Владимир  Порудоминский

 

 

Розовое и зеленое

 

Давняя история

 

          1.

 

Мы заметили их еще издали.

Они шли нам навстречу.

Народа на улице было мало. Жаркий летний день, суббота.

На них были атласные рубахи, яркие, будто светящиеся.

На одном - розовая, на другом - зеленая.

Но цвет был не природный, а тот, что называют "химическим".

"Как конфеты подушечки", - сказала Надя.

Были тогда такие конфеты - четырехугольные, пузатенькие, начиненные вареньем, обработанные глянцевым пищевым красителем.

 

          2.

 

Отец Нади был чукча.

Впрочем, может быть, и не чукча, а представитель какой-либо другой народности Советского Севера.

Но Лида, мать Нади, говорила, что - чукча.

Лида работала машинисткой в специализированном издательстве, выпускавшем словари и энциклопедии. Работа была скучная, но по вечерам и выходным, для заработка, приходилось на дому, частным образом, перепечатывать рукописи и диссертации. Иногда, совсем поздно ночью, возвращаясь домой, я слышал в подъезде негромкий стрекот машинки. Лидина двухкомнатная квартира находилась этажом выше моей, но на противоположной стороне лестницы.

Десять лет назад Лида взяла к отпуску еще месяц за свой счет и, по знакомству, устроилась в какую-то геологическую партию, отправлявшуюся на Север страны - очень уж невтерпеж сделалось однообразное течение жизни. Через два месяца она вернулась из экспедиции и спустя положенный срок родила Надю. Ей в ту пору исполнилось тридцать восемь лет. Одни знакомые понимали и одобряли ее решение, другие осуждали за опрометчивость.

 

          3.

 

От северных предков Надя унаследовала раскосые глаза, смуглую кожу  и непостижимую для нас, жителей иных регионов, способность совершенно по-особенному общаться с животными.

Встречные собаки, даже весьма грозные на вид, едва завидя Надю, выражали полную готовность ей подчиняться. Бесхозные псы, как завороженные, сворачивали с избранного пути и следовали за ней. Я не помню, чтобы она разговаривала с ними, разве что роняла что-то, коротко и жестко, - всё дело было во взгляде, медлительно-спокойном, пристальном взгляде раскосых черных глаз.

Надя часто приводила бродячих собак домой и после пристраивала куда-то; некоторые заживались у нее, но ни одна не задерживалась навсегда. Лида рассказывала, что, оставшись с собакой наедине, Надя никогда не играет с ней, а уж приласкать, - такое и подумать невозможно: просто сидит и молчит и смотрит на нее, не отрываясь, и собака сидит напротив и так же неподвижно смотрит на Надю.

"И чего они там думают!.." - с чувством говорила Лида, сокрушаясь и восторгаясь одновременно.

 

          4.

 

Летом, чтобы дать Лиде передышку, я время от времени брал Надю к нам на дачу.

Мы долгие годы снимали дачу в поселке Жаворонки по Белорусской железной дороге.

На даче Надя первым делом бежала к нашему соседу, отставному полковнику, у которого на застекленной террасе жила в клетке прирученная белка.

Клетка была просторная, с разными приспособлениями для удобной беличьей жизни и большим зарешеченным колесом.

Белка, когда не спала и не занималась своими бытовыми делами, забиралась в круглый отсек и, перебирая лапками, крутила колесо с такой скоростью, что его спицы казались серебристым диском.

Надя подходила к клетке, принималась смотреть на белку. Движение когтистых лапок тотчас резко замедлялось, минута - и вовсе прекращалось, белка, казалось, повисала в воздухе. Она висела неподвижно, взгляд ее острых агатовых глазок был устремлен прямо в глаза Наде. Полковник в синих тренировочных брюках с белыми лампасами появлялся на террасе, пыхал вечной папироской, ворчал одобряюще "Сильна1..", то ли про Надю, то ли про белку. Надя хмыкала усмешкой, отступала от клетки. Белка, освобожденная от чар, с умноженной резвостью, будто наверстывая упущенное, бросалась снова перебирать лапками, - сверкающие спицы колеса сливались в сплошной круг.

А вот  рыжему хозяйскому коту по кличке Мерин, раскормленному и избалованному, Надя определенно была не по душе. Привыкший быть полновластным господином на вверенной ему, как он полагал, территории, кот при виде Нади испуганно тушевался, сердито мяукал и неуклюжей трусцой удирал в какой-нибудь укромный уголок. Надя с презрением глядела ему вслед...

 

          5.

