Кира Сапгир

Косынка из Чкаловcка

 

Мусорный бесхозный август — воскресное время года. Город пуст — все поуезжали. Жены от мужей. Мужья от жен — и вольноотпущенники сидят по кафе, выслеживая столь же «одичавшую» дичь...

В августовском пыльном безвремении хорошо бродить по кварталу Марэ. Там, на Языческой улице, на задворках музея Карнавале что на улице Севинье  у меня «свое» место. Тенистый круглый сквер, названный в честь  Жоржа Каина - основателя и первого хранителя музея Карнавале.

Сквер Каина возникает как-то сам собой. Просто на повороте с улицы Вольных Горожан к Языческой поверх кованой решетки внезапно взмыла зеленая кипень. Этот сквер — лапидарий. Сюда свезли древние камни, осколки и обломки, чудом уцелевшие после войн, революций и османовских перестроек.

Лапидарий прилепился к павильону Лепелетье - маркиза-якобинца, проголосовавшего за казнь Марии-Антуанетты. Этот павильон археологический филиал музея Карнавале, где хранятся долбленые из цельных дубов пироги, на которых паризии пересекали здешние болота.

В сквер-лапидарий попадаешь, пройдя по Языческой мимо храма, посвященного Верховному существу - монтаньярского культа, который внедрял Робеспьер.

«Французский народ признаёт Верховное Существо и бессмертие души» - написано на фронтоне капища на Языческой. Эту декларацию принял 7 мая 1794 г. монтаньярский Национальный конвент. «Достойное поклонение Верховному Существу есть исполнение человеческих обязанностей. Во главе этих обязанностей он ставит ненависть к неверию и тирании, наказание изменников и тиранов, помощь несчастным, уважение к слабым, защиту угнетенных, оказывание ближнему всевозможного добра и избежание всякого зла» - говорилось там.

Культ Разума требовал человеческих жертвоприношений — и 10 термидора 1794 года в жертву Верховному Существу был принесен сам главный адепт!

Ныне языческий культ забыт. Храм на Языческой остается.

 

***

 

 ...Хорошо здесь! В кудрявой мураве среди бело-желтых крокусов играют в прятки каменные фавны. Греются на солнце кариатиды. На темно-серых античных капителях - покрытый черно-серебристой патиной акант, оскаленные маски горгон. В колючем кустарнике дремлют стелы с драгоценными орнаментами и бесценным прошлым.

В центре мощные смоковницы водят хоровод вокруг каменной чаши, поросшей по ободу нежной травкой. В центре чаши среди роз цвета зари стремительно рвется вперед и вверх бронзовая «Аврора» - творение скульптора Лорана Магайе, некогда украшавшая собой Версальский парк.

В сквере Каина своя фауна. Англичанин в черном фраке круглый год, сидя на газоне, дует с горла ледяное шампанское. Молодой хилый хасид в пейсах и филактериях листает порножурнал, раскачиваясь, как на молитве. Рыжий швед (из соседнего Культурного шведского центра) занимается йогой. Кто-то чиркает в блокнотике. Кто-то щелкает клавишами компа. 

Сюда я обычно прихожу читать, прихватив наугад книгу. Намазав лицо и шею сладко-вонючим таитянским маслом, повязав косынку на голову (чтобы не напекло), устраиваюсь с ногами на скамейке близ кирпичной стены, увитой диким виноградом. В темной зелени смеется каменная женская головка. 

Августовским воскресным утром в мечтательном настроении я притулилась на заветной скамейке. На голове косынка, в сумке загарное таитянское масло, сигареты, книга.  На сей раз это стихотворный сборник «Темнеет парус одинокий» московского поэта  Сергея Чудакова.

Я читаю:

 

       В министерстве осенних финансов

       Черный лебедь кричит на пруду

       О судьбе молодых иностранцев

       Местом службы избравших Москву...

                    

Сквозь папир волюма видится знакомое бескровное лицо - будто он просидел с рожденья в «Яме»[1]; ковбойка без пуговиц, школьный портфель. В портфеле - книги, несомненно ворованные у знакомых.

Сергей Чудаков - «сын кондукторши вдовой  то ли от Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой»[2]   

 Чудаков: человек с темным прошлым, настоящим и будущим.

Говорили - рожден в Магадане, в семье начальника лагеря.

Говорили - книжный вор и сутенер, содержатель притона.

Говорили - поставляет малолеток свидригайловым новых времен.

Говорили - покупает чулки из нейлона с черной пяткой девятиклассницам, которых сбывает африканским дипломатам.

