресенье. Она к нам теперь чуть не каждый день ходит: когда после уроков забежит, когда – утречком. Сегодня вот тебе гостинец принесла – апельсины.

Он обвел взглядом комнату. На шероховатой стене примостился солнечный зайчик. Дверь в коридор была открыта, и оттуда доносился запах жарившейся картошки. Баба Шура каждое утро готовила ее для семьи своего сына. Рядом с шарами апельсинов лежала незнакомая открытая книга.

- Это что за книга?

Перышкина снова вскочила и принесла толстый том в желтом переплете.

- Мне дед из институтской библиотеки принес, это английский роман «Женщина в белом»...

Петя слушал ее и не чувствовал ни волнения, ни радости. Ее яркое, нарядное платье смотрелось в их крохотной бедной комнате, как оперенье заморской бабочки, случайно залетевшей в старый шкаф, и от этого ему стало стыдно. Юноша закрыл глаза и отвернулся к стене.

Перышкина осеклась на полуслове и в комнате повисла напряженная тишина. Потом он услышал скрип половиц и ее тихий шепот:

- Тетя Катя, он, наверное, снова заснул.

- Вот и хорошо, - ответила мать, - сон-то он здоровит. Ты иди, Наточка, сегодня воскресенье, тебе отдохнуть надо и папа с мамой волнуются...

- Я завтра, после школы забегу, хорошо?

- Хорошо, хорошо.

Он открыл глаза, когда стих звук ее каблучков.

- Мам, - Петя попытался сесть и мать, подхватив его, сунула под спину сына свою большую подушку, - пусть она сюда не ходит.

- Сыночка, как же это ей скажу? Наташа тут чуть ни каждый день бывает, она... Она...

- Я больше не пойду в эту школу.

Она вскрикнула и опустилась на табуретку, на которой только что сидела Перышкина.

- Я в вечернюю запишусь и работать пойду. 

- Как же это, Петюнечка?!

- Все, мама, хватит с ребятишками играть, да и тебе легче будет... 

Наташа приходила почти каждый день. Она рассказывала ему о школьных делах, показывала решение новых задач, приносила книги. А он почти всегда молчал. Смотрел на ее точенное свежее лицо, тонкие красивые руки и молчал. Тогда она словно ненароком дотрагивалась до его ладони, но и тут ничего не происходило. То удивительное ощущение, словно они прикоснулись к оголенному электрическому проводу, когда их пальцы первый раз соединились, куда-то ушло, и он даже не пытался вернуть его. Иногда Петя замечал, что ее зеленые глаза начинают как-то по-особому светиться. Он понимал – эти искорки слез связаны с его отношением к ней. Временами ему бывало жалко Перышкину, и он хотел протянуть к ней руку, погладить по ее блестящим и, как ему казалось, шелковистым волосам, но рука не повиновалась ему, а сердце было холодным, и с этим юноша ничего не мог поделать.

 

Петя сидел на ступенях барака. Он первый раз за эти недели встал и вышел на улицу. Нагревшийся за день бетон приятно согревал, разливая по всему телу сладкую истому. Солнце уже зажмурило свои жгучие глаза и тополь, стоявший неподалеку, в предвкушении вечерней прохлады, радостно перебирал свои тяжелые листья...

Ему вдруг почудилось, что две сильные, но ласковые женские руки подхватывают его и яркие, четко очерченные губы шепчут:

- Старичок! Маленький, слабенький старичок...

- Петя, - знакомый голос вырвал его из полудремы.

Он открыл глаза и увидел, что перед ним стоит Перышкина. В ее зеленых глазах светилось волнение:

- Тебе нехорошо?!

Юноша откинул голову, чтобы лучше видеть ее лицо.

- Что ты молчишь?! Ты все время молчишь!..

- Тебе не надо сюда ходить, - его голос был ровен и спокоен.

- Как?! О чем ты говоришь, я, - она вскрикнула и, взмахнув руками, чуть отступила от него, - я...

- Твоя мама сказала правильно – я тебе не пара. Я маленький, слабенький старичок-рахитик и, - он чуть помолчал, - мама у меня уборщица.

- Петя?! – слезы хлынули из ее глаз.

Он прямо посмотрел в них и не увидел там бездонной глубины зеленого омута. Это были обычные девчоночьи глаза, из которых текли обычные слезы. 

- Иди и больше не приходи.

Она вскрикнула и, закрыв лицо руками, медленно пошла со двора. Он смотрел ей вслед и не чувствовал ни жалости, ни сожаления...

 

II.

Через три года он встретил Перышкину в городском саду. Она была одета в легкое белое платье, открывавшее стройную шею и покатые плечи. Черные волосы подчеркивали светящуюся изнутри кожу лица. Глаза девушки были не видны, она смотрела на звезды, но отблеск счастья, струившийся из них, светился в каждой черточке ее точеного лица. Ее рука покоилась в широкой ладони идущего рядом высокого, молодого военного летчика. Он громко рассказывал о том, как прекрасно ночное небо, если смотреть на него из кабины истребителя.

Когда они поравнялись, Петя автоматически поздоровался с ними. Наташа его не услышала, а офицер понял то, что сказал ему незнакомый юноша, только пройдя шага четыре. Он оглянулся, и Петя увидел виноватую улыбку и полные губы, прошептавшие ему издалека: «Здравствуй»!

Он кивнул и пошел своей дорогой.

По всему видно, - решил Петя, - что летчик парень неплохой и, может быть, Перышкиной с ним повезет больше, чем со мной. Хотя, если говорить честно, то и тогда она не сделала ничего плохого и даже нашла в себе силы пойти против воли родителей, и каждый день навещала меня. Это ее мать...

Он тряхнул головой, чтобы избавиться от вновь зазвучавших в его ушах словах женщины и усмехнулся. Пете вдруг показалось, что он уже достиг того, о чем только может мечтать такой юноша, как он. За эти годы Петя не только стал рабочим и получал, по его понятием, неплохие деньги, но и с успехом окончил школу и через день начнет учиться на курсах бухгалтеров. Он не знал, кем будет Перышкина, но знал точно, что ровно через восемь месяцев он займет место среди управленцев цеха и будет начислять заработную плату почти трем сотням рабочих, среди которых и его мать.

Это она, крохотная и рано состарившаяся женщина, не только смогла выжить в страшные военные годы, но и выкормила его. Это она, забыв о себе, отдавала ему все, на что только была способна. Петя вдруг подумал о том, что даже своим единственным пристрастием он обязан своей матери. Учительница научила его читать и привила интерес к книгам, а мама, полуграмотная женщина, ни разу не сказала: «Нет», когда он просил купить ему какую-нибудь книгу и тем самым, вольно или невольно, подарила ему то, что сегодня он называл смыслом жизни - книги. Сейчас у него уже собралась неплохая, по его понятиям, библиотека, которая занимала целых три полки в их крохотной комнатушке.

Мама!

Он остановился и поднял лицо к небу. Сквозь густую листву ветвей деревьев городского парка сверху ему весело подмигивали звезды, и Петя подумал о том, что если на этом свете есть бог, то это женщина с глазами его матери. Он вспомнил, как она плакала, когда он принес ей со своей первой зарплаты туфли. Ее натруженные, всегда красные и припухшие от постоянной работы с холодной водой пальцы бережно оглаживали лакированную кожу, а из глаз текли слезы.

Мама!

За все эти годы он ни разу не слышал от нее ни одного дурного или грубого слова. Даже тогда, когда он поздно приходил домой и она, ожидая его, сидела на крыльце, мама, увидя его, только облегченно вздыхала. Она бы никогда не осудила его, если бы он кого-нибудь привел бы к себе в гости, как это сделала образованная и сытая дочь профессора Перышкина. Его добрая мама наоборот защищала Наташу, когда он просил ее больше не пускать в их бедную комнатушку.

Мама!

Он вспомнил, что когда первый раз вернулся домой после бурного вечера у Валентины и не знал, куда спрятаться от стыда, потому что ему казалось, что женские поцелуи горят предательским цветом на его лице. Мама, коротко взглянув на него, но ничего не спрашивая, обняла его и тихо прошептала:

«Все будет хорошо, Петюнечка...»

Под подошвами туфель ровно и чуть грустно хрустел песочек, которым были посыпаны дорожки городского парка, прохладный ветерок пробегал по лбу и едва слышно шелестели листья. Он вспомнил, как трудно начиналась его рабочая жизнь.

Дымный, грохочущий цех в первые же секунды напугал его. Висящие в воздухе электрические провода; длинные плети цепей ручных подъемников; сверкающие со всех сторон вспышки сварки – Петя в страхе шел по цеху, и ему казалось, что все это сейчас упадет ему на голову, разрежет его на части или ударит током.  А мама, которая вела его к начальнику цеха, плавно скользила впереди, словно не замечая всего происходящего вокруг них. Она ни разу не споткнулась, переступая через груды металла; не поскользнулась, шагая через какие-то белые лужи; не кашлянула, проходя сквозь клубы едкого дыма, валившего из каких-то огромных ванн. Петя и спотыкался, и скользил, и задыхался, и постоянно боялся отстать от матери.

Он почти не слышал то, о чем говорил ему грузный, густо-бровый начальник цеха. Юноша видел только улыбку своей матери и вслед за ней согласно кивал головой. Потом начальник    что-то записал и повелительно взмахнул рукой. Мама склонила голову и, повернув рукой Петю, вывела его из кабинетика.

- Он только с виду такой грозный, - прошептала она, склонившись над сыном,- а так мужик добрый: в войну иной раз разрешал мне кусок-другой мыла вынести. «Корми сына, - говорил,- вырастет опорой будет».

Потом она привела его в другой угол цеха, где он увидел целый ряд стальных столов и тиски разного размера. Она подвела Петю к высокому, худому мужчине в замасленной солдатской гимнастерке.

- Никита,- она потянула его за рукав,- Григорьич сына моего к тебе в ученики определил. Ты, это, помоги Петюне, поучи его.

Мужчина, молча, кивнул и протянул Пете громадную черную от металлической пыли и масла руку. Юноша шмыгнул носом и пожал широкую ладонь. Его белые пальцы тут же почернели.

- Рабочий человек,- проскрипел сквозь грохот металла мужчина,- завсегда ходит в промасленной робе и руки у него черные.

Петя оглянулся и увидел, что мать уже почти скрылась среди груд металла.

- Мать у тебя нормальная баба,- кивнул ей вслед мужчина,- никакой работы не боится. Бывает, тянет, как вол, иному мужику не угнаться. Бери рашпиль, окалину с заготовок будешь стачивать.

Юноша посмотрел на стол, около которого они стояли, и нерешительно протянул руку к разложенному ровными рядами инструменту. Он не знал что такое рашпиль.

- Давай покажу,- усмехнулся наставник.

Он нагнулся и поднял с земли серый кусок железа с неровными краями, потом одним рывком зажал его в тиски и взмахнул ровным металлическим бруском с крупной насечкой, насаженным на деревянную ручку.

- Это чугуняка, она легко точится. – Он ровным сильным движением провел рашпилем по краю железки, и из-под инструмента вылетела струя сверкающих опилок,- видишь, после выплавки края у этих чугуняк неровные – окалина осталась. Вот ты их и подравняешь, понял?

Петя кивнул и принялся обтачивать железку. Рашпиль скользил и вместо струи опилок из-под него вырывались редкие осколки. Уже на третьей отливке юноша понял, как она тяжела. Когда мужчина хлопнул его по плечу и возвестил, что настало время обеденного перерыва, Петя едва разогнулся. У него болели не только руки и плечи, но и вся спина и ноги. Он сел рядом со своим учителем на замасленную скамейку и принялся есть вареный картофель с солеными огурцами, который еще дома положила в его сумку мама. Юноша ел и даже не замечал, что на белых, рыхловатых картофелинах остаются черные следы его грязных пальцев. Вечером он едва дошел до школы рабочей молодежи, в которой теперь учился и только после второго урока стал время от времени понимать то, что говорил учитель.

Почти месяц самым страстным желанием Пети было поспать, а потом все встало на свои места. Куда-то ушла усталость, и юноша удивился тому, что все это время даже не прикасался к книгам. Он взглянул на свои тетрадки и поразился тому, что там стоят одни четверки и пятерки, которые он довольно редко получал в обычной школе. Это были его тетради с выполненными его рукой заданиями, но сейчас они казались ему незнакомыми. Юноша усмехнулся – неужели он так уставал, что все делал автоматически, почти не слушая учителей? Только через некоторое время, разобравшись, он понял, что выполнял в вечерней школе задания, которые уже давным-давно знал и выполнял в своем бывшем классе – школа рабочей молодежи сильно отставала в программе от дневной...

- Ну,- усмехнулся старик-математик, когда Петя после работы вошел в класс,- втянулся в работу?

Юноша удивленно поднял брови и учитель приветливо улыбнулся:

- Все это время ты почти спал на моих уроках. Один раз чуть нос не расшиб об свою парту, так стремительно уронил голову, а сейчас, вон, в глазах смешинки появились, поэтому я и решил, что ты уже вошел в рабочий ритм.

Математик, отметив присутствующих, захлопнул журнал и прищуренными глазами оглядел класс:

- Давай Петя, иди к доске и объясни нам, как ты делал домашнее задание. Может быть, тогда эти дяди и тети все поймут и начнут нормально учиться.

Юноша огляделся и удивился тому, что вместе с ним в классе сидят седоголовые мужчины и немолодые женщины, которых он раньше не замечал. Только у крайнего окна за партой маялись двое молодых людей. Один из них откровенно дремал, другой отрешенно смотрел в окно.

- На этих лодырей и смотреть нечего,- в голосе учителя звучало презрение,- они тут повинность отбывают, а не учатся. Мы с тобой, Петя, должны думать о тех, кто хочет постичь нашу науку, а таких тут большинство, да?

Юноша увидел, что большая часть людей, сидевших в классе, согласно кивнула головами.

После того вечера он стал интересоваться не только историей и литературой, но и математикой. Петя удивлялся, но с каждым днем ему все больше нравилось считать, вычислять и работать с всевозможными математическими формулами.

Через пару дней, на одной из перемен к нему подошла яркая, ослепительно, как ему показалось, красивая женщина-одноклассница, сотканная из плавных линий. Легкая ткань платья подчеркивала нежные округлости, из которых было сложено ее тело. Петя с волнением поднял глаза. Женщина была значительно старше и чуть выше его. Ее глубокие карие глаза повелительно и немножко снисходительно смотрели на юношу, но в голосе звучали робость и просьба:

- Ты извини, меня, Петенька,- она говорила звучно, но с легкой хрипотцой,- мне позарез нужна математика, хочу поступать на финансово-экономический факультет, а самой она что-то не дается. Ты не мог бы со мной немного позаниматься? Можем здесь, после уроков, а можем и у меня, я тут неподалеку живу?..

Откуда-то сбоку донесся громкий женский смех. Петя оглянулся и увидел двух женщин, сидевших в классе впереди него. В их позах, выражениях лиц и смехе чувствовалось что-то оскорбительное. Юноша удивленно поднял брови и оторопел – его собеседница потемнела лицом, резко повернулась на каблуках и всем телом повернулась в сторону смеющихся одноклассниц:

- Что загоготали, гусыни? Он мне в сыновья годится, я к нему с делом, а вам везде только хахали снятся, дуры.

Петя покраснел. Женщины засмеялись еще громче.

- Пойдемте,- юноша неловко повел шеей,- я расскажу вам, что знаю.

Едва они вошли в класс, как прозвучал звонок. Петя виновато улыбнулся. Женщина усмехнулась и молча пошла к своему месту. Весь урок юноша не столько слушал физичку,  сколько вспоминал  улыбку своей взрослой одноклассницы и думал о ее полных, ярко накрашенных губах. Он бы и сам не смог объяснить, что с ним произошло, но уже в первых же звуках ее голоса он услышал что-то знакомое, но очень далекое. В его груди появилось какое-то тоскливое, но щемящее и, наверное, от этого, сладкое чувство. Ему одновременно хотелось уйти непонятно куда, и было страшно сдвинуться с места. Это чувство было совершенно незнакомо Пете, и от этого он волновался еще больше. Женщина сидела сзади его, во втором ряду, и он несколько раз порывался оглянуться и посмотреть на нее, но стеснялся это сделать. Юноше начало казаться, что весь класс напряженно следит за ним и посмеивается. Он поднял голову и осторожно, не поворачивая головы, осмотрелся. Все вокруг были заняты обычным делом: слушали учительницу, что-то писали и тихо переговаривались друг с другом. Даже давешние хохотушки, склонив головы, внимательно рассматривали учебник, лежащий перед ними.

На следующем уроке Петю вызвали к доске. Отвечая на вопросы преподавателя, он несколько раз посмотрел в сторону взволновавшей его женщины, но та, не поднимая головы, занималась своим делом.

Едва прозвенел звонок, возвещавший окончание уроков, как Петя почувствовал, что на его лбу выступила испарина. Он хотел, чтобы эта женщина подошла к нему, и боялся этого. Юноша медленно собрал учебники и, уже шагая к выходу из класса, огляделся. Комната была пуста, и он выходил последним. На лестнице тоже никого не было. Лишь внизу хлопнула выходная дверь, и с улицы донесся перестук женских каблуков. Когда он вышел из здания, рядом со школой было пусто. Петя облегченно вздохнул и пошел домой. До самой субботы, сколько он ни пытался поймать ее взгляд, все время натыкался либо на склоненный к парте затылок, либо на стройную спину. Казалось, что женщина совершенно забыла о своем желании позаниматься с ним математикой. Куда-то отошло волнение, и Петя почти забыл о просьбе женщины и своих чувствах...

После окончания очередного учебного вечера юноша медленно собрал учебники и тетради и вышел из школы. Сегодня уроки закончились раньше, и на улице было довольно светло. Петя прикинул, что до окончания седьмого класса осталось чуть больше двух недель, и вздохнул. Школа давала ему возможность, все еще чувствуя себя юношей, медленно становиться взрослым человеком, рабочим, кем он уже считал себя на людях. В душе же он оставался все тем же мальчишкой, и ему хотелось вернуться в свой класс и, как раньше, рассказывать мальчишкам о прочитанных книгах. Ни одна его попытка сделать это на рабочем месте не увенчалась успехом. В лучшем случае ему давали сказать пару десятков слов и, тут же перебив, начинали вспоминать что-то свое - житейское.

Он свернул на свою улицу и вдруг до его слуха донесся перестук каблуков. Какая-то женщина догоняла его. Петя подумал, что это она, его одноклассница, идет за ним и, сам  того не замечая, ускорил шаг. В нем опять проснулась эта странная двойственность – юноше и хотелось, и не хотелось встречаться с ней.

- Ну, куда ты бежишь,- ее голос хрипел чуть больше обычного,- разве ж я на каблуках за тобой угонюсь?

Петя остановился и медленно повернулся к женщине. На фоне темных заборов она казалась светлой бесплотной тенью, скользящей над черной лентой тротуара.

- Ты что испугался меня?

- Н-н-нет,- воздух с трудом протиснулся сквозь его пересохшее горло.

Она протянула руку и чуть коснулась его плеча:

- Ты извини, что так получилось, но в школе нам с тобой лучше не разговаривать. Они ж дурные, эти бабы, наговорят чего-нибудь, потом не отмоешься...

Петя чувствовал жар, исходящий от ее тела, и сердце в его груди билось все сильнее. Тонкий аромат незнакомых духов медленно пробрался в его ноздри и, дразня чем-то непонятным, затуманил его голову.

- Я живу тут неподалеку,- ему показалось, что и в ее голосе зазвучало волнение,- и вход у меня отдельный...

Петя согласно кивнул, и что-то обожгло его левую руку. Юноша опусти голову и увидел, что это была женская ладонь, в которой почти полностью утонула его кисть. Он с трудом проглотил комок, появившийся в горле, и пошел рядом с ней в сторону от своего дома.

- Мы не долго, часа два - не больше,- выдохнула женщина.- Мама тебя искать не будет?

Он отрицательно покачал головой.

Они наискось пересекли темный сквер, и вышли на Привокзальную.

- Еще пару минут и мы дома,- прошептала она и почему-то оглянулась.

Петя почувствовал, что от волнения у него вспотели ладони и сжал руку, за которую его держала спутница в кулак, чтобы не показать ей свои чувства. Вторую ладошку он осторожно вытер о штанину.

Они подошли к небольшому беленому домику, утопающему в зелени деревьев.

- Вишен у нас страсть как много,- ее голос был тих и почти растворился в шелесте листвы,- только надо дней пять подождать, пока они совсем созреют.

Петя кивнул, словно собирался снимать урожай чужого сада.

Она выпустила его руку и чуть – чуть прошла вперед. Он склонил голову, чтобы не задеть низко провисшие ветви и двинулся за ней. Женщина ткнула рукой куда-то вниз, и юноша увидел низкие ступени. Крыльцо было огорожено, и порог походил на глубокий, черный провал. В этой резко наступившей под ногами темноте он спотыкнулся о невидимую обувь. Из глубины двери, куда уже скрылась хозяйка, вылетели две жаркие руки и успели подхватить его.

- Не ушибся? - в непроглядном мраке комнаты ее шепот прозвучал, как грохот барабана,- я сейчас закрою занавески и включу свет.