 

В тот день, о котором идет речь, у нас с Надей было уговорено: сначала - в Зоопарк, потом, прежде чем ехать на вокзал, в кафе-мороженое. Помещалось кафе-мороженое почти напротив Зоопарка, в цокольном этаже высотного здания.

Зато мы так же дружно решили не покупать мороженое в электричке.

Продавщицы мороженого ходили с ящиком по вагонам, предлагали Молочное и Пломбир. Белые бруски мороженого были завернуты в бумагу. Пломбир был иногда укреплен подложенными сверху и снизу дощечками вафель. В жаркой духоте вагона мороженое быстро таяло, текло по ладоням, по пальцам. Требовалось наработанное опытом умение, чтобы угадывать самый подтаявший, готовый поплыть кусочек и быстро отхватывать его зубами.

Сколько раз уговаривал себя отказаться от ледяного вагонного лакомства! А поди, откажись, когда продавщица призывно выкрикивает свое Пломбир-Молочное, а в вагоне жарко и душно, когда вспоминаешь, как зубы сладко томятся, отгрызая еще неподатливый первый кусок, когда вдруг охватывает незванное беспокойство, что еще мгновение - и всё раскупят, а пассажирка напротив уже соблазнительно похрустывает вафелькой.

 

          6.

 

"Не подскажете, как на Таганку проехать?.."

Тот, что в зеленой рубахе, был сильно старше розового. Обильная седина в коротко подстриженных волосах, на лице резкие морщины, сутуловатая узкая спина немолодого человека.

Я подумал было, что они пройдут мимо, и мне хотелось поскорее разминуться с ними: от них исходило излучение чего-то недоброго. Чем ближе они подходили, тем сильнее томило это беспокойное ощущение, почти физическое.

Они уже поравнялись с нами, когда Зеленый остановил нас движением руки:

"Не подскажете, как на Таганку?.."

"К тюрьме, понял?.." - хрипло прибавил Розовый. В его прозрачных глазах дрожало бешенство.

"К тюрьме - не знаю... - Я старался управиться с голосом, но его против моей воли перехватывало страхом. - К тюрьме - не знаю, а на Таганку - троллейбус Б".

"К тюрьме не знаешь?.. - Розовый вдруг сорвался в крик. - А я знаю, понял?.."

Он был невысокого роста, но очень широк в плечах, бугрившихся под глянцевым атласом рубахи.

Зеленый покосился на него с усмешливым интересом.

"Не знает!.." - Розовый сделал движение плечами, будто расталкивал обступивший его воздух, и оказался как-то нестерпимо близко ко мне. От него пахло водкой, выпитой натощак, не закусывая. Я чувствовал переполнявшую его ярость, страх оковал меня.

Но тут Надя выпростала руку из моей ладони и протиснулась между мной и  Розовым.

 "Уходи! - сказала она строго и, мне показалось, совершенно спокойно. - Уходи!"

Так она, наверно, приказывала увязавшейся за ней собаке, желая от нее отделаться. Это было выигранное мгновенье, решившее исход дела. Розовый точно отпрянул внутренне, вдруг встретив повелевающий взгляд раскосых глаз.

"Пусть уходит! - Надя повернулась к Зеленому. - Скажи ему: пусть уходит!"

"Ладно, не гоношись! - Зеленый легонько тронул плечо Розового - День долгий..."

 

          7.

 

В Зоопарк уже не хотелось.

Но Надя снова протиснула свою узенькую руку в мою ладонь и, будто ничего не случилось, принялась рассказывать, как весной ходила в Зоопарк с классом. Экскурсия была на тему "Животные нашего леса", целый час топтались возле волка и лисы, животные были линялые и скучные, и говорила учительница всё давно известное и неинтересное. Еще, правда, показали барсука, но он спал в домике. К слону не повели, к львам и тиграм тоже, потому что не по теме. Самое обидное, что на пони не разрешили прокатиться, а у Нади были припасены двадцать копеек на билет.

Мы были почти у цели, Надя - будто вспомнила - сказала вдруг: "Здорово, что ты его не испугался. Он увидел, что ты не боишься, и отстал"...

 

 

 

 

          8.

 

Мы гуляли на славу. И у слона побывали, и у льва, и у тигра, и на пони Надя каталась, да не один круг - целых три. Всё это до тех пор, пока не набрели на серый бетонный водоем, в котором обитал морж.