Она скользнула куда-то в сторону, потом он ощутил, как ее жаркая рука проплыла мимо его плеча, и вспыхнувший свет ударил его по глазам, заставив отшатнуться назад и коснуться чего-то мягкого, но горячего. Петя оглянулся и увидел, что, отступив назад, он прижался плечом к ее груди. Дрожь пробежала по его телу, и юноша стремительно шагнул вперед. Перед ним была небольшая комната. Посреди нее стоял круглый стол, накрытый вышитой белой скатертью. На стене висел рисованный коврик с парой целующихся лебедей. В углу насупился тяжелый комод. Над ним висело мутноватое зеркало, под которым стояли семь белых слоников. Всю остальную площадь комнаты занимала большая кровать с пирамидой подушек, покрытых кружевной накидкой.

- Что же ты?- она кивнула на стул, отодвинутый от стола, – проходи, садись.

Петя шагнул в круг, обозначенный светом, падающим из красноватого абажура. Он висел на таком длинном шнуре, что юноша, прежде чем опуститься на жесткое сидение, невольно склонил голову.

Она негромко рассмеялась:

- Это только кажется, что он низко висит. Правда, красиво?

Теперь голос женщины был наполнен чем-то звонким и переливался певучими гранями.

Юноша согласно кивнул. После того, как он стал работать, мать тоже купила шелковый абажур. Только у них он был голубым и висел почти под самым потолком, освещая всю комнату. А тут царил уютный полумрак.

- Давай сначала чаю выпьем – ты с работы и я, а потом и позанимаемся, ладно?

Он не ответил, но на столе почти в ту же секунду появились две чашки, сахарница и тарелочка с печеньем, среди которого белели его любимые конфеты – подушечки с повидлом.

- Угощайся, а я пока чайник поставлю.

Он протянул руку и взял из тарелки одну конфетку. Сахар прилип к пальцам и Пете, почему-то, стало от этого стыдно. Он  оглянулся и быстро облизал пальцы. Подушечка показалась такой сладкой, что ему страшно захотелось пить. Юноша повернул, было, голову, чтобы позвать хозяйку, как из-за его спины послышался ее голос:

- Щас, щас, я только накину домашнее.

Теперь он услышал шелест одежды и понял, что за его спиной женщина переодевается. Петя не успел втянуть голову в плечи, как его обдало запахом духов и по руке скользнуло что-то прохладное.

- Теперь мы с тобой можем и чаю попить.

Из широкого рукава халата, которые Петя видел только в кино,  выплыла обнаженная женская рука и водрузила на стол темную бутылку.

- Это кагор, сладенькое вино. Меня мама им меня поила, когда я была маленькой и простывала.

- А-а-а?..

Он даже не знал что сказать, потому что никогда в жизни не пробовал ничего спиртного, как и ни разу не видел, чтобы хоть что-то пила его мать.

- Мы по чуть-чуть, пока чайник закипит.

Она подняла свою чашку, халат скользнул с руки, и Пете показалось, что женская рука засветилась чем-то розоватым. В этом свечении было нечто завораживающее и юноша, не в силах отвести глаза от протянутой к нему руки, машинально взял свою чашку и сделал глоток. Тягучая, сладкая жидкость медленно влилась в его рот и, обволакивая язык теплотой, стала стекать в горло. Это было чуть страшновато, но незнакомо вкусно.

- Хорошо-о-о? – выдохнула хозяйка.

И он согласно кивнул. Ее рука скользнула над столом и он, поворачивая голову, проследил за ее движением. Женщина улыбнулась и в ее глазах вспыхнули огоньки, но Петя не видел ни того, ни другого. Полумрак комнаты незаметно перетекал в шелковистую гладь халата и вытекал из него мягкой светящейся теплотой ее гибкой руки.

- Со знакомством.

Он опять, молча, кивнул и вслед за хозяйкой снова поднял свою чашку. Теплота согрела его живот и медленно разлилась по груди. Розовый свет, лившийся сквозь абажур, вдруг стал материальным и прикоснулся к его губам. У Пети закружилась голова. Ему показалось, что он проваливается в бесконечную глубину женских глаз, неожиданно заполонивших все пространство комнаты.

- Хорошо-о-о?!

Теплота, в которой он плавал, вдруг стала нестерпимым жаром, опалившим его кожу. Он поднял голову и увидел, что полумрак комнаты превратился в бело-розовый водопад. В нем мелькнуло обнаженное женское плечо, рука и невиданное наслаждение поглотило юношу. В его груди вспыхнуло солнце, неожиданно разлетевшееся на тысячи осколков. Он слышал женский смех и плач, птичий крик и плеск речной волны...

Откуда-то издалека послышалось:

«Ты как сюда попал, старичок»?!

Сладостный звон этого голоса, идущего из самой глубины души, заставил его вскрикнуть от невиданного счастья...

- Хорошо-о-о,- простонала уходящая ночь, и наступило утро...

Он открыл глаза. Перед ним был знакомый голубой абажур, висящий под самым потолком. Петя недоуменно повернул голову и увидел маму, стоящую около его кровати.

- Петюнечка,- ее голос был полон добра и радости,- вставай, не то на работу опоздаешь.

- Мам?..

- Заспал,- улыбнулась мать,- поздно пришел и все заспал?

Он сел и, все еще недоумевая, принялся одеваться. Только около умывальника, когда от поднесенной им к лицу ладони пахнуло сладким ароматом женских духов, Петя понял, что вчерашняя ночь была реальностью.

Серая горьковатая дымка, которая называлась воздухом родного завода, сегодня, была для Пети прозрачнее и звонче, того, чем он один раз дышал, когда был в горах. Грохот цехового молота, змеиное шипение газосварки и утренний тоскливый мат в устах наставника Никиты – все в его ушах звучало, как чудесная музыка. Каждая клеточка его тела обрела такую легкость, а мускулы такую силу, что юноша не чувствовал ни веса поднимаемых им с пола тридцатикилограммовых отливок, ни режущей шероховатости стального рашпиля, больно врезавшейся в тонкую кожу его ладони. Неожиданно в это искрящееся радостью ощущение ворвались громовой мужской хохот и дикий женский крик.

Петя поднял голову и увидел, что все рабочие столпились вокруг участка токарей. Он подошел ближе, в этот момент кольцо мужчин со смехом распалось, и в образовавшейся бреши юноша увидел двух дерущихся женщин.

Сварщица Клавка таскала за волосы Нинку-табельщицу. Та, одно рукой держа противницу за горло, ногтями второй полосовала ее лицо. Всегда синее от пыли и гари лицо Клавки было густо залито кровью, сквозь которую сверкали ошалевшие от ярости и боли глаза. В ответ она время от времени била Нинку своим острым коленом в низ живота, чем каждый раз вызывала всплески истерического хохота мужчин.

- Привыкла, сучка, бить нас коленом в яйца,- едва выдохнул Никита,- вот и Нинку пытается уконтропупить...

- А та не конь,- чуть ни стоя на коленях от смеха, подхватил ближайший рабочий,- у нее яиц нету-у-у...

- Разве так можно?! - прошептал Петя, чувствуя, как радость покидает его,- это же женщины, разве над ними можно смеяться?!

Но его никто не слышал. Стыд и обида выкрасили худое юношеское лицо. Он шагнул в сторону, но тяжелая рука Никиты вернула Петю назад:

- Смотри, дурак, - даваясь от удовольствия слюной и словами, прокричал наставник,- этого ни в одной книге не прочтешь и в кино не увидишь – две шаболды делят одного кабеля...

Неожиданно Клавка толкнула грудью Нинку и та, не выпуская ее волос, упала спиной на слесарный верстак. Петя увидел, что под руку табельщицы попал молоток.

- Убью,- прохрипела она и попыталась снизу ударить свою противницу по голове...

- Стоять! – хриплый рев перекрыл мужской хохот, и Петя открыл глаза.

Молоток из Нинкиной руки перекочевал в громадный кулак начальника цеха, неожиданно возникшего в центре свалки. Клавка, отброшенная им от верстака, сидела в трех шагах на полу и недоуменно таращила глаза. Григорьич одним движением переломил ручку молотка и, отбросив в сторону обломок деревяшки, заговорил. Минут пять начальник цеха объяснял женщинам все, что он думает по поводу их самих, их рода и вообще всей женской половины человечества. Никогда до этого, ни после Петя не слышал такого замысловатого мата, в ярости и крике изливавшегося из уст Григорьича. За это время обе драчуньи успели подняться, поправить прически и прийти в себя. Потом шеф повернулся к рабочим и столько же, и на таком же языке объяснял им глубину их падения и роль мужчины в становлении и развитии человеческого общества.

Когда начальник закрыл рот, Петя заметил, что рядом с ним нет ни одного человека – все зрители и участники недавнего поединка, опустив головы, трудились на своих рабочих местах.

- Тебе что,- рыкнул Григорьич на Петя стоящего, с открытым ртом, напротив него,- делать нечего?!

- Нет,- ответил тот, потом тряхнул головой,- то есть, есть.

- Вот и работай!

Никита встретил его каким-то неясным бормотанием. Петя сразу и не понял, был ли это мат, предназначенный ему или разговор с самим собой.  Но, когда перед самым обедом, отливки, которые каждый день обтачивал юноша, кончались и он обратился к Никите с вопросом: « что делать дальше?» Тот ответил длинным, злым матом. Суть его речи сводилась к тому, что ученик ему достался какой-то дурной. С первой получки вместо водки, которую по традиции полагалось выставить товарищам по работе, пошел покупать матери туфли. Сейчас, когда всем было весело смотреть за гладиаторским поединком двух одуревших баб, Петя корчил недовольные рожи и пытался остановить интересное представление. А в конце своей речи, почти полностью, за исключением союзов и междометий, состоявшей из трех слов, мастер сказал, что такого ученика ему не надо и он может идти туда, откуда в свое время появился на свет.

Юноша недоуменно огляделся, но увидел лишь склоненные к верстакам головы и понял, что Никита выражает общее мнение. Петя положил на верстак рашпиль, снял фартук и, не зная куда идти, оглядел цех. Метрах в тридцати он увидел мать, направлявшуюся в их сторону. В ее руках был узелок. Она несла ему и себе обед. Мама сделала несколько шагов, и зазвенел звонок, возвещавший начало перерыва.

- Что,- вскрикнула она, едва увидела его лицо,- поранился?!

Никита, обычно приветливый с матерью, в этот раз даже не повернулся на ее голос. Он медленно чиркнул колесиком трофейной зажигалки и закурил уже свернутую самокрутку.

Петя шагнул ей навстречу и отрицательно покачал головой. Юноша не знал, что сказать матери и как себя дальше вести с рабочими участка. Она окинула взглядом его товарищей, откладывавших инструмент и готовящихся к обеду, и Петя увидел, что в глазах матери появилась боль.

- Пойдем,- она коротко кивнула ему, указывая на место среди металлических плит, где они все эти дни обедали.

Она развязала узелок и на чистом белом платке появилась вареная картошка, соль, пара огурцов и полбуханки ржаного хлеба. Петя дернулся, чтобы рассказать ей, что с ним произошло, но она остановила его:

- Поешь спокойно, потом обо всем поговорим.

Он ел и не мог проглотить кусок. Даже огурец царапал и застревал в, казалось, пересохшем, как старый колодец, горле. Мать поднялась и, держа в руке две кружки, пошла к кипятильнику. Назад она шла осторожно, придерживая обе кружки своим платком.

- Не обожгись, Петюнечка, чай больно нынче крут.

Он глотнул обжигающую жидкость, и в его ушах снова зазвучала музыка. Он вспомнил Валю, ее задыхающийся голос и жаркий кокон рук и улыбнулся.

- Вот и хорошо, сынок, – голос матери был так же ласков, как тот, что звучал сейчас в его голове, - вот и успокоился, а теперь расскажи мне все.

Петя, стараясь удержать ощущение счастья и покоя, разлившееся по его душе, негромко поведал матери о происшествии в цехе и о том, как на это отреагировал его учитель.

- Да я этого пьяницу,- в голосе матери задрожала обида и она, было, поднялась, но тут же села.- Остальные, значит, ни слова в твою поддержку не обронили?

Он отрицательно покачал головой и вдруг понял, что ему все равно, что о нем думает Никита и другие рабочие. Он сделал или хотел сделать то, что считал правильным – остановить драку и вернуть женщин из скотского в человеческое состояние. И водку Петя никогда не пил и ни разу не видел, чтобы ее пила его мать. Даже на праздник Победы, который все соседи отмечали вместе, его мама ни разу ничего спиртного не выпила, предпочитая всему крюшон или лимонад. Как ни уговаривали, как ни смеялись мужчины и не галдели женщины – его мать ни водки, ни вина в рот не брала. Юноша даже представить себе не мог того, чтобы он вместо туфель для нее потратил бы первые свои деньги на водку для рабочих.

«А на вторую получку,- вдруг решил он,- я куплю ей шерстяную кофту». – Потом в его душе что-то ворохнулось, и он про себя добавил:

«И какие-нибудь духи для Вали...»

- Ты тут посиди, доешь все, чтобы ничего не оставалось, а я пойду с Григорьичем переговорю. Может он, что-нибудь дельное присоветует?

Через несколько минут, когда Петя, опустошив их скатерть-самобранку, уже сворачивал платок, его мать появилась на ступенях металлической лестницы. Она вела в расположенный под самым потолком цеха стеклянный кабинетик начальника цеха. Она призывно взмахнула рукой и Петя, почти бегом, помчался к ней.

- Я пойду пол в курилке прибирать,- в ее глазах светилась радость,- а ты иди к нему и смотри там, не оплошай.

Юноша осторожно стукнул в дверь начальника цеха и, дождавшись, пока тот кивнет, вошел к нему в кабинет.

- Садись за тот стол,- Григорьич ткнул пальцем в угол,- бери карандаш и бумагу. Там ее много.

Петя недоуменно сделал все, что он сказал и поднял глаза на мужчину. Тот, нахмурив брови, сквозь стеклянную стену внимательно что-то рассматривал в цеху. Потом, недовольно хмыкнув, повернулся к юноше:

- Ты в каком классе?

- Седьмой кончаю.

- Как с математикой?

- Вроде нормально.

- Сейчас посмотрим, пиши,- и он принялся диктовать Пете длинные колонки цифр, требуя в одном случае все сложить, в другом – перемножить, в третьем – разделить и выразить результат в процентном отношении.

Петя проделал все, что задал ему Григорьич и, по-привычке дважды перепроверив, поднял на него глаза. Оказалось, что тот внимательно следил за тем, как юноша работал. Потом начальник быстро проверил вычисления и улыбнулся:

- Молодец, ни одной ошибки. А теперь решим так – сейчас ты свободен, а завтра придешь сюда и будешь работать за тем столом, за которым сейчас сидишь. Моя учетчица идет в декретный отпуск, вот и займешь ее место. Для того, кто аккуратен и знает математику – работа не бей лежачего.

Так Петя попал в число управленцев...

В этот вечер Валя в школу не пришла. Петя недоумевал, томился, вертел головой и ждал ее до самого последнего урока. Когда прозвучал звонок, он, ни минуты не задерживаясь, выскочил из школы и помчался в сторону ее дома. Только пройдя больше половины пути, юноша вдруг вспомнил, что она несколько раз говорила ему перед расставанием: «Никогда, запомни, никогда не подходи ко мне в школе и не вздумай сам приходить ко мне домой, тем более - засветло. Не дай бог, соседки или хозяйка увидят! Не дай бог»!

Остановиться или вернуться назад он уже не мог – желание увидеть ее было выше его мальчишеских сил. Единственное на что хватил Петиного разума, так это остановиться, чтобы определиться со временем.  Юноша повертел головой и, убедившись, что еще светло, вдруг понял, что не знает куда идти. Единственное, что Петя помнил – ее дом был в районе улицы Привокзальной. Но здесь он был только один раз и то не столько смотрел по сторонам, сколько пытался не показать ей своего страха и волнения. К тому же, хотя это было только вчера, вокруг было темно. Это обстоятельство еще больше озадачило юношу, ведь ему казалось, что они шли к ней в это же время. В тени покосившегося забора он увидел небольшую скамеечку и, оглянувшись, присел на нее.

«Дождусь темноты,- решил он,- потом и пойду искать ее дом».

- Ей, только попробуй хоть одну черешню украсть, я тебя быстро палкой отхожу, охламон ты этакий! – раздался за спиной дребезжащий женский голос.

От неожиданности Петя вскочил и кинулся в сторону. Он бежал, сам не зная куда, и остановился, только уткнувшись в непролазную стену колючек ежевики. Наступающие сумерки тянулись к его разгоряченному лбу холодными струями вечернего ветерка. Над головой шелестела листва, да где-то неподалеку что-то негромко пел мужчина. Сначала юноша решил, что это работает репродуктор, потом услышал ритмичное шипение и понял, что песня льется с патефонной пластинки.

- Домино, домино..,- В первое мгновение Петя не понял, как можно петь об обычной игре в костяшки, потом прислушался и, больше не поняв ни одного слова, решил, что эта трофейная пластинка и мужчина поет на каком-то иностранном языке. Песня завораживала, обволакивая вечернюю улочку чем-то теплым и нежным. Петя повернулся лицом в сторону, откуда доносилась музыка, и впервые не мог двинуться с места, обессиленный и зачарованный незнакомой мелодией. Он даже не заметил, когда смолк голос певца.

- Что малец,- прошептал кто-то хрипловатым от курева голосом,- взяло за душу?

Юноша оглянулся и увидел, что в тени забора сидит мужчина, одетый в офицерский китель без погон. В его сжатом кулаке посверкивал огонек папиросы. Глаз мужчины не было видно, но в его словах звучали легкая грусть и доброта. Петя шагнул к нему поближе и выдохнул:

- Хорошая песня, только я ничего не понял.

Огонек взлетел выше и, описав дугу, скрылся в траве.

- Это на итальянском. Песня о любви. Там теплое море, вечнозеленые деревья и красивые девушки. Я был в Италии во время войны. Там живут такие же бесшабашные и веселые люди, как мы. Только пьют они не водку, а вино и папирос у них нет.

Он вздохнул и замолчал. Петя увидел в глубине сада крохотный домик-времянку с деревянной крышей. Около двери, на табурете стоял патефон, рядом с которым лежала горка пластинок. Вдруг рядом с дверью появилась женщина, она несколько раз крутанула ручку патефона и опустила на пластинку головку с иголкой. В динамике раздалось шипение, потом снова зазвучал мужской голос:

- Домино...

- Женка моя,- в голосе мужчины послышалось восхищение,- знает, что мне нравится...

Он замолчал, раскуривая новую папиросу, потом поднял голову:

- А ты что, новенький?

- Нет,- качнул головой Петя,- я ищу улицу Привокзальную.

Мужчина встал и ткнул горящей папиросой в сторону ближайшего угла:

- Там повернешь и дойдешь до трансформаторной будки, там налево и через две улицы около кривой березы будет Привокзальная.

- Спасибо.

Петя шел и оглядывался до тех пор, пока до него доносилась нежная, непохожая ни на что, слышанное раньше, мелодия. Около кривой березы он остановился и огляделся. Место показалось ему знакомым. Юноша ощутил волнение и медленно, доверившись незнакомому чувству, управлявшему им, пошел вперед. Уже было совсем темно, когда он вышел к небольшому беленому домику: утопающему в тени деревьев. Он не знал, он был уверен, что это ее дом. Петя, оглядываясь и пригибаясь, подошел к калитке. Ему показалось, что вся улица слышит стук его сердца, поэтому он остановился и прижал руки к груди. От этого движения его тяжелый портфель ударился в дощатый забор и Петя чуть не отпрыгнул от калитки. Она была закрыта на щеколду. Он тронул ее и, как ему показалось, ледяной холод опалил его пальцы. Юноша отошел от входа и двинулся вдоль забора, надеясь на то, что хотя бы в окно увидит Валю. Улица, по которой он шел, через пару метров превратилась в дорожку, а потом в узкую тропинку. Луны еще не вышла, поэтому он не видел, куда ступает, но был уверен, что находится на правильном пути. Забор вильнул и неожиданно прижался к самому дому.  Петя поднял глаза и увидел Валю.

Она стояла у раскрытого окна и плакала. В свете абажура, висящего за ее спиной, лицо женщины было черным, но ему показалось, что он видит ее опухшие губы и красные глаза.

- Валя,- то ли прошептал, то ли вскрикнул он.

Она отшатнулась, потом прижалась к подоконнику и протянула руки наружу.

Петя перелетел через забор и, уронив под окном свой портфель, полез через подоконник. Две жаркие руки подхватили его.

-П етенька! – выдохнула она и тут же принялась лихорадочно закрывать окно и затягивать его паутиной занавесок.

- Тебе нельзя! Тебе нельзя сюда приходить! Я же тебе говорила! Ох, дура я, дура! А если кто видел?! Что будет?! Что будет!?

Но он уже ничего не слышал и не соображал. В одно мгновенье его тело, его душа, его существо разделились на множество составляющих. Руки и губы, глаза и уши, сердце и дыхание – все жило, чувствовало, двигалось отдельно друг от друга. Чудесная музыка подхватила его, и юноша закачался на невидимых волнах света и счастья. Он пришел в себя от чего-то горячего, капавшего на его обнаженную грудь. Веки то же не слушались его, и он с большим трудом приподнял их.

Она сидела рядом с ним, закутавшись в покрывало и, что-то пришептывая, рыдала.

- За что бог покарал меня жизнью, за что?! Мальчишка, которого я любила, погиб на моих руках. Все мои сверстники убиты. Даже старики и те, чьи-то мужья, а я? А я, что не человек?! Мне что любви не надо?! Пусть бы без рук, без ног, лишь бы живой человек рядом был! Господи, за что, за что караешь?! За что разума лишил и этого ребенка в мою кровать бросил, за что?! Ведь прознает кто – до смерти засудят, мальчонка ведь...

Петя протянул руки и обнял ее.

- Ты это, слышь, не убивайся,- его голос зазвенел от волнения,- я женюсь на тебе. Честное слово женюсь! Вот через два года получу паспорт и женюсь. Слышь?

Она, всхлипывая, склонилась над ним, и совсем скоро он был с головы до ног покрыт ее слезами и поцелуями...

 

Три года. Нет, больше трех лет прошло с той ночи. И вот сегодня он идет к Вале открыто, даже не думая скрываться, как делал это все время со дня их знакомства. Теперь он взрослый человек и никто не может укорить ни ее, ни его в их преступной любви. Дело в том, что два часа назад он получил направление на восьмимесячные курсы бухгалтеров и совсем скоро в его кармане будут лежать не только паспорт и аттестат зрелости, но и документ о среднем специальном образовании. Тогда он сможет назвать себя главой семьи и кормить не только мать, но и жену. Петя давно и твердо решил, что при первой же возможности, он упросит мать оставить работу и сидеть дома. Она заслужила того, чтобы сын ухаживал за ней...Сын и невестка... Вот только,- он даже остановился от неожиданно пришедшей в голову мысли,- они до сих пор не знакомы, а вдруг Валя не понравится матери, что тогда? Он поднял голову к небу, вздохнул полной грудью прохладный вечерний воздух и рассмеялся, потому что был уверен – такого произойти не может. Мать и он были одним целым. У нее были его привычки, а у него – ее взгляды. Даже книги, она не читала их, но относилась к его увлечению бережно, с любовью. Нет, мать не могла не полюбить Валю.

Петя завернул на вокзал, купил в буфете бутылку кагора и, уже сходя с платформы, вернулся за букетом цветов. У самой калитки он встретил Валину хозяйку, которую всегда видел только из-за занавески. Старуха усмехнулась и, кивнул на букет, спросила:

- Дороги нынче цветы?

Он улыбнулся и пожал плечами. Это были первые цветы, купленные им за семнадцать лет жизни. Юноша шел по садовой дорожке и чувствовал удивленный и заинтересованный взгляд хозяйки.

Валя встретила его на пороге и, чуть коснувшись губами щеки, кивнула за спину:

- Что Никитична?

- Спросила сколько стоят цветы,- он повел плечами и, закрыв дверь, потянулся к ней.

Она скользнула мимо:

- Садись, отметив наше расставание.

Только сейчас Петя увидел накрытый стол, украшенный по углам кружевными салфетками. По обеим сторонам стола стояли два набора тарелок и два бокала на высоких ножках. Юноша вдруг заметил, что до сих пор держит в руках цветы и вино.

- Валя,- он протянул ей букет,- это тебе.

Ее глаза сверкнули, и только тогда он увидел, что они залиты слезами и покраснели.

- Ты плакала?! – Он шагнул ближе, но она отрицательно покачала головой и снова прошмыгнула мимо него. Только в этот раз она вышла из комнаты.

Он поставил кагор рядом с уже стоящей бутылкой                     «Советского шампанского» и, не зная, куда деть цветы, присел на краешек стула, стоявшего у стола. Сзади стукнула дверь и Петя оглянулся. Валя, держа в руках банку из-под соленых огурцов, заполненную водой, подошла к нему. Она взяла букет и, не глядя на Петю, поставила его в воду.

- Валя, что с тобой?! – Он вскрикнул и обнял ее плечи, которые в ту же секунду забились мелкой дрожью сдерживаемых слез.

- Мы больше никогда не увидимся,- едва слышно прошептала она, кусая губы,- сегодня у нас с тобой прощание.

Он открыл рот, но ее мокрая ладонь прижалась к его губам, не давая ему говорить.

- Я видела страшный сон. Меня хоронили, а тебя нигде не было. Нет, ты был где-то далеко-далеко.

- Ты?!..

Она снова прижала к его рту ладонь.

- Утром я ходила к гадалке, тут неподалеку с войны живет одна старая цыганка. Она кинула карты и подтвердила, что мы с тобой расстаемся навсегда, а я,- Валя всхлипнула и прижалась щекой в его лбу,- скоро погибну.

Петя обнял ее и впервые за эти годы не почувствовал под своими руками ответного желания. Ее, всегда упругое тело, сейчас было   каким-то мягким и текло под его ладонями, как расплывающееся от жары сливочное масло.

- Валя! Валя!

Она с трудом отстранилась и, усадив его на стул, пошла к своему. Какое-то время они сидели друг напротив друга и молчали. Юноша привык к тому, что в этом доме им командуют, и не знал, как себя вести. Он смотрел в на ее лицо, и оно казалось похожим на блин, растекшийся по сковороде. Наконец она вздохнула и, улыбнувшись сквозь слезы, проговорила:

- Плюнем на все: трем смертям не бывать, а одной не миновать! Открывай шампанское, пить будем и гулять!

Едва он снял тонкую серебристую проволочку с пробки, как в потолок ударил пенистый фонтан вина. Она успела подставить под струю шампанского глубокую тарелку и рассмеялась:

- Ничего, со временем научишься открывать и эти бутылки.

На какое-то мгновение смех превратил ее в прежнюю яркую и красивую женщину. Петя обрадовался и, шутя, потянулся губами к тарелке. Она выпила с другого края и погладила его по голове.

- Петюнечка мой,- потом в ее глазах снова что-то потемнело,- ты помни меня, ладно? Ходи на мою могилку, носи цветочки. Я люблю красные розы.

- Валя!- Он чуть не заплакал,- как можно?!

- Все,- она хлопнула ладошкой по столу,- пьем и гуляем, давай, клади себе картошку, я ее с мясом потушила, огурчики соленые, селедочку...

Он ел и пил и, чувствуя, как по груди расплывается теплая волна, думал о том, чтобы не проспать поезд. Он отходил рано утром, а ему еще надо было успеть домой за чемоданом.

- Все,- Валя перевернула бутылку, выцеживая в свой бокал последние капли шампанского,- сейчас провожу тебя до дома и буду молиться богу, чтобы ты нормально доехал и хорошо учился. Сегодня бог мне ни в чем не откажет.

Он поднял глаза и недоуменно посмотрел на нее.

- Нет, нет,- она покачала головой,- сегодня ты будешь спать дома. Поезд рано уходит, и мать будет волноваться.

- Она разрешила,- в его голосе было столько обиды, что в ней  шевельнулась жалость, но тут же исчезла. Весь день в ее душе происходило что-то такое, что сейчас подступило под горло и встретить, и пережить это она должна была в одиночестве.

Валя вдруг почувствовала необходимость переосмыслить всю свою жизнь. Вспомнить ее с первых шагов, с первой материнской улыбки и первого слова отца, вспомнить и повиниться перед всеми за нанесенные ею обиды, за непережитые радости и бессмысленно украденные минуты. Она подняла голову, взглянула в глаза юноши, седевшего напротив нее, и увидела в них другого Петю, с которым росла и училась вместе, с которым лазила по чужим садам и любовалась первыми звездами...

 

Шла третья неделя войны. Все мужчины до пятидесяти лет, жившие в их селе, получили повестки в военкомат. Петя, как и она, только закончил девятый класс, но думал об одном – как бы побыстрее попасть на фронт:

- А вдруг все кончится без меня,- говорил он, когда они по вечерам встречались у ее калитки,- я же себе этого никогда не прощу.

Уже у дверей военкомата Валя узнала, что он ничего не сказал  родителям о своем намерении уйти на фронт.

- Как можно,- вскрикнула она, решив, что это может отсрочить его отъезд,- уехать не простившись с матерью?! Как можно?!

Петя, потемнев лицом, отрицательно покачал стриженой головой:

-Ты же знаешь моего отца – он на руку крут и может не только прибить, но и в чулане запереть. А я хотел с нашими мужиками уйти – мало ли что, чтобы было кому родителям отписать...

Только к вечеру подошла Петина очередь. На ступенях военкомата он оглянулся, и она поразилась мучной бледности любимого лица. Ее губы сами собой раздвинулись, и она вскрикнула, пытаясь остановить его, но он дернул плечами и шагнул за дверь. Валя, вместе с несколькими десятками девушек и молодых женщин, сгрудившимися вокруг одноэтажного кирпичного здания военкомата, ждала Петю и, увидев счастливое лицо, означавшее, что его забирают на фронт, испугалась еще сильнее. Он подбежал к ней и обнял, первый раз, не оглядываясь по сторонам, поцеловал.

- Я прибавил два года, а он и не очень спрашивал,- его голос звенел мальчишеской гордостью, а она заплакала.

Сначала слезы просто лились по ее лицу, и он осушал их губами, потом из девичьей груди вырвался негромкий стон. Теперь она плакала, постанывая, от рождающейся в душе боли. Потом по ее телу прокатилась дрожь, и тихий плач превратился в громкие рыдания. Ее состояние быстро передалось окружающим. Женский крик и причитания всколыхнули сдержанный гул голосов площади. Почти тот час на ступенях военкомата появился офицер. Он резко засвистел в свисток и поднял руку. Женщины заплакали громче.

- На вокзал уже подан состав для отправки призывников на сборный пункт,- закричал военный и его костистое лицо покраснело.- В колонну по шесть становись!

Офицер спустился со ступеней и, остановившись посреди площади, резко поднял левую руку на высоту плеча. Рядом тут же встал какой-то мужчина и к ним со всех сторон побежали люди.

Петя, сидевший рядом с Валей на земле, вскочил, отбежал метра на три и тут же вернулся. Он встал перед ней на колени, поцеловал в щеку и прошептал:

- Дождись меня, я вернусь героем.

Она всхлипнула, а когда подняла глаза, его рядом с ней уже не было, а  на площади стояло огромное многоголовое существо, сверкавшее сотнями знакомых лиц.

- Шагом марш! – крикнул офицер, стоявший в голове колонны, и невидимая черта отделила молодых людей, мужей и отцов от провожающих их женщин.

Валя шла в женской толпе рядом с колонной. Слезы, лившиеся по ее лицу, смешались с пылью, поднятой сотнями подошв, и сделали ее лицо неузнаваемо грязным. Она этого не замечала. Она даже не видела Пети, а просто шла вместе с десятками таким же заплаканных женщин. В ее душе уже не было ни боли, ни волнения – она была опустошена до самого донца. Поэтому девушка и не заметила, что все вдруг замерли, прислушиваясь к гулу моторов, наплывавшему  откуда-то сверху.

- Воздух! – закричал офицер.

Колонна рассыпалась. Женщины побежали в разные стороны. А она стояла, ничего не слыша и не видя. Она даже не поняла, что рядом с ней появился Петя. Он схватил ее за руку и потащил в сторону от вокзала и домов. Ее привел в чувство сильный удар по ногам. Только теперь, падая через плети полуразрушенного плетня, она увидела, распяленное в крике Петино лицо и услышала громкие разрывы.

- Мама! – вопль ужаса вырвался из ее груди, и животный страх вернул к действительности. Петя лежал рядом и держал ее за руку. Сквозь дикий грохот, крики людей и вой штурмовиков она вдруг явственно услышала Петин голос:

- Господи,- скороговоркой молился он,- спаси и сохрани! Спаси и сохрани, господи!

Она удивилась его словам, потому что ни он, ни она не знали не одной молитвы и никогда не были в церкви. Она была сожжена сельскими комсомольцами еще до их рождения.

Рядом послышались какие-то чавкающие звуки, стремительно приближающиеся к ним. Валя подняла голову и увидела дорожку небольших разрывов, бегущую в их сторону. Она вскрикнула и вдруг, его плечо вспухло и брызнуло в ее лицо чем-то горячим. От неожиданности девушка приподнялась и чуть не задохнулась от ужаса. Петина правая рука, вцепившаяся в ее ладонь, отделилась от его тела и поднялась вместе с ней.

- А-а –а,- Валя, не помня себя, бросилась бежать, а его оторванная рука продолжала сжимать холодеющими пальцами ее ладонь.

- Петя-я-я!..

Теплые губы прикоснулись к ее щекам, а горячие руки обняли за плечи:

- Валя, Валя, я здесь, что ты кричишь?! Я здесь!

Она открыла глаза. Розовый абажур лил теплый свет на заставленный закусками стол. Рядом с ней стоял Петя. Его большие уши были окружены какой-то радужной оболочкой, а сквозь тонкие, светлые волосы  просвечивала ранняя лысина.

- Ты?!

Она отшатнулась от него, словно увидела незнакомого человека, потом встала и, дрожа всем телом, пошла к выходу.

- Валя?!

- Пойдем, Петенька я тебя домой провожу. Я сегодня что-то не в себе.

Они, молча, дошли до его дома. Она, не позволив ему обнять себя, легко прикоснулась губами к его лбу:

- Помни меня, ладно?

Уже на пороге он оглянулся и снова посмотрел на нее. Свет уличного фонаря падал на нее сверху, и в его лучах высокая женская фигура казалась черным восклицательным знаком...

 

Это было странно, но именно такой Валя осталась в его памяти. Сколько бы он ни пытался вспомнить ее лицо, губы, руки, в душе всплывал только один ее образ – конус падающего сверху света высвечивает четко очерченный восклицательный знак.

За все время учебы она дважды ответила на его письма и один раз прислала ему в подарок кепку-шестиклинку. Когда, окончив курсы, он приехал в родной город и пошел к ней, у калитки его встретила Никитична. Она всхлипнула и, вытерев кулачком глаза, проговорила:

- Грузовик врезался в автобусную остановку, аккурат на пасху. Валю и еще трех женщин этот пьянчуга убил на месте. Двое раненых ребятишек умерли через день в больнице.

И, предваряя его вопрос, старуха взмахнула рукой:

- Там она, на городском кладбище лежит, сердешная, в левом углу, рядом со старым вязом.

В эту ночь Петя снова увидел себя маленьким и услышал знакомый женский голос: « Ты как сюда попал, старичок»?!

 

III.

 

Вместе с Валей в его душе что-то умерло. Теперь в Петиной жизни были только две привязанности – мама и книги. Рано утром он автоматически поднимался с кровати, ел, шел на работу, весь день трудился, отвечал на вопросы, задавал их сам, но его голова была пуста. В ней не было ни образа, ни мысли. Она, как и сам Петя были лишь приложением арифмометра или бумаги, которую он в этот миг заполнял. При этом все, кто работал с ним, считали Петра Петровича, как вскоре его начали звать, очень добрым, спокойным и удивительно трудолюбивым человеком. Когда надо было готовить квартальный или годовой отчет, он, без всяких просьб главного бухгалтера, трудился по десять-пятнадцать часов и, что было странно для многих, совершенно не делал ошибок. Поэтому через три года он был переведен в заводоуправление и стал старшим бухгалтером, а еще через два – ему и матери выделили две комнаты в трехкомнатной квартире.

Матери их новое жилище казалось раем и она, едва переступив порог квартиры, принималась прихорашивать ее и делала это бесконечно, добираясь даже до комнаты соседа – молодого одинокого инженера. Петя, вернувшись домой с работы, вяло ел и садился читать очередную книгу. Только открыв ее, он снова становился нормальным человеком, в душе которого кипели страсти. Вместе с героями романа или повести он любил и ненавидел, жил и умирал. Книги и только книги были способны возвращать его к жизни, но стоило ему закрыть обложку, как весь мир снова становился для него апатичным и серым. Петя не замечал ни времен года, ни женщин, строивших ему глазки, потому что весь завод знал, что он одинок и там не было ни одной  незамужней представительницы слабого пола его возраста, не считавшей супружество с молодым бухгалтером выгодной партией.

Может быть, Петр Петрович замкнулся бы еще больше, если бы знал, что говорят о нем в звонкоголосых женских компаниях. Они, привычные к тому, что многие из заводского начальства используют свое служебное положение, подменяя им ухаживания и объяснения в любви, не уставали искать причины его холодности. Кто-то считал Петра Петровича человеком, обделенным женским вниманием; кто-то говорил о его робости и неприспособленности к жизни, но и те, и другие неустанно атаковали его. Молодого бухгалтера встречали в тесных коридорах и «случайно» притискивали грудью или бедром к стене. С ним пытались заговорить. Рядом с ним спотыкались и падали... Он ни на что не реагировал.

Тогда самая храбрая вошла во время перерыва в его кабинет и в слезах объяснилась Пете в любви. При этом она не забывала то склониться перед ним, показывая в глубоком вырезе блузки полуобнаженную грудь, то кидалась в низкое кресло, стоявшее напротив его стола и «не замечала» того, что задравшийся подол юбки чуть ли ни до живота обнажает ее бедра. Петя и на это не прореагировал. Он даже не кинулся, на что женщина очень рассчитывала, вытирать ее слезы. Мужчина встал, извинился и, предложив непрошеной гостье воду, вышел из кабинета. Она отшвырнула стакан и в ярости выскочила следом.

- Он импотент,- объявила она всем своим подругам, не признавая свое поражение.

- Не правда,- возразила ей одна из приятельниц,- я знаю наверняка, что он года три спал с Валентиной. Помните, она в третьем цехе работала учетчицей? Ну, та, которую пьяный водила задавил на автобусной остановке, лет пять назад? Она сама мне по пьянке выболтала, а потом мучилась: духами меня задаривала, дуреха. Все боялась, мол, с малолеткой сплю – как будто я тут же в милицию побегу на нее доносить, дуреха. Ты, наверное, не глянулась ему...

Недели две Петр Петрович каждое утро находил на своем столе свежие цветы и записку. Записок он не читал, а цветы вяли, так и не замеченные им.

Тогда Оленька - секретарша главбуха, славившаяся своим умением возбуждать даже самых старых мужчин, решила сама расшевелить недоступного молодого человека. Она надела на себя самую прозрачную блузку и самую короткую юбку, которую не носила со времен школьного выпускного бала. Потом, убедившись, что Петр Петрович на месте и работает, притащила к его двери стремянку. И, уже подняв руку, чтобы постучать в его дверь, отбежала к своему книжному шкафу, стоявшему в простенке, и одним движением стянула с себя тонкие, кружевные трусики и швырнула их в свой стол. Только после этого, усмехнувшись своему отражению в оконном стекле, чуть слышно стукнула в его дверь. Девушка дождалась разрешения войти, открыла дверь и, повернувшись к молодому человеку тугой попкой, потянула в кабинет стремянку.

Услышав, что он встал, девушка, полуобернувшись, взмахнула рукой:

- Работайте, я сама все сделаю.

Но не возразила, когда Петр Петрович подошел к ней и, недоуменно подняв брови, взялся за тяжелую стремянку:

- Извините, Оля, может быть, вы скажете, что вам надо и я сам?..

- А,- она досадливо отмахнулась, не забив при этом прижаться к его плечу своей полуобнаженной грудью,- Дмитрич сам не знает, чего хочет. Помогите мне ее до стеллажа дотащить.

Она повернулась к нему и, приоткрыв свой чувственный с ярко накрашенными губами рот, высунула наружу кончик алого язычка. Он почти в упор взглянул на ее ровные, сверкающие зубы и, как ей показалось, ничего не увидел.

Когда они донесли стремянку до места, девушка протиснулась мимо мужчины и, поставив ногу в босоножке, свитой из тоненьких ремешков, на перекладину и снова повернулась к нему:

- Я боюсь упасть. Вы чуть-чуть не поддержите лестницу?

Он согласно кивнул. Она поднялась до самого потолка и, стараясь шире поставить ноги, принялась перебирать пыльные папки прошлогодних отчетов. Время от времени она смотрела вниз, но неизменно видела его лысоватую макушку. Тогда она уронила на него один лист и вскрикнула:

- Ловите!

Петр Петрович поднял голову, протянул руку и поймал лист. Девушка тяжело вздохнула и, повернувшись спиной к лестнице, принялась спускаться вниз. У самого пола она качнулась и, закинув пухловатые, нежные  руки на плечи мужчины, упала на его грудь.

- Ой, извините!

Петя помог ей опуститься на пол и отошел в сторону. Девушка заглянула в его глаза и ничего в них не увидела. Они были такими же спокойными, как тогда, когда он поднял их, чтобы взглянуть на то, как она входила в его кабинет. Она фыркнула и, стуча каблучками, стремительно выскочила за порог.

После этого ни одна женщина на заводе больше не пыталась заполучить молодого бухгалтера ни в мужья, ни в любовники.

Вскоре и его мать перестала говорить с ним о замужестве и внуках, которых хотела бы нянчить. А он работал и работал, не замечая того, как проходят годы, и отсчитывал свою жизнь только новыми книгами, которые покупал на почти весь свой заработок.

За все это время он пришел в себя только один раз, когда вышел утром позавтракать и не увидел ни матери, ни еды. Дикий страх охватил Петю и мгновенно вымел из его души могильную тишину, поселившуюся там с той секунды, когда он увидел фотографию улыбающейся Вали на покосившейся новенькой деревянной пирамидке.

Мужчина одним движением распахнул дверь материнской комнаты, и дикий крик вырвался из его груди. Мать, вдруг оказавшаяся маленькой худенькой женщиной, лежала, свернувшись калачиком на полу, почти у самого порога. Он упал около нее на колени и взял за руки, прижатые к груди. Они были холодны и уже потеряли гибкость живого тела. Петя попытался поднять ее голову, но она со страшным стуком снова упала на пол.