Темно-серый, с мощным красивым телом, будто отлитым из какого-то плотного, упругого материала, морж быстрым сильным движением пересекал тесное для него водное пространство. Он был создан для океана. Иногда морж подплывал к бортику и едва не до середины тела высовывался над поверхностью воды. Его круглые печальные глаза удивленно смотрели на возвышавшийся вокруг водоема мир. У него было стариковское лицо с широким морщинистым лбом и большими белыми усами. Появился служитель с ведром, морж встретил его приветливо и, к радости немногочисленных зрителей, похлопал себя ластами по животу.  Служитель стал доставать из ведра рыбу и, одну рыбину за другой, бросать моржу.

Надя сказала:

 "Давай больше никуда не пойдем. Это мой зверь. Ты заметил: он мне улыбается?".

Я вспомнил, как однажды Надя увидела у меня меховые домашние туфли из оленьей шкуры, лопарки (мне прислала их приятельница, директор школы-интерната где-то в ненецком крае). Надя целый вечер не выпускала лопарки из рук - прижимала к груди, гладила, нянчила, как куклу. Наконец не выдержала: "Ты подари мне это". "Они же тебе велики". "А я не надевать, я буду в них играть"...

Но при том Надя, казалось, никогда не чувствовала своей особости среди окружавших ее детей.

 

          9.

 

          Неприятное происшествие зарастало в памяти новыми впечатлениями дня. Теперь, несколько часов спустя, оно представлялось мне уже не столь опасным, каким увиделось в первый момент, - так, пьяная выходка, с которыми нам, россиянам, то и дело приходится иметь дело. Мне как-то уже и стыдно было перед самим собой и, особенно, перед Надей за свой очевидный страх, но услужливое воображение вдруг снова являло передо мной неудержимую дрожь ярости в прозрачных глазах Розового, острый запах водки, пропитавший его дыхание, и в то же мгновение испарина покрывала мой лоб.

Надя перемешивала в вазочке разноцветные шарики пломбира - изобретала мороженое для моржа. Я сказал, что всего охотнее морж поел бы мороженой рыбы. Незадолго перед тем я побывал на севере Тюменской области (тогда только начиналась вся эта сибирская нефтяная эпопея), меня там как желанного гостя угощали строганиной, а я не умел скрыть от радушных хозяев, что горячая стерляжья уха мне больше по вкусу, чем пахнущие речной водой промерзшие ломтики.

"Я бы тоже хотела попробовать, - Надя зачерпнула из вазочки полную ложку разноцветной подтаявшей массы. - Как ты думаешь, мне бы понравилось?" -

"Кто ж его знает. На вкус и на цвет товарищей нет. Но моржу бы непременно понравилось".

         

          10.

 

Железнодорожное расписание предложило нам на выбор сразу два поезда.

С пятого пути (несколькими минутами раньше) отправлялся более дальний по конечному пункту назначения; этот был быстрее - многие станции; он проходил, не останавливаясь. Другой, ближний, - с шестого пути - тащился со всеми остановками.

Решение, казалось, было предопределено.

"На пятый?" - Я не столько спрашивал, сколько, подхваченный общей вокзальной спешкой, обозначал, куда идти.

Надя вдруг остановилась:

"Разве мы торопимся?"

Это было так неожиданно, что я опешил: и в самом деле...

Мы стояли посреди широкой лестницы, справа и слева нас обтекала, подталкивая и поругивая, нетерпеливая толпа.

"Мы ведь не торопимся, правда?" - снова спросила Надя.

"Потом будешь на каждой остановке канючить: скоро ли доедем", - только и нашелся я сказать.

"Не буду, - возразила Надя. - Я буду названия станций наоборот читать. Например, авксом".

Мы двинулись дальше, мне казалось, что она нарочито замедляет шаг.

"Подумаешь, авксом! Ты наши Жаворонки попробуй".

"Икнороваж", - сообразила Надя быстрее, чем я ожидал.

На шестой, самый далекий путь надо было идти тоннелем, проложенным под другими путями.

"Мне не нравится торопиться", - сказала Надя, всё время слегка притормаживая, тогда как люди справа и слева, точно волна норовили подхватить нас и увлечь за собой.

"Да уж, в твоих тундрах, и правда, торопиться некуда" - подумал я.

 

          11.

 

Мы стояли на платформе шестого пути. Напротив, отделенная двумя рядами рельсов, тянулась платформа пятого. Она быстро заполнялась народом.

То, что делалось вокруг нас, казалось незначимым, как-то не замечалось, не схватывалось памятью, а происходившее на противоположной стороне, на платформе пятого,  виделось выпукло, как на сцене.