- Мама! – невиданная боль пронзила его спину и черной молнией впилась в виски. Когда темнота отступила, он увидел, что лежит на своей кровати, а рядом с ним сидит незнакомая женщина в белом халате. Чужие сухие пальцы прошелестели по его лбу и легко хлопнули по щеке:

- Ну,- ее голос был ровным и каким-то безжизненным,- пришли в себя? Что же это вы, а еще мужчина, а? Так и помереть можно.

- Мама...

- Сочувствую, это большая потеря,- ее тон совершенно не изменился,- но все мы только люди, а ей уже, извините, было не семнадцать лет. Изношенное сердце... Может быть, понервничала, а, может, просто пришло время...Но вы-то, вы-то еще молодой мужчина?..

Он увидел в глубине ее серых глаз ледяное презрение и брезгливость и, отбросив руку врача со лба, рывком сел.

- Ну, вот и хорошо.

Она встала и направилась к выходу:

- Идите, проститесь - ее сейчас выносят. Мы повезем тело в Железнодорожную, надо провести вскрытие. Там пришел участковый, ему нужен ее паспорт, он ждет вас.

Лицо матери, которое он, почему-то, когда она лежала на полу, не видел, было чистым и, как показалось Пете, розовым. Куда-то исчезли все морщины, резко выделился рот и запали виски. Он поцеловал ее в губы и удивился тому, что первый раз в жизни сделал это сам. Они были упруги и холодны. Мужчине захотелось закричать, заплакать, забиться, но он вспомнил взгляд врача и, опустив голову, медленно поднялся.

- Несите,- приказала женщина в белом и двое краснолицых мужчин взялись за носилки с телом самого родного для него человека.

«Мама-а-а»! – Он не проронил ни звука, но вдруг увидел, что его руки бьет крупная дрожь, а милиционер старается не смотреть на него и внимательно изучает пол.

После похорон матери, Петя три дня и три ночи лежал в кровати и не двигался. На рассвете четвертого - ему вдруг показалось, что он слышит мамин голос. Петя вскочил и кинулся в ее комнату. Она была погружена в полумрак, чуть-чуть серевший от тонкого солнечного лучика, протиснувшегося сквозь плотные шторы. Мужчина оглядел комнату и чуть не вскрикнул – на материной кровати сидела женщина. Немея от ужаса, он шагнул к ней. Она оглянулась, и Петя чуть не упал. Это была его мать. Он открыл рот, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но даже воздух не проходил сквозь стиснутые от страха губы.

- Чего же ты, Петюнечка,- ее голос был полон ласки и теплоты,- все бросил и даже книг своих не читаешь? Не гоже так. Иди к людям, они завсегда помогут, нельзя одному оставаться и работа у тебя.

Он протянул к ней руки и увидел пустую кровать, аккуратно заправленную заботливыми материнскими руками. Только ее самой в комнате уже не было. С минуту он стоял, размышляя над тем, что только что видел и решил, что это была ее душа, приходившая проститься с ним. Невиданное спокойствие разлилось в его груди. Петя вышел из комнаты, пошел на кухню и поставил на плиту чай. Через полчаса, тщательно выбритый и аккуратно одетый он уже шел на работу.

Улица была широка и сверкала тысячами лужиц, которые расплескал весенний дождь, пролетавший над городом. Солнечные искорки, посверкивавшие с мостовой и распускающейся листвы, казались ему тысячами улыбающихся глаз. Мир был прекрасен и не знаком. Петя шел и удивлялся тому, что каждый день ходил по этой улице и никогда не видел ни ее красоты, ни перспективы, открывавшейся ему прямо от порога дома. Как оказалось, он живет на холме, с которого открывается вид на удивительно звонкий, как ему показалось, луг, переходящий в недалекий лес. Петя решил, что сегодня же вечером он пройдется по этой зеленой ладошке и дотронется до березовых прядей тонких деревьев, обступивших изумрудное кольцо. 

В бухгалтерии он увидел сочувственные лица сослуживцев и попытался сказать им что-то хорошее, но то ли не смог подобрать нужные слова, то ли они не захотели его понять – ответом ему были недоуменно вскинутые брови и поджатые губы.

В приемной главбуха, как обычно, сидела секретарша. Он поздоровался с ней и вдруг увидел, что Ольга молода и прелестна. От неожиданности Петр Петрович остановился. Она, поймав его взгляд, почему-то возмущенно фыркнула, вскочила и, мимолетно оглядев себя в зеркале, выскочила из приемной. Только главбух был привычно добр и предупредителен. Он, увидя Петю, выскочил из-за стола ему навстречу, обнял и, блеснув сдерживаемой слезой, проговорил:

- Петя, твоя мать была удивительным человеком. Я ведь ее с самой войны помню, помню какой она первый раз пришла на завод. Эх, жизнь!.. Ну,- он окинул Петра Петровича взглядом,- ты вроде отошел и снова на человека стал похож, что дальше будешь делать?

Тот пожал плечами:

- Работать и,- неожиданно для самого себя добавил,- учиться. Пойду на заочный, по нынешним временам мои курсы – это так: раз плюнуть...

- Вот и хорошо, когда я уйду на пенсию, ты займешь мое место...

Петр Петрович вышел из кабинета своего начальника и снова удивился, увидя его секретаршу. Он пристально посмотрел на молодую женщину, и она показалась ему еще краше. Дело в том, что они были знакомы много лет, но только сейчас Петя рассмотрел то, какой прелестной женщиной она была. Размышляя над этой неожиданностью, он медленно побрел в свой кабинет. Там, прежде чем приступить к привычному и любимому занятию, он долго обдумывал варианты более тесного знакомства с Ольгой.

На следующий день он второй раз в жизни купил цветы, но молодая женщина, увидев перед собой букет, отпрыгнула от него, как от гремучей змеи. Петр Петрович открыл рот, но прежде чем он успел произнести хоть слово, секретарша вскочила со своего места и вынеслась в коридор. После этого случая он уже не решался ни преподнести подарок, ни заговорить с ней. Единственной радостью для Петра Петровича стали моменты, когда ему удавалось оказаться за ее спиной и полюбоваться ее фигурой. Иногда, когда весь мир казался ему отвратительным, мужчина осторожно приоткрывал дверь приемной и, оставаясь несколько секунд незамеченным, наблюдал за тем как работает секретарша.

Ему нравилось в этой молодой женщине все – плавные линии ее тела, длинная шея и покатые плечи. Но больше всего Петю волновал ее пухлый, четко очерченный рот, в глубине которого временами влажно сверкали ровные, белые зубы. Он млел, видя, как она, чуть высунув кончик розового язычка, что-то пишет или печатает на машинке.

Через несколько месяцев он снова принялся заговаривать с ней. В этот раз Петя рассказывал о прочитанных книгах или декламировал понравившиеся ему стихи. Но, к его неописуемому удивлению, она всякий раз она либо возмущенно фыркала, либо, сильно ударяя пальцами по клавишам печатной машинки, тут же что-то начинали переписывать. Молодой бухгалтер недоумевал, не зная того, что женщина не могла себе простить того случая, когда, пытаясь доказать подругам свою неотразимость, поднималась над ним по стремянке, а он даже не обратил внимания на ее шикарные обнаженные бедра и сейчас сатанела от одного вида его лица.

Ольга не была замужем и, где-то в глубине души, ее даже занимали его попытки сблизиться с ней, но секретарша чувствовала себя рядом с ним оскорбленной и униженной еще и потому, что Субботин говорил с ней так, как будто они только что познакомились.

Постепенно он прекратил свои попытки сблизиться с понравившейся ему секретаршей своего шефа. Она же, считая, что молодость вечна, так и не заметила как, служа дежурной утехой то главбуху, то его приятелям или проверяющим, состарилась.

Так мимо Пети прошла вторая в его жизни женщина.

Он легко поступил в финансово-экономический институт и легко учился. Только спать приходилось меньше и мир, на какое-то время распахнувшийся перед ним, снова сузился до размеров рабочего стола и книжной страницы.

После окончания института, его назначили заместителем главного бухгалтера, но жил Петр Петрович по-прежнему один и в той же коммунальной квартире, потому что ничего, ни у кого не просил. Он почти ничего не тронул в комнате матери. Только перенес сюда все свои книги. Здесь он отмечал свои дни рождения, здесь он думал и читал любимых авторов.

 

Накануне своего пятидесятилетия Петр Петрович сильно простыл и первый раз за все эти годы вызвал участкового врача. Тот  бегло осмотрел больного и, поставив диагноз «острое респираторное заболевание», выписал ему на три дня бюллетень. На следующий день Петр Петрович почувствовал, что умирает. На его теле не было клеточки, которая бы не болела. У него постоянно кружилась голова и темнело в глазах. Когда он понял, что у него нет сил встать с кровати, то добрался до телефона, стоявшего в коридоре, и позвонил своему начальнику. Ответа главбуха он уже не слышал. Душная, черная пелена покрыла его сознание...

Едва она исчезла, как ему показалось, что кто-то дышит в его левое ухо. Петр Петрович открыл глаза и удивился тому, что ничего не качается. Он осторожно скосил глаза и увидел фиолетовый абрис оконного переплета. Рассветало. Мужчина протянул руку, чтобы включить настольную лампу и вздрогнул. Из темноты медленно выплыло что-то, отсвечивающее белым и прикоснулось к его лбу. Это была рука! Более того, он готов был поклясться, что это была женская рука. Женщина в его доме?! Может быть, он умер и это мать щупает его лоб, чтобы определить какая у него температура?

- Слава богу, жар, вроде, спал,- он был готов провалиться сквозь постель, потому что этот голос был ему совершенно не знаком.

Рука протянулась в сторону изголовья, раздался негромкий щелчок и красный свет ночника, стилизованного под летучую мышь, высветил угол его подушки. У него никогда не было ночника! Сердце Петра Петровича гулко заколотилось в груди. Ему захотелось сжаться и, снова став ребенком, спрятаться под одеяло. Мужчина изо всех сил зажмурился. Рука коснулась его лица и, дотронувшись до ресниц, вздрогнула:

- Петр Петрович,- прошептал тот же незнакомый голос,- вы пришли в себя?! Господи, благодарю тебя за это чудо!

Он кашлянул и, не открывая глаз, спросил:

- Где я и что со мной?

- Да дома же... Вы сильно болели, три дня бредили и были без сознания. Врачи говорят, что это вирусный грипп. Вот я тут и...

Незнакомка, знавшая его имя, всхлипнула и замолчала.

- А вы кто? - он все еще не открывал глаз, считая, что сейчас все вернется на свое место.

- Кассирша я, Лопухина Надя, не признали, Петр Петрович? Я вам завсегда заработную плату в кабинет приношу... Меня Дмитрич присмотреть за вами попросил...

Он протянул руку, и нащупал настольную лампу. Похоже, это все же был его дом. Палец нашел знакомый выключатель, и резкий свет ударил в его все еще зажмуренные глаза. Рядом, как ему показалось, задышали чаще. Мужчина опустил глаза и увидел рядом с собой женское плечо, плавно перетекавшее в обнаженную грудь. Он хотел  что-то спросить, но язык был таким сухим, что не поворачивался во рту. Мелкая дрожь, родившаяся где-то внизу живота, медленно поползла по груди и забилась между губами.

- Зябко? – ее голос струился незнакомой теплотой,- это ничего, это хворь убегает. Сейчас станет тепло.

Она прижалась к нему, и Петр Петрович понял, что рядом с ним лежит совершенно голая женщина.

- Меня мама так в детстве лечила,- теперь она говорила с придыханием,- разденется, ляжет со мной и хворь на себя вытягивает.

Он вдруг почувствовал возбуждение, и женщина неуловимым движением оказалась под ним, а когда поняла, что ему тяжело, то так же просто перевернула его на спину и все сделала сама.

Так в его доме появилось живое существо. Жили они странно, почти не разговаривая. Лопухина готовила еду, убирала квартиру, а ночами ложилась в его кровать. Но он даже не мог понять, что же все это означает – затянувшуюся болезнь или новую жизнь? Она ни разу не назвала его мужем, а он ее женой. Они были рядом, но оставались случайными друг для друга людьми и, казалось, не вызывали друг в друге никаких чувств. Только один раз, когда Петр Петрович увидел, что она лежит на кровати матери, то в нем вспыхнула такая ярость, что от его крика в комнату вбежал их сосед.

Она, молча, собрала свои вещи и ушла. Ночью он, уже привыкший к горячему женскому телу рядом с собой, долго не мог заснуть. На работе Петр Петрович весь день боролся с желанием пойти в кассу и попросить у Лопухиной прощения, а когда вечером вернулся домой, она, молча, ждала его на кухне у накрытого стола. Так они и сошлись...

Вскоре инженер, живший вместе с ними, получил отдельную квартиру и съехал, а вместо него в третью комнату поселили молодого рабочего. Тот жил тихо и незаметно, стесняясь своего именитого соседа.

Медленно текло время, свиваясь в паутину лет и засасывая Петра Петровича в болото обыденности, в которой была только одна радость – книги. Все свободное время он посвящал чтению, и, бывало, чуть не до слез обижался, переворачивая последнюю страницу полюбившегося романа или философского трактата. Лопухина жила и работала рядом с ним, но была незаметной и безмолвной тенью. Он иногда задумывался над тем, сколько же они живут вместе, но никогда не доводил это подсчет до конца.

Как-то раз, лежа в кровати, он сказал:

- А что если нам завести детей, все в доме будет жизнь биться, а то живем как-то вязко? – Сказал и сам удивился безразличию, прозвучавшему в своем голосе, словно и не он говорил, а кто-то другой, а он, Петр Петрович Субботин, только удивляется тому, что слышит.

Она, в этот момент гладившая его по обнаженной груди и плечам, мгновенно отдернула руки. В ночной темноте Петя не видел ее лица, но, почему-то, был уверен, что его исказил страх. От только что обжигавшего женского тела повеяло холодом. И почти тот час он услышал рядом с собой какой-то повизгивание и не сразу догадался, что это слезы. Молча, не говоря ни слова, женщина плакала.

- Что с тобой? - он протянул к ней руку, пытаясь найти ее губы и щеки, но Лопухина дернулась и спрятала голову под подушку. Какое-то время Петр Петрович ждал, что она сейчас успокоиться и заговорит, потом почувствовал, что сон обволакивает его сознание и медленно погрузился в его объятия, сопровождаемый все тем же повизгиванием. Последней его мыслью было удивление. По его мнению, любая женщина должна радоваться тому, что ее муж хочет иметь детей, но разве мы муж и жена? - подумал он и заснул.

Утром, когда Петя уже переступал порог, чтобы идти на работу, она проговорила, как в пустоту:

- Болела я в девичестве, сильно болела, вот из меня все и выскребли до самого нутра...

Он остановился и повернул к ней лицо, ожидая дальнейших слов и разъяснения, но она уже отвернулась и собирала со стола использованные чашки, словно ничего и не говорила. Петр Петрович шагнул на лестничную площадку и закрыл за собой дверь.

Сказать, что ему были нужны дети, он не мог, в глубине души он даже страшился их, как любого новшества в своей уже размеренной жизни. Мужчина заговорил о ребятишках от того, что вдруг почувствовал вокруг себя какую-то пустоту. На какое-то мгновение ему захотелось, чтобы рядом с ним сидел бы маленький человечек, которому бы он рассказывал о прочитанном и делился бы с ним своими мыслями, но и это не было сформировавшимся мнением или желанием, это была крохотная искорка сожаления, а, может быть, ощущение приближающейся старости. Сейчас, идя по оживленной улице, он вдруг подумал, что, собственно, жаловаться ему не на что. Он делал любимую работу, читал любимые книги, сидел в любимом кресле и ел то, что ему нравилось. Более того, у него была женщина, которая покорно выполняла любое его желание и делала это сама, словно читая его мысли. Петр Петрович мог посетовать только на то, что им не о чем было говорить. Ее жизнь была, как ему казалось, проста и ограничивалась обычным кругом женских разговоров и забот. Как-то в самом начале их совместного бытия, он заговорил с ней о многообразии миров и собственном взгляде на связь бытия и сознания. Она удивилась и осторожно хмыкнула:

- Странно как-то вы говорите, разве может быть мир похожим на луковицу?..

В ее голосе не было безразличия, но он был полон сомнения, недоверия и чего-то такого, что он пожалел о сказанном, и она тут же  подтвердила его сомнения:

- Нас в школе учили, что мир материален, а то, что вы говорите это из области поповских штучек. Разве может быть живым то, чего не видно или то, чего нельзя потрогать? Что же, по-вашему, рядом с нами живут сотни различных живых существ, а мы их не видим и не чувствуем?! Разве такое может быть?! Это же чистая мистика. Этак вы договоритесь до того, что и камень, валяющийся на дороге, то же живой...

Какие-то хитринки в ее глазах, уголках рта и морщинках на покатом лбу заставили его сжаться и забормотать что-то несуразное. Ему, почему-то захотелось извиниться перед Лопухиной и поговорить о Марксе и Ленине и подтвердить свое согласие с их взглядом на мироздание, но он хлопнул дверью и вышел из дома.

Больше они никогда не говорили о том, что он читал. Иногда она рассказывала ему о разговорах в бухгалтерии, в заводской столовой или магазине. Петя слушал ее в пол-уха и почти всегда молча кивал, соглашаясь с выводами и оценками Лопухиной.

Как-то раз он вошел в комнату и увидел, что на столе лежит  груда пятидесяти и сторублевок, которые она пересчитывала, и удивился такому количеству денег. Она смутилась и, накрыла их платком, снятым с головы:

- Квартиранты полгода не платили, а вот сейчас вдруг снеслись.

Он пожал плечами и подумал о том, что даже не знает где и как Лопухина жила до того, как попала в его дом, но не решился спрашивать об этом, потому что увидел ее напрягшиеся плечи и стиснутые зубы.

Другой разговор, поразивший его, касался книг. Каждый месяц он ходил на книжную базу к знакомому книголюбу и, чуть-чуть приплачивая, выбирал среди книжных новинок, привлекшие его внимание издания.

- И зачем вам столько книг? - спросила она его, когда увидела на столе стопку сверкающих нетронутой чистотой томиков,- лучше бы деньги складывали, а то в кармане шиш да мышь, а все стены полками заставлены – пыль не успеваю стирать.

Он повернулся к ней всем телом и вдруг почувствовал желание сейчас же выгнать ее из его дома.

- Это моя жизнь!

Его голос незнакомо зазвенел, а в глазах сверкнули невиданные ею огоньки ярости. Она, не столько испугавшись, сколько следуя инстинктивному порыву, заслонилась от него рукой, имитируя страх. Петр Петрович внимательно осмотрел свою сожительницу с ног до головы и, чему-то усмехнувшись, добавил:

- И попрошу вас в нее не соваться.

Это «вас» действительно напугало ее, потому что он никогда не разговаривал с ней, как с незнакомкой. Ее глаза мгновенно покрылись поволокой волнения. Женщина подумала о том, что если он сейчас выставит ее за дверь, то уже больше никогда не пустит через порог. Она суетливо сдернула с головы платок и обмахнула им книжную стопку, словно стирая невидимую пыль.

- Вы, уж, извините, меня-дуру, день сегодня какой-то заполошный, вот я и горожу чушь. Книги – это кладезь знаний и лучшие учителя жизни,- она не могла бы сказать, где и когда слышала эти слова, но поняла, что только они смогут изменить его настроение. И действительно, в глазах Петра Петровича погасли огоньки.

Больше ни он, ни она о книгах не говорили, ограничивая свое общение заводскими слухами и телевизионными новостями.

Неожиданно Дмитрич ушел на пенсию, и Петя узнал, что ему было уже семьдесят семь лета и шеф всего на двадцать три года старше его. Петра Петровича назначили временно исполняющим обязанности главбуха. Приказ об этом ему принесла бывшая секретарша Дмитрича. Несмотря на то, что Ольга была уже не молода, она была по-прежнему привлекательна и, глядя на то, как женщина, потупив взор, несет ему бумагу, Петр Петрович ощутил сердцебиение и жар внизу живота.

Совсем близко от лица мелькнула пухлая, белая рука. От  аромата незнакомых духов у него слегка закружилась голова, и Петя, опустив глаза к приказу, молча, кивнул.

- Может быть, вам еще чего-нибудь надо?

Голос женщины чуть-чуть звенел, и ему показалось, что его волнение передалось и ей. На мгновение ему захотелось встать, закрыть дверь на ключ и медленно раздеть ее - теперь уже его секретаршу. Он знал, как Дмитрич использовал эту женщину и был уверен, что сейчас она и ему ни в чем не откажет. Петя поднял голову, откинулся на спинку кресла и принялся в упор рассматривать ее лицо.

Ее пухлые губы, так волновавшие его все эти годы, чуть-чуть раздвинулись, и в глубине рта мелькнул острый кончик ее розового языка. Петр Петрович немного подался вперед, и она не отшатнулась. Только вокруг ее глаз вдруг появилась густая паутина мелких морщин, а в их зеленоватой глубине мелькнула незнакомая ему обреченность.

- Идите,- это сказал не он, это за него произнес его голос,- пока вы мне не нужны.

Женские глаза отодвинулись от него и, как ему показалось, наполнились непролитыми слезами.

Она медленно повернулась и, чуть-чуть покачиваясь, вышла из кабинета. Когда дверь медленно закрылась, Петя встал и подошел к окну. У него слегка кружилась голова и в горле появилась какая-то горечь. Он вспомнил, как жаждал прикоснуться к ее губам. Как горел, глядя, на ее гибкую фигуру, и вот сейчас она вся была к его услугам, но не  его - Пети, а его – главбуха Петра Петровича Субботина.

Ему стало жалко себя и, не отдавая отчета, он подошел к громадному зеркалу, висевшему в простенке. Перед ним стоял высокий, худой мужчина с большой головой на тонкой шее. Волосы, никогда не бывшие густыми, сейчас вообще напоминали пух, едва державшийся на поблескивающей широкой лысине. Серые глаза были почти укрыты тяжелыми, морщинистыми веками. Он поднял руки и увидел большие и тяжелые ладони с длинными пальцами, увенчанными широкими, плоскими ногтями. На какое-то мгновение ему показалось, что он чувствует под своими руками шелковистую кожу ладного тела женщины, сидевшей в его приемной, и Петя, ободрительно кивнув самому себе, улыбнулся.

- Петр Петрович,- из селектора, стоявшего на его столе, послышался голос секретарши,- вас приглашает к себе директор.

- Сейчас?- продолжая улыбаться, он повернулся к столу.

- Да...

В кабинете, напротив директора сидел стройный молодой человек в модном светлом костюме.

- Петр Петрович,- директор встал и пошел ему навстречу,- ты, уж, извини меня, неувязочка вышла. Я вчера подписал на тебя приказ, а вот сейчас позвонили из главка и прислали к нам нового главного бухгалтера. Знакомьтесь, Астахов Ленид Макарович.

Петя протянул руку и представился.

- Петр Петрович у нас всю жизнь проработал,- он слышал голос директора, но видел бездонную глубину глаз уже не его секретарши и тонущую в них обреченность,- с ученика до заместителя главбуха дошел. Он вас, Леонид Макарович, и введет в курс дел. Последние годы Петр Петрович, если честно, то работал и за себя, и за главбуха-пенсионера. Ну,- Петя поднял голову и увидел перед собой наполненную рюмку с коньяком,- удачи всем нам.

Через три дня к Петру Петровичу зашел его новый начальник:

- Вы, уж извините меня, я с собой свою секретаршу привел, а эту,- Астахов лукаво улыбнулся,- если хотите, мы оставим для вас, только сами подыщите ей какую-нибудь ставку.

- Нет,- неожиданно резко проговорил Петр Петрович,- мне секретарша не положена.

- Ну, что ж, тогда пусть ищет себе работу...

 

Петя вспомнил Ольгу, когда сам ушел на пенсию и, по привычке проснувшись рано утром, стал собираться на работу. Он вышел на кухню и не увидел своего завтрака. Только на столе соседа сиротливо стояла одинокая бутылка пива, последние годы служившая тому утренней пищей. Мужчина решил, что Лопухина сегодня себя плохо чувствует и не смогла во время проснуться. Он открыл холодильник, достал сливочное масло и батон чайной колбасы и принялся искать хлеб. Обычно булка лежала в пластиковой хлебнице, но сейчас та была пуста.

- Угомонись,- в двери появилась Лопухина,- с сегодняшнего дня ты уже свободный человек и можешь снова ложиться в кровать и досматривать очередной сон. Забыл, что ли - ты же уже на пенсии?

Петр Петрович посмотрел на оплывшее лицо и тяжелые плечи бывшей кассирши, два года назад ставшей его женой, и пожалел, что тогда не оставил у себя секретаршу Дмитрича. Это было странно и необъяснимо, но вместо того, чтобы спросить: «где хлеб» или одернуть жену, с незнакомым превосходством смотревшую на него, он видел перед собой женщину, давно исчезнувшую в городской и жизненной толчее, ее покорно опущенные плечи и обреченный взгляд.

- Ну,- Лопухина подвела итог,- спать пойдешь или с утра в свои книги зароешься?!

 Петя даже не посмотрел на нее. Он снял с плиты чайник, в котором собрался кипятить воду, убрал в холодильник масло и колбасу и вышел из дома.

Это был самый длительный и тяжелый день в его жизни. Уже за порогом квартиры, пропуская вперед спешащих на работу соседей, Петр Петрович понял, что никому не нужен и у него ничего нет. Друзья, он бы мог посчитать таковыми только Григорьича, своего бывшего начальника цеха и Дмитрича, главбуха, но первый лет пять назад умер, а последний большую часть года жил на даче. Где, несмотря на преклонный возраст, с удовольствием занимался огородничеством и садоводством. Последний раз они виделись года три назад. Дмитрич угощал его удивительно вкусными яблоками и сетовал на то, что Петя не захотел в свое время обзавестись дачей.

«Сейчас бы вместе сливы выращивали,- проговорил старик,- я тут уйму времени убил на то, чтобы найти средство борьбы со сливовыми червями и ничего не нашел. Может быть, вдвоем мы бы этих тварей одолели».

Нет, ехать к Дмитричу ему не хотелось. Петр Петрович почти весь день ходил по городу и вспоминал секретаршу главбуха, последнюю женщину которую, как ему сейчас казалось, любил.

 Мужчина сел на скамейку, стоявшую на городском бульваре и, прикрыв глаза, стал припоминать ее фигуру, лицо, глаза. Он горько усмехнулся, вспомнив, как поджидал ее в рекреации первого этажа заводоуправления, чтобы только подняться, любуясь  плавными линиями ее тела, вслед за ней по лестнице.

- И почему так странно сложилась моя жизнь – почему не она, а Лопухина живет в моем доме и спит в моей кровати?! – он произнес это вслух и сконфузился, подумав о том, что его могли услышать прохожие, спешащие мимо.

Ему даже захотелось пойти в отдел кадров, найти адрес бывшей секретарши и сходить к ней в гости. Он думал об этой женщине и снова, и снова жалел себя. Ему казалось, что, если бы тогда он протянул к ней руку или оставил бы на работе, то вся его жизнь сложилась бы по-другому. Он не знал как, но был уверен, что все было бы лучше, чем  сейчас. Домой Петр Петрович вернулся только поздним вечером. Лопухина встретила его на пороге. Он ожидал увидеть в ее глазах тревогу ожидания, но она усмехнулась и спросила:

- Пенсионный жирок нагуливал?

Он пробормотал что-то невразумительное и почувствовал, что голоден.

- Ладно,- снисходительно проговорила жена,- иди я там тебе тарелку супа оставила, только, уж, обслужи себя сам, я спать собралась.

Он ел, отгоняя ложкой пятаки застывшего жира, суп с лапшой и еда казалась ему горькой. После еды мужчина, стараясь не греметь посудой, положил пустую тарелку и использованную ложку в мойку и побрел в спальню. Жена лежала на обычном месте – у стены, но едва он разделся и натянул на себя пижаму, она повернулась и, не открывая глаз, раскинулась, заняв всю поверхность кровати. Он, несколько секунд, не решаясь ее потревожить, постоял, потом осторожно прилег на самый краешек и тут же заснул.

Это утро он начал со стихов Бодлера. Жена похрапывала в спальне, а он сидел в комнате матери, в окружении любимых книг и читал полные горечи строки поэта. Петру Петровичу казалось, что только сейчас он до конца понял написанное. Мужчина так увлекся стихами и размышлениями над ними, что даже не услышал, как поднялась жена, и не увидел, что она дважды заглядывала к нему, но ни разу не произнесла ни слова. Из задумчивости его вывел басок соседа. Тот что-то напевал и гремел посудой. Петя взглянул на часы и подпрыгнул – уже шел десятый час. Он суетливо побежал в спальню и лихорадочно принялся одеваться, только добежав до порога, мужчина вспомнил, что спешить-то ему некуда и, опустив голову, пошел на кухню.

- А ваша благоверная куда-то укатилась,- встретил его сосед, открывая очередную бутылку пива.

- Ты-то что не на работе? – удивился Петр Петрович.

- Полцеха гуляет, начальник отпустил – работы нет. Хотите со мной по пиву. – Он кивнул в сторону батареи бутылок с «Жигулевским».

- Нет, спасибо,- покачал головой Петр Петрович, - с утра что-то не хочется.

Он повернулся к своему столу и удивился – мойка была полна посуды – к оставленной им вчера тарелке добавилась еще одна и бокал, в котором жена, обычно, пила молоко. Мужчина искоса взглянул на соседа, и ему стало неудобно из-за того, что общая мойка была заставлена их посудой.

- Я сейчас,- проговорил он и принялся искать тряпку, которой жена мыла посуду.

- Да не суетитесь,- взмахнул рукой сосед,- мне там мыть нечего. Бутылки и так возьмут. С минуту он недоуменно смотрел на то, как Петр Петрович ищет тряпку, которая висела перед его глазами, потом мужчина встал, снял ее с крючка и протянул соседу:

- Вы ее ищете?

- Да-да,- тот смущенно опустил глаза,- спасибо.

Сосед медленно тянул пиво и смотрел, как старик неумело водит тряпкой, размазывая по тарелке жир.

- Что,- наконец он не выдержал и встал,- никогда не мыли посуду?

- Нет. – Петру Петровичу стало стыдно,- сначала мама, а потом, вот, жена...

- Внизу под раковиной она держит средство для мойки посуды,- он ткнул пальцем в сторону яркой бутылки,- вы им полейте тарелку и все будет тип-топ.

Домучившись с посудой, Петр Петрович пошел в спальню и удивился – кровать тоже была не заправлена и он сам заправил ее.

На следующий день оказалось, что у него нет ни одной чистой рубашки и ему, с помощью соседа, пришлось осваивать работу со стиральной машиной. Через неделю он обратил внимание на то, что жена перестала и обеды готовить, а когда он спросил ее об этом, Лопухина неожиданно вспылила:

- Хватит, столько лет гнула на тебя спину: пылинки сдувала. Теперь сам за собой поухаживаешь, не барин...

Так, незаметно для самого себя, Петр Петрович взял на себя всю домашнее хозяйство. Жена только покрикивала, корила его за ошибки и всячески старалась показать его ущербность. Как оказалось, ночью он своим храпом не дает ей спать, а рано утром много и тяжело ходить по квартире и будит ее скрипом половиц. Суп, приготовленный им, был не солен, а кровать не так заправлена и единственное чему он научился за всю свою жизнь – это читать книги и чавкать во время еды...

    

К концу месяца он почти перебрался в комнату матери, выбираясь из нее только для того, чтобы приготовить немудреный обед или прибрать разбросанные ею вещи. Как-то раз, придя домой из парка, где он стал проводить большую часть дня, читая принесенную с собой книгу, он вдруг увидел вместо двери в комнату матери ровную свежее беленую стену. В первое мгновение ему показалось, что он вошел в чужую квартиру, но из кухни вышел сосед и, пожав плечами, кивнул на дверь спальни Петра Петровича, из-за которой доносился звук телевизионной передачи.

- Ты,- ты, что сделала?! – Ему казалось, что он говорить тихо, но на самом деле он кричал, перекрывая динамики телевизионного приемника.

- Не ори,- она поднялась и, зло, глядя в его глаза, подошла почти вплотную к нему,- ты же за много лет начальственной работы не смог получить отдельную квартиру, вот я и заложила лишнюю дверь в коридор и соединила обе комнаты. Ничего ни с кроватью твоей маменьки не произошло, ни с твоими книгами. Пыль с них я стерла, а комнату помыла.

Петр Петрович увидел что там, где еще утром висела репродукция с картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», теперь сверкал свежей краской дверной проем, занавешенный коричневыми шторами.

- А не нравится,- неожиданно Лопухина, подбоченившись, толкнула его плечом в грудь,- так, милости просим, я за тебя -старика не держусь – можешь разменивать свою квартирку. Меня, вон, чуть не каждый день замуж зовут...

Кол вошел в его грудь, и страшная боль чуть не разорвала тело. Он, боясь вздохнуть и разогнуться, медленно прошел в комнату матери и, топя в горле рвущийся изнутри крик, молча, лег на старую кровать. Вслед ему дико захохотали барабаны и что-то истошно заорало очередное телевизионное диво. Петр Петрович захотел встать и закрыть дверь своей комнаты, но, с трудом приподняв голову, увидел вместо нее лишь тонкие шторы, подвязанные красной лентой.

Что это было: сон или потеря сознания, он не понял, но когда открыл глаза, в окно светила луна и в квартире была тишина. Ему показалось, что вся левая сторона тела онемела. Мужчина вдруг подумал, что парализован и испугался этому, но в следующий миг почувствовал, как тысячи иголочек принялись колоть плечо и левую руку. Тогда он медленно поднял ладонь и облегченно вздохнул – рука нормально двигалась. На часах было три часа ночи. Петр Петрович поднялся, включил настольную лампу и, наощупь достав «Книгу перемен», углубился в изучение этой новинки.

Теперь они жили, как совершенно чужие люди, случайно связанные одной квартирой. Лопухина убирала свою комнату, а он – свою. Она готовила обед себе, а он – себе.

В страну прошла перестройка и стала разваливаться экономика. Он это почувствовал, когда, придя в сберкассу, не смог получить свою пенсию. Целую неделю каждый день с раннего утра до позднего вечера Петр Петрович подолгу выстаивал в очереди таких же, как он стариков и старух, пока, наконец, не обессилел. Карманных денег у него было немного и совсем скоро шкаф и холодильник опустели. У Лопухиной, похоже, были сбережения, но она приносила ровно столько еды, сколько могла съесть за один раз. Теперь он выходил из своей комнаты только за тем, чтобы наполнить водой свой стакан, проводя все остальное время в любимом кресле и удивляясь тому, что совершенно не хочет есть. Даже доносившийся время от времени стук ложки о тарелку, означавший, что жена завтракает, обедает или ужинает, уже не наполнял его рот липкой слюной. Петр Петрович читал Библию и молил бога о незаметной, но скорой  смерти. Он вспомнил, как там, где сейчас белела стена, заменившая собой дверь, лежала, свернувшись калачиком, его умершая мама.

- Мама,- проговорил он,- возьми меня к себе. У меня уже нет сил ни жить, ни умирать...

От стены отделилась высокая фигура, и Петр Петрович протянул навстречу ей свои тонкие, дрожащие руки:

- Мама...

- Что, дед, совсем дошел? – раздался над ним голос соседа, - а твоя швабра, так каждый день что-то лопает. Ишь, сука, столько лет ты ее кормил, обувал, а она тебе добром отплатила, а?..

Петр Петрович почувствовал, что сильные руки подняли его и понесли. Он увидел перед собой ложку и в нос ему ударил аромат горячего супа.

- Ну,- лицо соседа плыло, но сквозь губы упорно протискивалась горячая сталь,- глотай. Я тут курицу на рынке купил. Это ж не по-людски смотреть, как сосед дохнет с голоду. Сегодня я тебя покормлю, глядишь, а завтра ты мне бутылочку пива купишь. Ешь. Там сегодня пенсию давали, я тебя до сберкассы донесу, получишь деньги и оживешь. А бабы, они все – суки, вот я и не женился... Ешь.

Через два дня Петр Петрович уже сам ходил по кухне. Сосед покупал ему еду, честно возвращая сдачу до последней копейки.

- Не только пенсию задержали, но и нам - работягам зарплату уже третий месяц не платят, но мы-то выкручиваемся. Я наладился из рояльной стали финки мастырить - мальцы покупают, только дай-дай. Но ты тоже, фрукт, я столько книг, как у тебя, в заводской библиотеке не видел, что же ты, продать их не мог, чтобы жрачки себе купить?

Петя от этих слов чуть не упал и этот страх, похоже, отразился на его лице.

- Да ты, дед, не пугайся, я ничего плохого не имел в виду,- взмахнул руками сосед,- но ты мог бы пойти на рынок и продать пару ненужных книг, чтобы продержаться до пенсии. А так, ну помер бы, кому они достались, а? Твоя швабра, спустила бы их за день, а лаве в чулок заныкала бы, а? Разве так лучше?

Странные дни начались для Петра Петровича. Он заработал пенсию, но когда ее платили, то этих денег едва хватало на то, чтобы заплатить за одну половину квартиры – свою Лопухина оплачивала сама. На оставшиеся крохи он покупал только хлеб и, деля его на три части – завтрак, обед и ужин, ел, запивая водой из-под крана. И этой пищи хватало в обрез и два последних дня, до очередной выплаты, старик жил на одной воде, страшась, что выплату задержат и ему снова будет нечего есть. У него была жена, но они, практически, почти не встречались: он днями сидел в парке или своей комнате, читая книги, а она – на рынке, что-то покупая и продавая. Завод закрыли и только директор, небольшая часть управленцев, да сторожа каждое утро прилежно ходили на работу. Сосед, потеряв даже такой ненадежный приработок, как бандитские финки, совсем запил, а потом пропал.

Как-то раз Петр Петрович, возвращаясь вечером из парка, застал его сидящим на лавочке около подъезда их дома. Здоровенный мужчина напоминал шарик, из которого выпустили воздух. На почерневшем, исхудавшем лице, походившем на дно прогоревшей сковороды, нездоровым огнем светились глубоко запавшие глаза.

- Витек, ты что, – от удивления Петр Петрович вспомнил, как зовут соседа,- болен?!

- Не спрашивай, старик,- отмахнулся тот,- впору в петлю лезть. Только что вернулся из деревни, от моих стариков. Этого даже и не рассказать, до чего жуть берет. Отец-то мой, всю жизнь в армии протрубил, а на пенсию вышел, и на малую родину потянуло – в деревню, в которой родился и вырос. Домик купил, огородик завел, кур, там, телушку... Так вот, началась перестройка, кто-то местным ребятишкам капнул, что он несколько лет в органах работал, ну, те и стали изводить старика, мол, палач, на скамью подсудимых. Мать рассказывала, что чуть не каждое утро, как на пионерский сбор, к нашему дому приходили мальчишки и девчонки от десяти до пятнадцати лет и измывались над моими стариками. Дело кончилось тем, что отец раз не выдержал, вышел к ним и снял с себя все до исподнего и показал им свое тело. А у него вместо правой ключицы дырень, которую осколок фашистской мины в сорок третьем вырвал. На плечах полосы, а на спине кровавое пятно – то бендеровцы, когда поймали его в сорок шестом, ремни из него стругали, да звезду вырезали. Собрался он, было, и носки с себя стягивать – бандиты в довершении его над костром подержали, да ребятня того, что увидела, так испугалась, что галопом от дома бежала. Больше не ходили, но ведь какая-то сука их натравила?!

Вот и скажи мне, дед, за что мой отец кровь проливал, за что искалечен, чтобы каждая мразь теперь над ним измывалась?! Этот наш главный перестройщик-демократ, он, что не был секретарем ЦК КПСС? Так почему не на его доме, а на заборе моего отца кто-то написал: «коммуняка проклятый». Чей хлеб съел мой старик, кого обворовал? За все страдания он получил пару жестянок на грудь, да двести рублей пенсии. Эти суки в Москве во дворцах живут, а его простая деревянная халупа, которую он своими руками строил, кому-то глянулась, а? Что же это делается, дед? Это в какой же стране мы живем, а?

Петр Петрович, сам не зная почему, подошел к соседу, положил ему руку на голову и погладил, как маленького ребенка:

- Знаешь, в земной истории распад империй никогда не проходил гладко. Вспомни, тебя, наверное, в школе учили: государство Александра Македонского, империя Чингиз хана, Австро-Венгрия – сколько крови и страданий принесла людям ломка границ, передел мира... А мы, мы, хотя бы без крови или почти без крови рассыпаемся... Н-н-да...

По ссохшимся щекам соседа потянулись слезы. Его морщинистая шея с трудом протолкнула острый кадык, и Петр Петрович увидел в глазах мужчины смертельную тоску.

- Старики едва кормили себя, да телушку, чтобы молоко по утрам пить, так какая-то тварь забралась ночью к ним во двор и свела их Зорьку. Там в это время братан был, он бывший десантник, в Афгане два года воевал. Так он в окно спальни выпрыгнул, потому что входную дверь они чем-то приперли, ну и,- плечи соседа забились в рыданиях,- они ему в грудь из дробовика и жахнули.

- Убили?! – вскрикнул Петр Петрович.

Сосед опустил голову и чуть слышно проговорил:

- Плечо правое разворотили, в поселковой больнице лежит, а  там ни бинтов, ни лекарств... Мать вещи из дома продает, чтобы братану капельницы, да таблетки с мазями покупать. Так что ж это делается, дед?! Все для народа, а народ даже сдохнуть по-человечески не может, а? Вчерашние начальники, радетели за Отечество и советских людей, сейчас сменили вывеску и снова строят для нас, на нашем же горе и нашей кровушке свое будущее, а?! Не могу, дед! Были бы деньги, купил бы автомат и пошел бы крошить этих народных защитников, мать их в душу...

- Разве это выход?

- А что делать? - сосед поднял голову и внимательно посмотрел на него,- слышь, дед, дай сотню до получки, душу залить надо, сил нет...

У Петра Петровича задрожали руки. Ему было жалко соседа, но и денег у него не было.

- Ты же знаешь,- начал он и вдруг суетливо принялся расстегивать ремешок своих стареньких часов,- может быть, вот... Часы... « Полет»... Когда-то они стоили...

Глаза соседа ожили, и из них исчезла тоска. Он схватил часы и бросился с ними в сторону выхода из двора, потом неожиданно остановился, вернулся назад и, виновато глядя в землю, проговорил:

- Дед, гадом буду, на первые же деньги куплю тебе золотые часы.