Прямо перед нами остановилась пышная блондинка в ярком цветастом платье, похожая на большой букет. Она держала на поводке собаку, ирландского сеттера замечательно огнистой масти, - пес был молод и невоспитан. Он ни минуты не оставался в покое, присаживался и снова вскакивал, что есть силы, тянул хозяйку то туда, то сюда, и с такой порывистой силой, что она с трудом удерживалась на ногах, весьма некстати обутых в модные туфли на шпильках. Один раз она, горячась, даже неловко щелкнула пса концом поводка по морде; пес, похоже решив, что с ним играют, успел ухватить поводок зубами и так завертел головой, выдирая его из рук хозяйки, что почудилось, сейчас и в самом деле  вырвется, метнется в сторону и, как оторвавшийся от костра язык пламени, растает в воздухе. "Дура", - отметила Надя, холодно наблюдавшая эту сцену. Я хотел было одернуть ее, но промолчал.

Когда однажды в жизни я вознамерился завести собаку, знаток, с которым я советовался, предупредил меня: "Только ирландского сеттера не берите, не поддавайтесь обаянию. Любить сильно будете, но намучаетесь, - пылкое животное". Я завел тогда другую собаку, но тоже почему-то охотничью, хотя ни разу в жизни не был на охоте, и любил ее, и намучился, но это уже другая история.

В нескольких шагах от дамы с собакой ("с собачкой", - никак не скажешь) появился средних лет мужчина в белой нейлоновой рубахе и, несмотря на жаркий и нерабочий летний день, с галстуком. Эта рубаха, галстук, кожаная папка для бумаг, которую мужчина держал в руке, ладная осанка крупного, начавшего полнеть тела - всё как-то само собой побуждало предполагать служебное преуспеяние, - впрочем, что я знаю о человеке, так и оставшемся навсегда отделенным от меня двумя рядами стальных рельсов.

Рыжий сеттер почему-то сразу же выказал пристальный, того более - даже нервный  интерес к представительному соседу: до отказа натянув поводок, бросился к нему, возбужденно повизгивал, старался заглянуть в лицо, - он неоспоримо ждал, требовал понимания и ласки. Можно было подумать, что в папке у мужчины, к которому он так рвался, спрятаны были не бумаги, а пахучий ломоть колбасы, так называемой "Отдельной", очень расхожей тогда в человеческом и собачьем рационе.

Мужчина заметно не обнаруживал ответного доброжелательства. Предъявляя характер, он с безразличным лицом выстоял на месте минуту-другую, после чего отступил несколько в сторону, однако не слишком далеко: пассажиры на перронах скапливаются обычно в тех местах, где по проверенному уже годами опыту предполагают двери подошедшего поезда. Пес тотчас резко потянулся за предметом своей внезапно вспыхнувшей любви; хозяйка сеттера, не удержавшись на своих неуверенных шпильках, шагнула следом; представительный мужчина сердито сказал ей что-то (впрочем, чтобы предположить текст, не требуется изысканного воображения), достал из кармана платок и принялся старательно оттирать незримое пятнышко на светлых брюках. Сразу же возникли доброхотные участники дискуссии, уже достаточно шумные: одни ругали собаку, другие - хозяйку, третьи - всех собак и их хозяев. "Дураки", - сказала Надя с холодным безразличием на лице и во взгляде. Я и на этот раз промолчал.

Скоро мизансцена переменилась. Пассажиры всё гуще скапливались в местах предполагаемой посадки. Женщина с собакой, похожая на букет, одиноко стояла в сторонке: пес то и дело принимался жалобно и даже как-то еще неумело лаять. Мужчина в нейлоновой рубахе также разместился несколько поодаль от толпы. Хотя до поезда оставалось совсем мало времени, он приоткрыл свою кожаную папку, заглядывал в нее, а потом, оторвав взгляд от упрятанных в ней бумаг, смотрел вверх, на небо, будто заучивал что-то наизусть...

 

          12.

 

И тут мы снова увидели их.

Они возникли как-то неожиданно и двигались по платформе пятого пути, но - странно - не со стороны вокзала, а с дальнего конца перрона.

Их светящиеся рубахи, розовая и зеленая, будто рассекали толпу.

Я не столько даже вспомнил, больше снова почувствовал острое пьяное дыхание Розового, снова увидел перед собой его безумные прозрачные глаза, - и страх снова сжал мое сердце. Но нас разделяли два ряда стальных рельсов. 

За ними лежал как бы другой материк.

Надя снизу вверх внимательно на меня посмотрела. Я провел ладонью по ее голове. У нее были черные жесткие волосы.