Петр Петрович кивнул и остался стоять у подъезда. Ему не хотелось ни двигаться, ни жить...

 

 

IV.

 

Утреннее солнце слепило глаза, и они непроизвольно слезились. Он шел по просыпающейся улице, постоянно вытирал мокрые щеки и думал о прохожих, которые, глядя на него со стороны, могут подумать о том, что старик плачет от горя. Но люди шли мимо, совершенно не обращая внимания на себе подобных, а если кто-то и смотрел на него, то тут же отводил взгляд от худого, изможденного старческого лица.

Неожиданно до него донесся отчаянный щенячий визг. Петр Петрович повертел головой, потом остановился и только тогда понял, что собачий крик о помощи несется из соседней подворотни. Он повернул назад и вошел в залитую солнцем теснину прохода, стиснутого бетонными зданиями. У дальней стены он увидел группу мальчишек, сгрудившихся вокруг крохотного щенка. Ребятишкам было лет по шесть-семь. Один из них держал поводок и бил длинным прутом по спине крохотную собачку, едва достававшую до его колена. По тонкой, едва покрытой шерсткой шкурке прокатывалась судорога боли. Щенок рвался в сторону и временами почти висел на ошейнике, но не мог увернуться от свистящей розги:

- А я тебе говорю, что ты будешь делать то, что я тебе прикажу,- мальчишка говорил почти правильно, только чуть-чуть шепелявил из-за того, что на нижней челюсти не было двух зубов.

- Ему же больно,- вскрикнул Петр Петрович,- и он маленький!

Малыш насупился, потом повернулся к старику и, напыжившись, вдруг зло проговорил:

- Это не ваше дело, что хочу, то и делаю. Это моя собака, за нее деньги плачены.

Старик всплеснул руками рукам и, сам не зная почему, достал из кармана все, что оставил себе на пропитание.

- Продай мне щенка, я хорошо заплачу.

- Баксами,- спросил мальчишка.

Петр Петрович смущенно пожал плечами и показал ребенку свернутую пополам тоненькую стопочку рублей.

- Хорошо,- нахмурился малыш,- возьму по курсу, гони две сотни.

Петр Петрович покорно отсчитал деньги и протянул мальчику. Тот, не считая, сунул их в карман шорт и протянул старику поводок.

- Заметано, Джек теперь твой. Пошли, пацаны, мороженого схаваем, я угощаю...

Старик, держа в правой руке поводок, еще какое-то время стоял и смотрел вслед ребятишкам, потом вздохнул и пошел назад к своему дому. Он знал, что хотел спасти щенка от избиения, но не знал, что с ним дальше делать.

За всю свою жизнь он видел собак вблизи только два раза один раз, когда был восьмилетним мальчишкой и соседский Колька позвал всех сверстников двора,  чтобы они смотрели, как его отец будет топить щенков, которых принесла их дворняга.

Петя, не поняв, зачем его позвали, недоуменно смотрел, как здоровенный мужик наполнил ведро водой и, отшвырнув в сторону крошечную Кузьку, которой случилось ощениться под крыльцом их барака, взял в руки крошечного слепого щенка, больше похожего на черную колбаску, чем на живое существо. Несколько мгновений сосед смотрел на малыша, беззвучно открывавшего рот, потом сунул его в воду. Кто-то из мальчишек испуганно вскрикнул:

- Он же утопнет!?

- А я чего хочу? - с каким-то мрачным весельем проговорил мужчина.

Кузька взвыла так, что у Пети шевельнулись на голове волосы. Мальчик отшатнулся и, увидев, что сосед достал из воды обвисшее черное тельце, со всех ног бросился домой. Мать, выскочившая на его крик из двери, бегом занесла сына в комнату и бросилась на улицу. Когда она вернулась, то, почему-то, долго мыла под умывальником руки и лицо, потом вытерлась полотенцем и как-то отрешенно проговорила:

- Он же фашист, а не человек. Еще и ребятишек вокруг себя собрал, гадина!..

Второй раз он увидел вблизи собаку, когда был уже заместителем главного бухгалтера и зачем-то пошел задним двором завода в управление заводской автобазы. Не успел он сделать и трех шагов в сторону небольшого домика, притулившегося у задней стены предприятия, как увидел несущегося прямо на него громадного пса. Петр Петрович замер от ужаса, но собака, не добежав до него метра два, взлетела в воздух и чуть не упала на спину. Только тогда он увидел, что это тяжелая цепь дернула ее за шею и спасла его. Пес, хрипя от ярости и брызгая слюной, принялся облаивать мужчину, заходясь от того, что не может до него дотянуться.

- Петр Петрович! - со стороны донесся знакомый голос.

Он оглянулся и увидел начальника охраны, бегущего к нему.

- Что же вы?! – выдохнул мужчина, хватая его за руку,- он же порвать может. Хорошо сразу кинулся, а не затаился.

- Откуда собака?! – недоуменно спросил Петр Петрович.

- На ночь выпускаем вдоль забора, по всему периметру,- с затаенной гордостью проговорил начальник охраны,- чтобы несуны с территории выбросить ничего не могли...

 

Когда это было – лет десять или пятнадцать назад? Петр Петрович вздохнул, взглянув на щенка, доверчиво жавшегося к его правой ноге, потом присел и осторожно погладил двумя пальцами между торчащими собачьими ушами. Шерсть была приятна на ощупь и шелком текла под пальцы.

- Ну, глупыш, большего для тебя я сделать не могу. Беги, выбирай доброго хозяина и не попадайся тем злым мальчишкам.

Мужчина снял с шеи щенка ошейник и чуть подтолкнул его под зад:

- Беги, куда глаза глядят, ты свободен.

Щенок, пробежавший от его толчка метра полтора, остановился и, недоуменно поглядев на человека, присел на задние лапы.

- Уходи,- Петр Петрович взмахнул рукой, указывая в сторону дальнего угла улицы.

Малыш, медленно поворачивая голову, проследил за мужской рукой и не пошевелился.

- Ну и сиди тут, когда испугаешься, тогда и убежишь.

Петру Петровичу вдруг расхотелось идти в парк и он, опустив голову и, впервые чувствуя тяжесть книг, медленно пошел к входу в свой двор.

Щенок поднялся и, пристроившись к нему, пошел рядом.

- Глупенький, чего ты идешь за мной? - он снова присел и посмотрел в черные, блестящие  глаза щенка,- у меня даже нечем тебя покормить. И двора у меня нет, а в квартире ты жить не сможешь. Беги, перед тобой весь мир. Ты же почти волк и значит свободен по рождению, не то что я – человек.

Мужчина поднялся и не успел сделать и шага, как увидел, что щенок снова занял свое место и идет рядом с ним. Так, нога к ноге, они вошли во двор и поднялись в квартиру. Ни Лопухиной, ни соседа там не было. Щенок медленно, обнюхивая углы, обошел кухню, коридор и туалет. У двери соседа он фыркнул и потом раза два чихнул.

- Что, глупыш, и тебе не нравится запах курева и перегара?- Петр Петрович весело рассмеялся и открыл дверь своей квартиры.

Молодой пес поднял голову, втянул в себя воздух и прямиком направился в комнату, где жил хозяин. Он обнюхал его кресло, подошел к полкам с книгами и лег на коврик, на котором стояли тапочки Петра Петровича. Тот, глядя на опущенную на вытянутые лапы голову щенка, вдруг почувствовал необъяснимую радость, входящую в душу. Ему даже захотелось крикнуть во все горло или запеть какую-то громкую песню. Старик закружился по комнате и в восторге постучал себя по голове:

- Совсем забыл – тебе же надо чашку с водой поставить. И,- он хитро улыбнулся,- у меня припасен вкусный сухарик.

Петр Петрович кинулся на кухню и загремел посудой, выбирая подходящую, по его мнению, чашку для щенка. Он налил воды и, резко повернувшись, чуть не наступил на щенка, который снова стоял около его ноги.

- Что же ты делаешь, глупыш, я же могу так тебя поранить?!

Пес поднял голову и, то опуская к полу одно ухо, то другое и при этом, не спуская глаз с хозяина, внимательно слушал его.

- Так ты понял, что нельзя так близко прижиматься ко мне, а?

Петр Петрович шагнул вперед, и щенок снова занял свое место у его ноги. Старик вздохнул и, держа чашку на вытянутых руках, чтобы не пролить воду, медленно пошел в свою комнату.

Щенок пил, как будто только что пробежал через Сахару. При этом его длинный, красный язык, как показалось Петру Петровичу, большую часть воды расплескал на пол. Старик вздохнул и пошел за половой тряпкой. Когда он вернулся, чашка валялась на коврике, а щенок, порыкивая, пытался ухватить ее зубами.

- Что же это ты половину воды расплескал? – хозяин встал на колени и медленно принялся вытирать крохотную лужицу, образовавшуюся на том месте, где только что стояла чашка.

Щенок перестал играть и внимательно наблюдал за человеком. Едва тот вытер пол и поднялся, как малыш встал и, отойдя к двери, заскулил.

-Заскучал,- спросил Петр Петрович, и в его голосе зазвучала печаль,- хочешь к своему мальчонке? Я же тебе говорил – иди на все четыре стороны, а ты сам пожелал сюда прийти. Сейчас я тебя выпущу.

Но не успел старик подойти к двери, как услышал за спиной журчанье. Он недоуменно повернулся и увидел тоненькую струйку, льющуюся на пол.

- Что же ты делаешь, кто же в доме пачкает?

Пес, уже закончивший свое дело, виновато посмотрел на хозяина, отошел и лег на коврик.

Петр Петрович вздохнул, но не успел наклониться над новой лужицей, как за спиной раздался голос Лопухиной.

-  вот этой мерзости я в своем доме не потерплю. – Ее слова перекатывались, словно чугунные шары и сочились презрительной яростью.- Мало мне того, что ты сам тут старческой псиной воняешь, так еще и щенка притащил, чтобы он тут мне все изгадил. Сейчас же убирайся прочь, и чтобы этой псины тут не было!

- Попрошу изменить тон,- старик бросил тряпку, прикрыв лужицу,- в свой дом я могу приводить того, кого захочу и вашего, мадам, разрешения на это я спрашивать, не намерен!

Они не разговаривали уже несколько месяцев, и Петр Петрович, удивился не столько словам своей жены, сколько тому, что она вошла в его комнату. Ведь она не переступала ее порога даже тогда, когда он чуть не умер от голода. Поразился он и тому, что при первых же звуках чужой речи, щенок поднялся с коврика, встал рядом с ним и, медленно ворочая головой, смотрел то на него, то на Лопухину. Глаза молодого пса были так пронзительны и разумны, что старику показалось, будто малыш понимает, о чем они говорят.

- А я сказала, что в доме собаки не будет! – она почти кричала,- сейчас позвоню участковому, и он сдаст этого пса на мыло, куда и тебя давно пора сдать!

Петр Петрович усмехнулся и, отойдя, уселся в свое кресло. Щенок подошел к нему и лег у его ног. Чем очень порадовал старика.

- Это мой дом, мадам. Я в нем ответственный квартиросъемщик, а вы так - гражданка, подселенная по моей глупости, и попрошу покинуть мою комнату и не только не переступать ее порога, но и не прикасаться к моим вещам и не оскорблять моих друзей.

Какое-то время Лопухина пыталась взглядом испепелить Петра Петровича, потом резко повернулась и, прежде чем выйти, прошипела:

- Мы еще посмотрим кто кого, собачий друг!

Через секунду он услышал, что она крутит диск телефонного аппарата, стоящего в коридоре квартиры. Потом послышался грохот трубки, брошенной на рычаги, и хлопнула входная дверь. Только сейчас Петр Петрович заметил, что щенок не лежит, а стоит у порога. По напряженной спине прокатывались малозаметные волны. Хвост был вытянут трубой, и застыл, как натянутая струна. Молодой пес смотрел в сторону двери и  беззвучно то открывал, то закрывал пасть. Старик положил руку на лобастую голову и погладил пса. Тот коротко взглянул на него, потом снова уставился в сторону хлопнувшей двери.

- На нее нельзя обращать внимания,- примирительно проговорил хозяин,- она, наверное, больная женщина. Я тут умирал, а она даже чашки воды мне не подала и если бы не сосед...

Он взмахнул рукой и вздрогнул от короткого, отрывистого лая, вылетевшего из собачьей пасти.

- А вот этого делать не надо,- сказал он, нарочито хмуря брови, хотя и обрадовался тому, что щенок поддержал его. Потом помолчал, прислушиваясь к тому, что происходит на лестничной площадке и добавил,- наконец и мне бог послал защитника. Маленького, ушастого, но защитника.

Старик весело рассмеялся и впервые за много месяцев почувствовал себя счастливым...

Теперь каждое утро Петр Петрович шел в парк, ведя на поводке своего пса и, неся в кошелке не только очередную книгу для чтения, но и руководство по служебному собаководству, которое он взял на время у знакомого кинолога. Тот не только дал книгу, но и пришел посмотреть на щенка и удивился, осмотрев молодого пса:

- Где вы его взяли? Это же немецкая овчарка! Щенок породистый и сегодня стоит больших денег. Если его нормально воспитать - цены ему не будет.

Старик довольно зажмурился и рассмеялся:

- Мне его подарили хорошие люди.

- А как вы его назвали?

Петр Петрович дернулся, и ему стало стыдно, что он до сих пор не придумал какого-нибудь благозвучного имени для щенка и неожиданно для самого себя он проговорил:

- Глупыш.

Бывший милиционер удивился, но промолчал.

Труднее всего было с питанием. Щенка, пока он не вырос, нужно было кормить, соблюдая рацион, а денег у старика не было. Он не решался продать книги, но одним хлебом, и макаронами, которыми питался сам, молодого пса кормить было нельзя.

Один раз старик, проходя мимо мусорных бачков, вдруг увидел как из только что выброшенного полиэтиленового мешка на землю выпала громадная кость. Что-то толкнуло Петра Петровича и он, стремительно склонившись, подобрал ее и тут же завернул в старую газету, валявшуюся здесь же. В первое мгновение волна восторга окатила его, но уже через секунду горький стыд перехватил дыхание и холодный пот выступил на его костистом лбу. Мужчине показалось, что вся улица видит, как он только, воровато озираясь, подобрал что-то в помойке. Он, бывший заместитель главного бухгалтера крупнейшего в городе завода, вынужден как последний бродяга ковыряться в помойке! Старик в сердцах швырнул сверток на землю и, опустив голову и пытаясь сдержать слезы обиды, пошел в сторону.  Шага через три он оглянулся и увидел, что улица пустынна, и никто не смотрит ни ему вслед, ни на кость, только что завернутую им в газету. Мужчина подумал, что если сейчас подобрать сверток, то никто и никогда не поймет, что там лежит. Он медленно повернулся и, чувствуя страшную усталость во всем теле, побрел к мусорным бачкам. Там, прежде чем поднять кость, он некоторое время катил ее ногой в сторону от бачков и осматривался. Только метра через три старик нагнулся и поднял газетный рулончик. Он шел к своему дому, и с каждым шагом ему становилось легче. Петр Петрович представил себе, как Глупыш будет радоваться возможности почесать зубы о настоящую кость и, сам того не заметив, ускорил шаг.

На втором этаже дома, рядом с которым стояли мусорные бачки, на балконе сидела еще не старая женщина. Она с самого начала видела все телодвижения Петра Петровича и слезы катились из ее глаз.

«Боже мой,- шептала женщина, боясь, что он поднимет голову и увидит ее,- до чего же довели наш народ, если старикам, чтобы выжить, надо копаться в мусорных бачках! Боже мой, куда же подевалась гордость великороссов? Как мы могли посадить над собой таких дураков, которые даже не в состоянии обеспечить нас этими мизерными пенсиями»?! Женщина успокоилась только тогда, когда Петр Петрович скрылся за поворотом.

Он пришел домой, вытер лужицу, оставленную недождавшимся его Глупышом, и пошел в ванную мыть кость. Он обтер ее сухой тряпкой и у самых дверей наткнулся на своего пса. Тот, увидев или почувствовав необычную пищу, нетерпеливо постанывал.

- Возьми,- Петр Петрович не успел договорить, как Глупыш подпрыгнул и почти вырвал из его рук кость. Оглядываясь и порыкивая, пес утащил добычу под кровать старика и принялся громко ее грызть.

Хозяин сначала с удовольствием слушал всхлипывания и сладостные рыки своего пса, потом пошел на кухню и приготовил для себя и Глупыша немудреный обед. Вернувшись в комнату, он удивился тому, что малыш все еще грызет кость и даже носа не высовывает из-под кровати. Потом Петр Петрович сел в кресло и принялся читать очередную книгу. Он проснулся от того, что пес лизнул его несколько раз, а когда увидел, что хозяин открыл глаза, то бегом кинулся к входной двери.

- Сейчас, сейчас,- засуетился старик,- я все понял – тебе надо в туалет. Сейчас я надену на тебя поводок, и мы пойдем на улицу.

После этого случая Петр Петрович каждое утро ходил мимо знакомых мусорных бачков, но ковыряться в отбросах он не решался, а кости, как в тот раз, к его ногам больше не падали. Он метался, придумывал разные истории, которые бы заканчивались тем, что кто-то дарил ему целую сетку костей, но ничего реального поделать не мог. 

Один раз Лопухина, то ли от того, что хорошо заработала, то ли от неожиданно изменившегося настроения, принесла горсть куриных костей. Петр Петрович из своей книги знал, что давать молодой овчарке такую еду опасно, но, поглядев на Глупыша, не спускающего взгляда с мешочка, из которого проглядывали косточки, вздохнул и вывалил их в его миску. Тот, как показалось старику, в одно мгновенье прохрустел костями и, с жадностью втянув пару раз носом воздух того места, где только что лежала лакомая горка, повернулся к хозяину. Мужчина виновато опустил глаза. Ему все время были стыдно за то, что он не мог нормально кормить стремительно растущего малыша.

«Схожу завтра на рынок,- решил старик,- может быть там найду выброшенные кости и порадую душу Глупыша».

Громадный колхозный рынок жил по своим законам и совершенно не обратил внимания на старого пенсионера, ходившего между мясными рядами и что-то высматривавшего на земле. Опытные продавцы, взглянув на его потрепанную одежду и пустые руки, поняли, что покупать он ничего не будет. Все остальное же тут никого не интересовало, потому что на этой площади было только две группы людей – покупатели и продавцы. И те, и другие думали об одном: как бы выгоднее купить или продать товар. Это не было обманом или жаждой нажиться на чужом труде, это было нормальное человеческое противостояние тех, кто стоит по обоим берегам одной реки и отстаивает собственные интересы.

Петр Петрович несколько раз обошел ряды, пока, наконец, одна из продавщиц не обратила на него внимания:

- Чё, дед, ищешь, обронил чего?

Он поднял на нее виноватый взгляд и, запинаясь, чуть слышно проговорил:

- Косточек для своего пса хотел бы...- он замолчал и тяжело вздохнул.

- Подобрать что ли? – женщина усмехнулась,- нонче на земле валяются только обрывки бумаги, а все остальное – тут покупают и продают. Хочешь, я тебе пару сахарных костей задешево отдам?

Старик втянул голову в худые плечи и, опустив глаза, пошел прочь.

Женщина увидела, как по его худому морщинистому горлу прокатился клык кадыка, и потянулась было вслед, потом вздохнула и отвернулась. Весь день по рынку и прилегающим к нему улицам ходили старики и старухи. Одни, молча, протягивали руки, другие просили подать милостыню, третьи говорили об умирающих от болезни родных... Она вспомнила своих родителей, которые с раннего утра и до позднего вечера, горбились на собственном подворье, чтобы поддерживать хоть сносный образ жизни и выругалась. Продавщица сама еще вчера всеми силами стремилась уехать из родной деревни в город, желая избавиться от непосильной работы на колхозной ферме. Аа сейчас, после распада страны, была рада тому, что не успела переехать и не мается, как многие ее удачливые подруги, ставшие горожанками и теперь вынужденные искать любую работы, чтобы только прокормить себя и своих детей.

Женщина почувствовала, что в груди закипают слезы обиды. Ведь не только ей пришлось оставить мечты о сытой и размеренной городской жизни, но и семье пришлось отказаться от мысли выучить детишек. Они с мужем хотели, чтобы сын стал летчиком, а дочь – врачом. Теперь все это в прошлом. Их сельская школа почти заброшена и жива только стараниями нескольких стариков и старух, свято преданных идее просветительства. В городские же и соваться нечего – они так дороги, что ей этого не потянуть, тем более, что после того, как колхозные мастерские закрылись, муж теперь зарабатывает от случая к случаю.

Она вытерла уголком платка незаметные слезы и, стиснув зубы, подняла голову. Ей не давал покоя взгляд этого дедка. В нем не было ни горя, ни мольбы. Он был потеряно пуст и черен.. Такой взгляд был у ее подруги, которую какие-то подонки обворовали и она, исходив все начальственные инстанции, чтобы получить хоть     какие-то деньги для троих ребятишек, повесилась от отчаяния.

Дед был одет в потрепанную, но чистую одежду и никак не походил на попрошайку и, тем не менее, он не шел из ее головы.

-Т ьфу ты, напасть какая,- прошептала она в сердцах,- о себе думать надо, а тут это старик.

Женщина развернула небольшой сверток с едой и только откусила кусок, как увидела деда. Он, как и в прошлый раз, низко опустив голову, молча, шел между рядами. Она судорожно глотнула и кинулась со своим обедом к нему:

- Вы, это, вот покушайте,- она сунула в его руки сверток,- и это, не думайте ничего плохого – все образуется... Жить надо до самой последней секунды...

Он вскинул на нее глаза, и она увидела, что судорога боли исказила его лицо, а на тощей шее вдруг резко обозначились колкие пупырышки.

- Вы, это, ничего, ничего,- скороговоркой забормотала женщина.

Петр Петрович, чувствуя, что не в состоянии протолкнуть ком, застрявший в горле, поклонился и быстро пошел с рынка.

Глупыш встретил его у порога и, высоко подпрыгнув, лизнул в губы. Старик дрожащими руками развернул сверток, который дала ему женщина, и увидел, что там лежат кусок домашней колбасы, хлеб, два помидора и небольшой огурчик. Он взял колбасу и протянул псу. Тот лязгнул зубами и, чуть прикоснувшись к еде зубами, судорожно заглотал ее и поднял голову.

Петр Петрович смотрел на надкушенный кусок черного хлеба и, не в силах сдержаться, горько заплакал.

Пес коротко взвыл, потом подтолкнул носом подбородок хозяина и принялся вылизывать его мокрое, соленое лицо.

На следующий день Глупыш первый раз сбежал от хозяина. Тот привычно сел во дворе на скамейку и отпустил его побегать по газону. Пес сделал один круг и, с силой втянув в себя воздух, стремительно кинулся в сторону. Старик увидел, что Глупыш бежит куда-то в сторону, только тогда, когда тот был уже в подворотне.

- Нет! – он вскрикнул и кинулся, было, за псом, но сильная боль в левой лопатке заставила старика остановиться.

Мужчина медленно вернулся к скамейке и, осторожно опустившись на нее, долго переводил дыхание. Когда  кол, пронзавший его тело насквозь, спрятался в глубине груди, Петр Петрович поднял глаза и увидел, что двор пуст. В нем не было даже птиц. Чахлые деревья роняли на утыканную высохшей травой землю паутину тени. На сером небе не было ни облачка. В пустой песочнице торчал забытый совок. Старик встал и, шаркая подошвами туфель, побрел в свой подъезд. Только сейчас он увидел, что стекло светового люка над входом в дом выбито, а дверь, покрытая грязно-коричневой краской, висит на одной петле. Мужчина с трудом пересек крыльцо и, прежде чем скрыться в темном провале подъезда, оглянулся. На скамейке, на которой он только что сидел, лежала раскрытая книга. Какое-то время Петр Петрович смотрел на нее, потом вспомнил, что этого его книга и, хмурясь, медленно пошел назад. Он поднял томик, посмотрел на его обложку, словно первый раз увидел произведение Сартра и только потом вернулся в дом. На пороге своей квартиры он постоял, прислушиваясь и надеясь, что сейчас раздастся знакомый стук когтей, поднимающегося по ступеням пса, но все было по-прежнему тихо. Мужчина прошел в свою комнату, сел в любимое кресло и закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что в целом свете он остался один и больше никогда не услышит ни человеческой речи, ни птичьей трели. Он закрыл глаза, и беззвучная чернота поглотила его.

Петр Петрович пришел в себя от тяжелых ударов в дверь. В первое мгновение он удивился: и Лопухина, и сосед – сами открывали дверь. Только потом он услышал поскребывание и глухое подвывание. Старик узнал голос своего пса и, не чувствуя себя от счастья, бросился к порогу и распахнул дверь. Пес чуть не сбил его с ног и тут же подпрыгнул, чтобы лизнуть хозяина в губы, но вместе с ним в воздух взлетела громадная белая птица. Петр Петрович отшатнулся и тот час понял, что пес держит в зубах курицу. Черные, блестящие глаза Глупыша светились от восторга и желания услышать похвалу.

- Господи,- старик отошел в сторону, пропуская пса в квартиру и закрывая за ним дверь,- ты, что украл курицу?!

Пес положил добычу к ногам Петра Петровича, побежал к своей миске и принялся громко лакать воду.

- Что же ты делаешь, – мужчина в изнеможении опустился на стул,- это же воровство?! Что я буду делать, если сейчас следом за тобой сюда придут хозяева этой злосчастной курицы и потребуют от меня платы – денег-то у меня нет?

Глупыш не понимал хозяина. Ему хотелось есть, более того, пес считал, что заслужил похвалу, а человек сидел и осуждающе смотрел на него. Тогда он пополз к стулу, осторожно толкая перед собой свою добычу. Пес мог бы и сам съесть ее, но он принес птицу домой, чтобы поделиться со своим хозяином.

Старик вздохнул, встал и, махнув рукой, принялся чистить курицу:

- Придут, не придут – ответ один,- проговорил он, сдерживая себя от желания пуститься в пляс. Ведь к нему не только вернулся Глупыш, но и, как оказалось, пес был так умен, что принес добычу домой, чтобы поделиться ею с человеком. Об этом Петр Петрович читал в детских книжках, когда был совсем маленьким, но сейчас! Сейчас мужчина сиял от гордости за своего пса. Он сварил курицу и, остудив ее, оторвал для себя маленькое крылышко. Остальное он нарезал и торжественно водрузил в миску Глупыша.

- Ну, добытчик, ешь и наслаждайся.

В этот раз пес не спешил. Он ел медленно, часто оглядываясь на сидевшего за кухонным столом хозяина, который не спускал с него влюбленных глаз и на каждый поворот собачьей головы приговаривал:

- Ешь, ешь, я сыт...

Петр Петрович, давно отвыкший от мясной пищи, почувствовал, что его клонит ко сну. Он встал и едва добрался до любимого кресла. Разбудил его грозный рык Глупыша. Мужчина поднял голову и увидел, что на пороге его комнаты стоит Лопухина. Он положил руку на широкий лоб пса, уже стоявшего между креслом и входом:

- Тихо, Глупыш, эта женщина просто не может сделать нам ничего плохого – сил у нее на это не хватит.

- Как был дураком, так и остался,- проскрипела в ответ женщина.- На плите стоит куриный бульон – ты, что на работу устроился?

Он, молча, пожал плечами.

-Нечего дурачка из себя строить. Хорошие бухгалтеры сейчас всем нужны. Сходил бы на завод. Его выкупил твой бывший начальник. Люди говорят, что его бухгалтера дня два назад убили. Может, по старой памяти тебя возьмет?

- Кто, Астахов?

Она хмыкнула и презрительно поджала губы:

- На старости лет пора бы и нос из книг-то вынуть. Леонид Макарович Астахов, который когда-то обошел тебя, дурака, сейчас крутой предприниматель и богатый человек. Он и выкупил наш завод, перепрофилировал его, стал выпускать какие-то запасные части к автомобилям, мебельную фурнитуру, стальные двери – одним словом, все, что сейчас в ходу. Иди к нему, может быть, что-нибудь и даст тебе на подкормку к пенсии. Все будет, чем собаку кормить...

 

Через час Петр Петрович был в бывшей приемной директора завода. Теперь она была отделана красным деревом, а рядом со столом секретарши, молодой строго одетой женщины, сидели два коротко стриженных широкоплечих парня. Один из них, сверившись с какими-то бумажками, пролистал паспорт Петра Петровича и, вежливо извинившись, прохлопал его по груди, бокам и спине.

- Господи, - Астахов вскочил из-за стола и обнял старика,- как же это я про вас забыл? Кто лучше вас знает бухгалтерское дело? Где  вы работаете? Или  на даче отдыхаете?

Петру Петровичу было приятно осознавать, что его не забыли и он кому-то нужен. Ему даже стало неудобно, что, уйдя на пенсию, он ни разу не сюда не зашел и не поинтересовался делами предприятия, хотя и им никто не интересовался, но вот сейчас в глазах Астахова было столько радости и почтения, что старик готов был расплакаться от полноты чувств, переполнявших его. Он что-то забормотал и смущенно пожал плечами.

- Одним словом,- хозяин кабинета, приобняв гостя, повел его к окну, – как я понимаю, сейчас вы свободны?

Тот поднял глаза и увидел, что на невысоком овальном столике, почти задвинутом в угол, стоит несколько тарелок с холодной закуской, а между ними - разноцветные бутылки. Петр Петрович хотел отказаться от угощения, сославшись на сытость, но увидел, что большая серебряная пепельница полна куриных костей.

«Если незаметно собрать их,- вдруг решил он,- то Глупыша сегодня ждет праздничный обед».

- Ну,- Астахов бережно усадил своего бывшего подчиненного в кресло,- что будете пить?

- Я-а-а...

- Вы правы, для коньяка еще рано, для водки уже поздно,- пошутил Астахов,- поэтому просто выпьем по бокалу холодного шампанского. В честь вашего возвращения в родные пенаты.

Петр Петрович вообще пил очень редко, предпочитая любое застолье чтению, но сейчас ему вдруг захотелось почувствовать во рту колкие пузырьки газированного вина и вдохнуть его аромат. Он согласно кивнул головой, и хозяин наполнил два бокала искристым напитком. Шампанское было действительно прекрасным и светлой радостью, чуть задержавшейся на языке, стекло куда-то, как ему показалось, прямо в душу.

- Прошу, угощайтесь,- Астахов схватился крепкими пальцами за край куриной ножки, обернутый салфеткой, и вгрызся в него крепкими зубами,- я тут, последнее время, даже домой на обед не успеваю съездить. Дел выше головы, а тут еще несчастье свалилось – моего бухгалтера какие-то бандиты пристрелили. Слышали?

Петр Петрович судорожно глотнул кусочек хлеба с красной икрой и просипел:

- Да, краем уха.

- Вы ешьте, ешьте.

Хозяин снова наполнил бокалы вином.

- Вас ко мне привел сам бог. Я хочу попросить вас снова поработать со мной, только уже в должности моего главного бухгалтера. - Астахов аккуратно поставил на стол свой бокал и достал из кармана большой, плоский бумажник,- вот пятьсот долларов аванса. На пару дней этого вам хватит, а если работа вам понравится, тогда и поговорим серьезно. Как вы на это смотрите?

- Я, собственно,- Петр Петрович, от такого стремительного оборота дел, чуть не поперхнулся,- согласен.

Он смотрел на доллары, лежащие перед ним, и не мог поверить в происходящее.

Астахов поднялся:

- Мне нужно привести всю бухгалтерию в порядок. Ваш предшественник больше думал о своем кармане, чем о нормальной работе, поэтому я прошу вас разложить все по полочкам, чтобы я знал что, где и как. Всю необходимую документацию вам предоставят. Работать надо здесь, ничего из кабинета не выносить и,- он вдруг остро посмотрел гостю в глаза,- никому ничего не говорить.

Петр Петрович всплеснул руками.

- Это я так, к слову,- хозяин кабинета долил в бокалы шампанское,- ну, за ваше удачное возвращение.

Он медленно допил свой бокал и встал:

- Прошу меня простить, но мне надо срочно выехать по делам. Идемте, я отдам нужные распоряжения.

На пороге Петр Петрович оглянулся и с огорчением посмотрел на кости, оставшиеся в пепельнице.

- Что,- хозяин кабинета тут же остановился,- хотите еще выпить?

- Нет,- гость кашлянул и, опусти глаза тихо сказал,- у меня собака...

Астахов какое-то мгновение недоуменно смотрел на него, потом расхохотался:

- Вы про косточки? Какой породы у вас пес?

- Овчарка.

- Все будет нормально.

Они вышли в приемную и все, сидевшие в ней, тут же вскочили.

- Петр Петрович будет работать в кабинете главного бухгалтера,- проговорил Астахов. Его голос был строг, но приветлив,- Леночка, дайте ему все бумаги и сделайте так, чтобы он ни в чем не нуждался. Если вдруг Петр Петрович устанет и ваша прелестная фигура и цвет волос не устроят его, то прошу вас позаботиться и об этом...

Петр Петрович решил, что директор шутит, но по тому, как секретарша согласно склонила голову, понял – тут говорят всерьез и покраснел.

- Леонид Макарович, - у девушки был чистый и звонкий голос,- я все сделаю, как надо.

Уже на пороге Астахов оглянулся:

- Да, у Петра Петровича есть овчарка. Не забудьте про ее ужин.

Старик стоял в опустевшей приемной и не понимал того, что с ним произошло. Какой-то час назад он был нищим пенсионером, а сейчас в кармане его старого пиджака лежали пять сотен долларов, а перед ним стояла красивая молодая женщина. Она сверкнула громадными зелеными глазищами, и он почувствовал пьянящий  аромат незнакомых духов.

- Я провожу вас, Петр Петрович.

Она шла впереди, и ему показалось, что он снова молод и мир улыбается ему. Секретарша подвела его к двери в бывший кабинет Дмитрича. Он вздохнул и остановился:

- А тут,- мужчина вдруг почувствовал, что его рука задрожала, и кивнул головой в сторону противоположной двери, за которой проработал много лет,- я могу поработать?

Леночка улыбнулась и повела плечами:

- К сожалению, там сейчас расположился шеф нашей охраны, но если вам не понравится этот кабинет, я могу поискать что-то другое...

- Нет, нет,- он вздохнул,- когда-то я сидел там.

Она протянула руку и, чуть коснувшись его плеча, выдохнула:

- Прошу.

Кабинет Дмитрича почти не изменился. Только на окнах появилась полупрозрачная металлическая сетка и висели жалюзи.

- Документы сейчас вам принесут. Захотите чего-нибудь попить – в баре и холодильнике есть все. Если я вам буду нужна, то там, у правого подлокотника кресла, есть зеленая кнопка или поднимите трубку и наберите ноль три. Я сейчас позвоню, и для вашей овчарки все приготовят. Скажите куда и во сколько отвезти еду.

Ее глаза светились от ласкового участия и доброты. Это подбодрило его, и Петр Петрович, уверовав, что это не сон, немного успокоился.

- Глупыш не станет есть без меня, часика через три я сам отвезу ему косточки.

Она улыбнулась:

- Красивое имя, ласковое – сейчас все больше Джеки да Джоны, а вот Глупыша я и вовсе не встречала.

Пока она шла к двери, он смотрел на ее длинные, стройные бедра, затянутые в узкую юбку и ноги, облитые тонкой голубоватой паутиной  чулок.

- Ровно через три часа машина будет вас ждать.

Он  вернулся к столу и, медленно провел пальцами по его полированной крышке. Она была прохладна и чуть скользила. Петр Петрович горько усмехнулся, вспомнив, как страстно мечтал занять этот кабинет. Это было странно, но сейчас он не помнил, как начал свое восхождение. Он не вспоминал ни своего первого трудового дня, ни своего первого учителя. Он видел себя, стоящего перед директором и немного виновато улыбающегося Астахова, занявшего по чьему-то распоряжению место Дмитрича. Ему вдруг показалось, что его пенсия, его нищета напрямую связаны с тем днем, когда он, не успев и часа побыть главным бухгалтером, снова стал его заместителем. И вот сейчас, ему снова улыбнулось счастье. Что это вторая молодость или предсмертный вздох? Мужчина не успел отогнать от себя эти мысли, как стукнула дверь и через порог переступила женщина с кипой папок в руках:

- Извините, Леночка сказала?...

- Да, да, заносите,- в его голосе зазвучали полузабытые начальственные нотки,- я теперь тут работаю.

Она прошла к столу и сложила папки на его краю, потом     каким-то мимолетным взглядом облетела его лицо и спросила:

- Вы с компьютером знакомы, тут часть материала на дискетах?..

Он утвердительно кивнул:

- Если только он не заперт кодовым словом.

Она осторожно вздохнула и, обогнув его стол, прошла к компьютеру и включила его.

- Я сейчас все выведу, чтобы вам не искать, а дальше вы, уж, сами поработаете...

Он любил работать с цифрами и даже не заметил, как прошли три часа. Ему вдруг показалось, что где-то рядом лает и скребется его Глупыш. Мужчина поднял голову и тут же зазвонил телефон:

- Петр Петрович, машина для вас и ужин для Глупыша готовы. Вы сможете пройти к проходной или я провожу вас?

- Спасибо, Леночка, я сам доберусь.

Он встал, потянулся и с сожалением пошел к двери.

Пес встретил его радостным прыжком на грудь. Потом он отпрыгнул к сумке, из которой вкусно пахло, и снова кинулся облизывать лицо хозяина. Тот сделал строгое лицо и чуть-чуть прикрикнул на овчарку, но пес, чувствуя, что это лишь показная строгость, продолжал прыгать и метаться вокруг стола. Он немного успокоился, когда в его миску опустился большой кусок мяса с ребрами. Глупыш принялся жадно есть, а Петр Петрович сел и уставился на ужин, приготовленный для его собаки. В пакете стоял судок с густым супом, лежали килограмма два вареного мяса с костями и несколько собачьих консервов, постоянно рекламировавшихся по телевизору. Он вдруг почувствовал, что сам голоден и обвел взглядом свою кухню. На плите стояла кастрюля с сегодняшним куриным бульоном. Мужчина подошел к плите и, открыв крышку, отпил прямо из посудины несколько глотков. Потом он вдруг отбросил от себя кастрюлю и кинулся к двери. Уже за порогом он стукнул себя по лбу и проговорил вслух:

- Тьфу, ты господи, и чего я переполошился?! Я же сказал шоферу, чтобы он без меня не уезжал.

Почувствовав сильно сердцебиение, он приложил правую руку к груди и медленно вернулся в квартиру.

Пес уже расправился с мясом и, урча от удовольствия, грыз ребра.

- Ну,- Петр Петрович, сложив ужин Глупыша в холодильник,- надел ему ошейник,- пойдем, я тебя в туалет выведу, да снова поеду, поработаю. Знаешь, брат, это такое удовольствие работать...

Через тридцать минут он снова сидел в своем, как ему казалось, кабинете и увлеченно работал. Мужчина не чувствовал ни усталости, ни голода. Он не заметил даже того, что время приблизилось к полночи, и поднял голову только тогда, когда почувствовал, что рядом с ним кто-то есть.

Петр Петрович увидел в свете настольной лампы, падавшем на паркет, стройную женскую ногу, обутую в тонкую серебристую босоножку и только потом – колено, на котором она покоилась. И, прежде чем услышать голос Леночки, он успел удивиться тому, что ноги без чулок.

- Скоро двенадцать,- ее голос был так же ласков и добр,- вы, наверное, устали? Если хотите, то у нас есть прекрасная комната отдыха, оборудованная лучше, чем в любом номере люкс. Я могу проводить вас туда.

Полузабытый жар прокатился по его груди. За светлым кругом была видна теряющаяся в полумраке комнаты фигура секретарши, полулежащей в кресле. Глубокое сидение высоко подняло ее ноги и он, невольно прогладив взглядом по угадывавшимся округлым бедрам, почти задохнулся. Ему показалось, что мерцающие женские глаза сделали его безвольным и бессильным.

- Пойдемте, - в ее словах звучало что-то завораживающее.

Ему показалось, что свет лампы поднялся выше, высветив ослепительные круглые колени. Откуда-то из полумрака медленно выплыла длинная, тонкая кисть, увенчанная темными от лака ноготками, и легла тыльной стороной на колени. Он увидел припухлости подушечек ее пальцев и с трудом удержал себя от желания уткнуться в них губами.

- Ведь нельзя же работать без отдыха,- это был даже не шепот, а вздох.

Только теперь он понял, что это не лампа поднимается, а женщина все ниже опускается в кресле и ее серебристая босоножка вот-вот коснется его колена.

Сам не понимая, что делает, Петр Петрович встал и пошел к двери. Почти тот час рядом с ним застучали женские каблучки.

- Влево,- выдохнул пустой коридор, но он повернул в другую сторону - к выходу из здания. Каблучки стучали рядом.

- Юра отвезет вас домой,- ее голос был все так же ласков и добр,- скажете ему, во сколько и он утром заедет за вами.

Когда машина скрылась вдали, Петр Петрович почти бегом поднялся домой и вывел на улицу Глупыша. Он шел рядом с ним и то читал стихи, то пел, то, как ему казалось, плакал. Его душу переполняли радость и горе. Мужчина радовался тому, что работал и видел рядом с собой прекрасную молодую женщину. Он горевал от того, что это была уже не его жизнь, а сполохи будущего рассвета, который, может быть, ему никогда не удастся встретить.

Целую неделю Петр Петрович жил, почти не замечая окружающих. На одном полюсе его мира были бухгалтерские отчеты, накладные, реестры и ведомости, на другом – Глупыш и ночные прогулки с ним. Мужчина делился с овчаркой своими чувствами, спрашивал у нее совета, рассказывал о трудностях и неудачах. Он наткнулся на откровенное жульничество, подчистки и подлоги и чем глубже зарывался в бумаги, тем страшнее ему становилось. По его выводам руководство предприятия во главе с самим Астаховым не только обворовывало рабочих и обманывало налоговую службу, но и незаконно присвоило почти двести миллионов долларов государственного кредита.

Ему вдруг стало казаться, что убитый бухгалтер, работавший слишком непрофессионально и грубо, погиб от того, что прикоснулся к этим финансовым махинациям. Хотя, как нашел Петр Петрович, покойный и сам немало положил в свой карман. Он выкупил за символическую плату двухэтажную директорскую дачу, и за счет предприятия сделала в ней евроремонт. Таким же образом он получил почти новую «Волгу» и «Жигули» восьмой модели. Заводскую кассу бухгалтер считал собственным карманом, лишь изредка оставляя там обычные бумажки со своей росписью и проставленной суммой.