"Ты плакал, когда умер твой пес?" - спросила Надя.

"Нет. Но меня до сих пор мучает совесть, что я был ему неумелым другом".

Розовый, возможно, выпил еще водки: он сильно раскачивался в плечах, но шел ровно и уверенно. Зеленый, отстававший на полшага, сутуловатый, со своей сединой, смотрелся рядом неторопливым и степенным.

Предвестие опасности сопровождало их, как сжимаемый движением снаряда воздух.

Перед ними как бы сама собой образовывалась пустота.

Они были уже напротив нас.

Рыжий сеттер перестал повизгивать, испуганно путался в ногах хозяйки.

Только преуспевающий человек в белой нейлоновой рубахе, ничего не замечая вокруг, заглядывал в свою кожаную папку, взглядом выхватывал из нее что-то и, то ли заучивая, то ли уясняя, поднимал глаза к небу.

Всё произошло так быстро, что почти незаметно.

Проходя мимо, Розовый вдруг высвободил руку из кармана и - мне показалось - быстро прикоснулся к спине человека в нейлоне.

Он не остановился и не прибавил хода,  и не сворачивал никуда: все от него шарахались, а он, сильно раскачиваясь в плечах, вышагивал мерно, будто и не приключилось этой неприметной промашки на его пути.

По тому, как мгновенно опрокинулся навзничь человек в нейлоне, по тому, как плашмя легла его спина на асфальт перрона, как сильно и безжизненно ударился об асфальт затылок, всё стало ясно. Я почувствовал, как непредставимо сильно Надины пальцы сжали мою руку, как впились в мою ладонь ее ноготки. "Надя, он его убил", - сказал я, не в силах сдержать ужаса, хотя говорить этого не следовало. И тотчас на противоположной платформе пятого пути послышалось истошное: "Убил!.. Убил!.." - один голос, другой, много голосов. И рыжий пес, испытывая, наверно, тот же ужас, что и я, выл безутешно.

А Розовый шагал себе и шагал в сторону вокзала, широкие плечи его, обтянутые ярким атласом, раскачивались, как маятник, все перед ним расступались, освобождая ему дорогу. Это длилось, может быть, несколько секунд, но показалось вечностью. Вдруг раздалась трель свистка: расталкивая толпу, в пустое пространство перед Розовым выбежала полная женщина в форменной тужурке и фуражке с красным верхом, она, не раздумывая, схватила Розового за руку, он не сопротивлялся, как-то сразу обмяк, точно ее прикосновение разом вытянуло из него переполнявшую его энергию; плечи его сузились, опустились, он шел за ней, как провинившийся школьник, которого учительница ведет к директору, а навстречу от вокзала уже бежал милиционер и следом два санитара с носилками. И тут я спохватился, что Зеленого нигде вокруг не видно.

Подали составы. Сперва с левой стороны на пятый путь, потом, почти тотчас, справа на наш шестой. Они, как задвинувшийся театральный занавес, укрыли происходившее на противоположной платформе.

         

          13.

 

.."Аквоничмен" - прочитала Надя справа налево название станции.

При посадке нам посчастливилось быстро протолкнуться в вагон и занять места у окна - друг против друга.

Боже мой, Немчиновка, а я, кажется, и не заметил, как поезд тронулся, как проехали уже три или четыре остановки.

Минувшие события дня, будто в расколдованном сонном царстве, выстраивались последовательно в моей памяти, наполнялись смыслом, обретали связь и значение.

"Надя... " - Я снова погладил жесткие волосы девочки.

"Наденька... " У меня дрожали руки.

Двери вагона заполнила продавщица мороженого со своим ящиком, прямо с порога крикнула голосисто -  да не привычное Пломбир-Молочное, а: Эскимо!

Притихший поначалу вагон заметно оживился.

"Эскимо! Эскимо на палочке! - бойко пробиралась мороженщица между стоящими пассажирами, шустро подхватывала протянутые двугривенные и бумажки, отсчитывала сдачу, туда-сюда распределяла свой ходкий товар.

 - Бери, пока не кончилось! Сегодня больше не будет!.."

"Берем?" - спросил я, увлеченный общим азартом.

Надя посмотрела на меня внимательными раскосыми глазами и - усмехнулась.

Я добыл из кармана пригоршню мелочи.

 

"А как ты думаешь, моржу эскимо бы понравилось?" - спросила Надя, выуживая тонкими смуглыми пальцами с моей ладони нужные монетки.

Дополнительная информация