Больше всего благами предприятия со смешанным капиталом пользовались сам Астахов и его заместитель по коммерции. Петр Петрович нашел следы перевода крупной суммы на три счета в оффшорные банки Лихтенштейна. Его удивило даже не это, он знал происходящее в стране, а то, как бесстыдно это было сделано.

- Знаешь,- говорил он Глупышу,- они  совершенно ничего не боятся, словно в этой стране нет ни закона, ни силы, способной их остановить. Но и я, послушал эту Лопухину и вляпался в это дерьмо по уши. Сказать Астахову о том, что я нашел – стану носителем информации, а значит врагом. Не сказать – тогда зачем я вообще пришел туда? Что мне делать, скажи, что?!

Пес молчал или виновато облизывал взволнованное лицо хозяина.

- И эта женщина – Леночка... Я слабею при виде ее лица, глаз, улыбки, а она, она даже не похожа на гулящую девку. Нет в ней ни грубости, ни хамства, ни прилипчивости. Эх, Глупыш, как много я пропустил в жизни. Вот и сейчас, - мужчина замолчал и медленно пошел к дому.

У самого подъезда металась женщина. Петр Петрович подошел ближе и узнал свою жену. Она была не похоже растерянной и испуганной.

- Там,- вскрикнула она и  неожиданно ухватилась рукой за рукав Петра Петровича. Пес глухо заворчал и шагнул к ней, но она даже не обратила на него внимания,- кто-то выломал нашу дверь.

- Какую дверь,- отшатнулся Петр Петрович,- в квартиру?

- Нет, в наши комнаты,- Лопухина взмахнула руками,- это, мог сделать только этот твой друг, пьяница Витек...

Господи, - ему показалось, что во всегда жестких глазах женщины появились слезы,- сам дурак и с дураками водится...

- Но я уже месяца два его не видел? – удивился он.

- Вернулся-я,- в ее голосе было столько презрения и отвращения, словно это он, а не сосед выбил их дверь, – иди, придурок, посмотри, что там у тебя можно украсть, у меня, вроде, все на месте. Только из-за этого я и милицию не вызвала: думала, может, он по пьянке двери спутал?

Он поднялся в квартиру и увидел на белом полотке двери в их комнаты громадный отпечаток рубчатой подошвы. Тонкая дверная рама в самом центре была вырвана, а полусогнутый язычок замка висел в пустоте. Петр Петрович быстро прошел в свою комнату и сразу увидел, что на полке, где стояли собрания сочинений, не хватает нескольких книг. Он медленно и осторожно дотронулся пальцами до корешков стоящих рядом изданий и опустился в свое кресло.

- Стендаль, пропало три первых тома Стендаля. Как он мог?! Он же меня тут спасал?! Я же ему свои часы... Он же знает, что для меня книги?.. Что делать-то?!

- Не причитай, а лучше внимательнее посмотри,- резкий голос Лопухиной и ответное недовольное ворчание Глупыша – заставили мужчину поднять голову,- может он что-нибудь еще взял – деньги, вещи - я не знаю?..

Он встал, прошелся по комнате, огляделся и шагнул к столу.

- Я тут доллары,- мужчина выдвинул ящик стола, вынул пять зеленых ассигнаций и, перебрав, кивнул,- аванс от директора получил. Они вот лежат и никто их не тронул.

Лопухина громко глотнула комок слюны, неожиданно наполнивший ее рот.

- Сколько он тебе дал?

- Пятьсот,- Петр Петрович потеряно посмотрел на провал, где всего два часа назад стояли книги,- не понимаю, зачем ему Стендаль?!

- Ты просто дурак, или прикидываешься? Витек не знал про деньги. У тебя же тут даже мыши не живут. Вот он и решил, что если и можно что на водку поменять, так это книжки...

- И что же теперь?

Она махнула рукой:

- Из-за трех дрянных книжек ни один милиционер не пошевелится. Сейчас миллионами воруют, а тут такая мелочь. Спрячь куда подальше эти доллары или мне отдай, а я тебя кормить буду. Тут денег на год или больше хватит...

Он, не слыша ее, положил деньги на место и, накрыв их старым конвертом, задвинул ящик стола.

- С ним надо поговорить. Он, по сути, хороший человек. Может быть, ему нужна моя помощь?..

- Ну, ну, - она усмехнулась,- ты ему еще про доллары скажи, так он в следующий раз все тут перевернет. А лучше вот,- женщина оживилась,- попроси там, на работе, пусть завтра сделают нам стальную дверь. Тогда ее никто и никогда высадить не сможет, а?

Утром Петр Петрович пришел в приемную. Леночка улыбнулась ему и развела руками:

- Леонид Макарович приедет только после двух.

Он повернулся, чтобы выйти, но она снова обратилась к нему:

- Что-нибудь срочное, может быть, я смогу вам помочь?

Мужчина пожал плечами, потом, несмело улыбнувшись, проговорил:

- У меня входную дверь высадили. Знаете, эти наши картонные двери – им много не надо...

Она встала и встревожено посмотрела на него:

- Ограбили? Много вынесли?

- Да нет,- он опустил глаза,- только сам я не могу ее починить, а в домоуправлении плотника нет, и они посоветовали...

Петр Петрович не договорил, секретарша подняла руку:

- Сейчас мы все уладим. Леонид Макарович приказал мне исполнять любое ваше желание. А у нас тут есть целая строительная бригада. Они не только дверь, они и дом могут построить. Вам какую – стальную с клинкерными запорами и электронным замком?

Он удивился тому, что женщина разбирается в таких вещах, как замки и запоры и отрицательно качнул головой:

- Мне бы дверную раму починить, да дверь новую, покрепче, но не стальную. Знаете, это как-то неудобно – у всех нормальные двери, а я там сейф буду строить...

Леночка набрала нужный телефонный номер и нетерпящим отлагательств голосом приказала немедленно прислать по адресу Петра Петровича плотника, который бы установил новую дверь.

- У них есть дубовые,- спросила она, прижав на мгновенье микрофон,- пойдет?

Он кивнул и, ощущая знакомое волнение, вышел из приемной.

Через три часа Леночка, легко стукнув в дверь, вошла в его кабинет и протянула ему связку ключей:

- Там была ваша жена и один ключ они оставили ей, а остальные три вот. Наряд на выполненную работу они вам пришлют.

Петр Петрович привстал и, протянув руку, благоговейно приложился губами к нежной кисти секретарши.

Она рассмеялась. Он услышал в ее голосе соловьиные трели, и невиданная легкость разлилась по его телу.

- Как хорошо, что среди нас еще не перевелись джентльмены,- проговорила Леночка и вышла.

Мужчина, не в силах удержать себя в кресле, встал и несколько раз прошелся по кабинету. Ему хотелось бежать за этой женщиной и хотелось укрыться от нее в какой-то невиданной дали, чтобы больше никогда не видеть ее глаз и не слышать голоса. Он стыдился своего возраста и своей нищеты. Ему было горько и обидно от того, что все  в его жизни приходило слишком поздно. Приходило и проходило. Что это было – рок, бедная семья, воспитание?.. Он вдруг впервые подумал о том, что и его страсть к книгам – то же скрытое желание укрыться от жизни. У него не было отца, и мама много лет была для него всем. Потом, на какое-то время ее место заняла Валя и когда она умерла, он остался один. Совсем один в этом огромном и жестоком мире, который, почему-то, не понимал.

Петр Петрович подошел к окну и уперся лбом в стекло. Вот и сейчас - стоит ему протянуть руку, и Леночка станет его миром, а он снова чего-то боится и мучается от раздвоенности: хочется сбежать от этой женщины и хочется прижать ее к груди.

- Петр Петрович,- он вздрогнул он ее голоса и в страхе оглянулся. Ему показалось, что Леночка стоит рядом с ним и слышит все, о чем он думает,- Леонид Макарович ждет вас. Вы можете сейчас подойти к нему?

Испарина выступила на его лбу, и только тогда мужчина понял, что Леночкин голос доносится из громкоговорителя. Он, молча, тряхнул головой, словно отбросил все свои мысли и вышел из кабинета.

 

Астахов улыбнулся и, выйдя из-за стола, крепко пожал руку своего бухгалтера.

- Мы все еще не подписали с вами договор,- в его голосе звучали виноватые нотки,- скажите, сколько вы хотите в месяц и в какой валюте.

Петр Петрович нерешительно пожал плечами:

- Собственно, я как-то не привык выбирать, как вы решите, так и будет.

- Хорошо,- Астахов подвел его к столу и усадил в кресло,- эта проблема решается просто. Теперь скажите, вы разобрали наши бумаги?

- Да.

- И что?

Бухгалтер поднял глаза и встретился взглядом с директором. Легкая усмешка пробежала по узким губам Леонида Макаровича.

- Насколько я понимаю, вы увидели все и даже то, что прячется между строк?

- Да,- Петр Петрович опустил голову и, сам не зная почему, добавил,- и изъятия, и укрытые налоги, и офшорку.

- Даже так? - Астахов медленно прошелся по кабинету и так же медленно вернулся к столу,- это значит, что опытный проверяющий всегда сможет взять нас за кадык?

- Да. – Он не поднимал глаз,- там все сделано так грубо и небрежно, что не увидеть этого просто нельзя. Ваш бывший бухгалтер был не только некомпетентен в работе, но и совершенно не уважал людей.

-За что и поплатился,- в голосе Астахова прозвучало что-то такое, от чего Петр Петрович вздрогнул и поднял голову. Ему вдруг показалось, что хозяин кабинет сам убил своего подчиненного. Тот в упор смотрел на него. Взгляд директора был тяжел и угрожающе пронзителен,- надеюсь, что вы благоразумны и пойдете по более правильному пути.

Бухгалтер вздохнул и, чувствуя, что откуда-то изнутри груди выползает знакомая боль, опустил голову и прижался спиной к спинке кресла.

- Вот и прекрасно, что я не ошибся в вас. Тем более, что вы теперь ценный кадр, так сказать - носитель секретов нашей фирмы. Я всегда говорил, что умные люди нужны, хотя и очень опасны. Как вы считаете? – Астахов едва слышно рассмеялся и склонился к нему.

Петру Петровичу показалось, что он на мгновение потерял сознание, потому что неожиданно увидел Леонида Макаровича сидящим напротив него. Тот держал в руках бутылку коньяка и цедил янтарную жидкость в крохотные рюмки, стоявшие на столе.

- Ну,- он поднял свою рюмку,- выпьем за вашу новую жизнь, в которой уже не будет грошовой пенсии, нищеты и старой, нелюбимой жены. Я вам даю месяц для того, чтобы сделать новые бумаги, к которым не сможет никто подкопаться, а потом поедете с Леночкой на Багамы, отдохнете, покупаетесь. Она ведь вам нравится? Должен сказать, что вкус у вас отменный.

Петр Петрович, чувствуя, что боль в груди разрастается, поднял глаза и посмотрел в лицо Астахову.

Директор снова улыбнулся и, прикоснувшись к его рюмке, проговорил:

- Не станете же вы, как пионер, убеждать меня, что двойная бухгалтерия это плохо? Я знаю, что вы честный человек и рад этому, но сейчас другое время, время дикого накопления капитала. Через него прошли все хваленные западные демократии. Поймите, чтобы хорошо работать и приносить пользу своей стране и своему народу, я должен быть богатым. Да что я – мы должны быть богаты. Только сытый человек способен делать добро другим, а люмпен, побирающийся на помойках, может только ненавидеть и убивать. Или вы с этим не согласны?

Он встал и широким, но неслышным шагом промерил свой кабинет.

- Вы что думаете сейчас в этой стране остались несгибаемые коммунисты, готовые умереть от голода на куче золота?!  Да и не было их никогда, не было. Это были сказки, написанные и снятые купленными писателями и режиссерами.

Астахов снова вернулся к столу и склонился над Петром Петровичем:

- Выпейте коньяк, он расширит ваши сосуды, а то на вас лица нет.

Бухгалтер взял рюмку и сделал небольшой глоток. Жар, пахнущий розами, опалил его рот и тепло, разлившееся в груди, медленно вытеснило боль.

- И пожалуйся, не думайте, что я страшусь какой-то там налоговой полиции,- уголок рта Астахова приподнялся и оскалился крепкими, белыми зубами,- они покупаются, как и все на этой земле. Конкуренты, только они волнуют меня. Я уже выгрыз себе кусочек этого рынка, но на него, естественно, зарится еще куча всяких шакалов. Для этого мне и нужны чистые бумаги, чтобы не терять времени на всякую дрянь. Что вы молчите, согласны?

Петр Петрович с трудом поднялся:

- Мне надо домой, мне что-то нехорошо.

Астахов какое-то время, не мигая, смотрел в его глаза, потом согласно кивнул:

- Я же говорю, что вы бледны и нездорово выглядите.

Он подошел к двери:

- Леночка, пригласите Николая Федоровича – Петру Петровичу что-то не по себе.

- Не надо, я прошу вас...

Через пять минут Петр Петрович, провожаемый дюжим охранником и Леночкой, уже усаживался в машину.

- Позвольте,- секретарша участливо заглянула в его глаза,- я провожу вас до дома?

- Спасибо, Леночка, - он прикоснулся к ее руке,- я вам, при случае, своего Глупыша покажу.

В ее глазах сверкнули искорки интереса:

- Хорошо, – она махнула ему рукой.

Когда машина выезжала из ворот, ему показалось, что он видит Астахова, стоящего у окна своего кабинета.

За порогом квартиры пахло свежим лаком и чем-то неприятно кислым. Петр Петрович прошел на кухню и увидел, что за столом, склонив голову на руки, спит его сосед. От него несло давно неухоженным телом и каким-то гнильем. Петр Петрович, с трудом сдерживая тошноту, налил себе немного воды и выпил. После укола, который ему сделал в кабинете директора врач, мужчина чувствовал во всем теле незнакомую слабость. Он вывел из комнаты Глупыша и, медленно спустившись по лестнице, вышел с ним на улицу. Пес, понимая, что хозяину не хорошо, шел медленно и не рвался побегать, как делал это обычно. Они немного прошлись и вернулись домой.

Петр Петрович погладил рукой отлакированную поверхность новой двери и только собрался вставлять ключ, как она открылась и на пороге появилась Лопухина:

- Кем же он взял тебя на работу – и долларами платит, и дубовую дверь мгновенно поставил, а, что он там тебе еще обещает?

Петр Петрович вздохнул и протиснулся мимо жены. Только на пороге своей комнаты он оглянулся и спросил:

- Тебе–то это зачем знать?

Она громко хмыкнула и дурашливо развела руками:

- Мы с вами – одна семья и вы обязаны заботиться о своей жене или вы об этом забыли, уважаемый заместитель главного бухгалтера на пенсии?

Глупыш поднял верхнюю губу и, не издав ни звука, обнажил клыки.

- Не зря говорят, что собака и хозяин – оба на одно лицо. Этот молчит, а она зубы скалит. Ничего, ничего, у нас теперь правовое государство и закон на вас обоих найдется...

Петр Петрович задернул занавеску, отделяющую его комнату от комнаты Лопухиной и, с трудом сняв туфли, прилег на койку. Пес лизнул его в губы и положил голову на грудь. Старик погладил собаку:

- Не волнуйся, мы с тобой еще поживем,- в его голосе было столько боли, что овчарка чуть слышно взвыла и положила на него передние лапы,- ты у меня единственный родной человечек и я никогда тебя не оставлю, не бойся, Глупыш.

Его разбудила какой-то резкий звук. Старик поднял голову и увидел, что в его кресле сидит Лопухина. Она походила крошечного, перепуганного зверька.

- Что случилось? – спросил он и снова услышал резкий удар.

- Витек, это, взбесился. Я вышла на кухню чай поставить, а он как кинется на меня: «Дай,- говорит,- денег, старая сука! Душа горит, а вы там кучу книг собрали и собаку еще кормите». Я только и успела, что в дом заскочить, да дверь за собой замкнуть. Вот он в нее и бьется. Слава тебе, господи, что дверь-то новая, дубовая.

Петр Петрович встал и, сопровождаемый псом, подошел к двери в их комнаты.

- Витек, это я, Петр Петрович, чего ты хочешь?

- Порешить вас, паскуд,- из-за двери донесся нечеловеческий рев,- жируете на нашей крови. Я его, гада, своими руками выкармливал, а он теперь на черной «волге» ездит, да книжки собирает, сука! Людям жрать нечего, а он, гад, книжки складирует. Открой дверь, гад, хуже будет!

Что-то с силой ударилось в дверное полотно, но оно даже не дрогнуло.

- Господи, что будет, что будет?! – запричитал рядом с ним незнакомый голос.

Старик от удивления оглянулся и увидел, что всегда горящие злобой глаза Лопухиной залиты слезами. Она вдруг стала ниже ростом, и ее лицо покрылось множеством морщин.

Пес опустил голову к самому полу и грозно зарычал.

- Собакой пугаешь, буржуй, проклятый,- по всему было, что сосед захлебывается от ярости,- да я ее топором, суку, зарублю!

За дверь стремительно прогрохотали шаги, где-то упала что-то металлическое и, почти тот час раздался рубящий удар. Петр Петрович услышал, как сталь врезалась в дерево, и понял, что в этот раз и новая дверь не устоит.

- Прекрати, сейчас же! – он потянулся к ключу, торчавшему в замочной скважине.

- Нет,- Лопухина, визжа, повисла на нем,- не открывай! Он зарубит тебя и меня!

Она кинулась к окну, распахнула сразу обе створки и, высунувшись с третьего этажа, закричала:

- Помогите, убивают!

Двор был пуст. Петр Петрович увидел бледный диск луны и повернулся к двери, уже трещавшей под резкими ударами топора. Старик оглядел комнату, выругался и, обойдя с другой стороны тяжелый комод, стоявший в ближайшем углу, попытался придвинуть его к двери. От напряжения в глазах резко потемнело. Он попытался выпрямиться и осел на пол.

- Петя! Петя, не умирай! – он решил, что это кричит его мать. Потом ему показалось, что он видит рядом с собой Перышкину. Резкий запах нашатырного спирта очистил его зрение, и он увидел рядом с собой маленькую старушку.

- Лопухина, ты?

- Я, я, Петенька, слышишь, не умирай, я прошу тебя.

Сверкающее лезвие топора, прорубив дверь, на мгновенье придало ему сил, и старик попытался подняться.

- Нет,- ее руки, неожиданно ставшие сильными и ласковыми, не дали ему пошевелиться,- повиниться перед тобой хочу, прости меня, Христа ради! Не любила я тебя никогда, а сюда пришла назло этим бабам из нашей бухгалтерии. Они там говорили, что ты на них и не смотришь, что даже шалава эта - Ольга, главбуховая секретарша, над тобой без трусиков по лестнице лазила, а ты на нее – ноль внимания. А я кто - кассирша необразованная и когда ты заболел, Дмитрич эту Ольгу сюда послал, а я ее уговорила поменяться и сама в твою койку залезла. Ты, уж прости меня, перед смертью-то, прости дуру!

Из двери вылетел большой кусок доски, и в проломе показалось горящее от ярости, черное, исхудавшее лицо соседа. Его глаза полыхали безумьем, а губы что-то шептали.

- Петенька,- голос жены поднялся до крика,- завидовала я Ольге этой и тебе, слышишь, прости меня, Петенька! Завидовала ее красоте и молодости!

Он воспринимал слова Лопухиной как-то отстраненно, прислушиваясь к страшной боли, разламывающей всю левую сторону тела и жаром отдававшуюся в животе.

Дверь затрещала, и он увидел Глупыша, стоявшего прямо напротив входа. Тело пса походило на тугую струну, начинавшуюся с вытянутой морды и кончавшуюся замершим горизонтально и, казалось, окаменевшим хвостом. Новая волна боли высветила комнату и Петр Петрович, как в сполохе света, увидел распахнувшуюся дверь, сверкающий топор и летящего к Витьку пса. Визг Лопухиной, грохот упавшего топора и глухой рев то ли пса, то ли человека – слились для Петра Петровича в один звук. Он увидел сидящего у стены соседа и распахнутую пасть Глупыша, сомкнувшуюся на его горле, и удивился тому, что нет крови. Глаза Витька неожиданно приняли осмысленное выражение. В них мелькнуло удивление и испуг. Сосед медленно сполз по стене, и пес отошел к хозяину.

Петр Петрович улыбнулся Глупышу, поднял руку, чтобы погладить его и увидел себя маленьким. Он сидел на чем-то жестком, но сказать, что это было стулом или полом он не мог. Вдруг что-то стукнуло за его спиной. Он оглянулся и увидел высокую, красивую женщину. На ее бледном и незнакомо узком лице резко выделялись алые губы и черные глаза. Они были не просто черными. В их таинственной сверкающей глубине жили невиданные и чуть-чуть страшноватые существа. Оттуда, из бездны к нему потянулись прозрачные щупальца. Он мог бы даже сказать, какую сладостную муку перетерпел в тот момент, когда они коснулись его существа, и по его телу побежала жгучая дрожь, морозной рысцой скатившаяся в гулкую пустоту груди.

 Петр Петрович увидел перед глазами Валину улыбку, Ольгино недоумение и Леночкины искорки. Женщина протянула к нему руки и сказала материнским голосом:

- Глупыш, маленький мой глупыш, вот и кончились твои университеты.

 

Он улыбнулся ей и не услышал горького собачьего воя, оплакивавшего умершего хозяина.

Дополнительная информация