...торгует поддельными рецептами на кодеин.

...торгует албанской анашей.

Говорили:  шантаж, эпатаж,  съемки порнофильмов, тюремные психушки.         

Он знал всех. Все знали его. Его стихов не знал почти никто.

 

Я читаю:

       С милицейских мотоциклов

       Документы проверяют

       По наклонной по наклонной

       По наклонной я качусь

       Я законный я исконный

       Ультралюмпенпролетарий

       Кроме секса кроме страха

       Я лишен гражданских чувств.

 

Блистательная грязь. Гнилушка. Лжец.

Злой гений. Просто злой. Просто гений.

Подобно тому, как сыроежка стыдливо укрывает от взоров розовый ребристый испод, он прятал, как тайный порок, изумительную изнанку души, с ее серебристым бархатом плесени. Скрывал  талант, как позор.

С людьми был по ту сторону добра и зла. С Музой - безупречен. И Муза прощала ему сутенерство, воровство и обманы, ибо поэзию он не обманывал никогда.

Как джин в надежно запечатанную бутылку, заточил он сам себя, по ту сторону мрачка... 

...Умирал и вновь воскресал. Исчезал бесследно, воскресал бессчетно. Умерев, появлялся вновь, как ни в чем не бывало, - со своим бесцветным ликом и пиджаке с карманами, набитыми ворованными томиками акмеистов.

Однажды он ушел, вроде навсегда. Никто не узнал никогда, куда и зачем. 

Испарился. Исчез, как дым.

Растворился? Сдался в плен небытия? Даже фотографий не осталось, кроме одной, на волчьем поддельном билете... 

Да был ли Чудаков? А может он - сон?

А, может, жив еще? Чем черт не шутит...

Я читаю:

                               Самоубийство есть дуэль с самим собой

                               Искал ты женщину с крылатыми ногами,

                               Она теперь заряжена в нагане,

                               Ружейным маслом пахнет и стрельбой.

 

Пять или, кажется, шесть лет назад в Москве в книжном магазине у Китайской стены в отделе поэзии я увидела, как лысый худой согбенный старик блистательно воровал книги.

Я, замирая, залюбовалась: он воровал ловко, изящно, изысканно - и одновременно грубо, нахально, словно бесплотный дух - человек-невидимка для продавщиц - а, может, он  их держал под гипнозом, как Мессинг? Казалось, одна я и могла его видеть - он же меня в упор не замечал, словно это я  была под шапкой-невидимкой.

Вот старик отсосался от стеллажей, отвалился, двинулся к выходу - и вдруг обернулся, взглянул мне прямо в глаза - на секунду блеснула бешенная чудаковская синь, безуминка, причудливо светящаяся точка - и вот уже плетется к выходу немощный лысый старик, шаркая ногами, сутулясь, в изношенном пиджаке, битком набитом ворованными книгами.  И показалось, будто под хитиновыми пиджачными полами  расправляет скомканную кисею крыльев серая божья коровка.

 

***

 

 - Не могли бы вы пересесть отсюда? - раздается прямо надо мной. На книгу падает тройная тень.  Я поднимаю голову. Между мной и солнцем - троица девиц в топиках. Девицы с хрустом жуют луковые чипсы, по очереди запуская руку в целлофановый пакет, вытирая жирные пальцы о засаленную бумажную салфетку (одну на троих). Чипсовые девицы нависли над скамейкой плотной стенкой.

- Не могли бы вы пересесть отсюда? - настаивает одна из девиц. - Видите ли, нас пока трое, но

 четвертая вот-вот придет, и мы хотим сесть все вместе!

 ...Нахалки! Не видать вам моей скамеечки, как аттестата зрелости!

Чипсовые продолжают топтаться перед скамейкой - у меня над душой. Над самой головой адский хруст. От целлофанового шороха у меня начинает мутиться в голове.

- Извините, но я первая! - возражаю я. И, вслед за Диогеном, добавляю: - Не заслоняйте мне солнце!

Все же осада снята. Девицы неохотно удаляются, недовольно оглядываясь на меня, оставляя за собой вонючий шлейф перегоревшего рапсового масла. Рассаживаются рядком на соседней скамье - на самом солнцепеке (ага, а моя-то лавочка в полутени!). Толкая друг дружку локтем, неодобрительно перешептываются, неприязненно поглядывая в мою сторону.

...А нам все равно!  Оторвавшись от  книги, намазываю таитянским загарным маслом лицо и плечи, закрыв глаза, поднимаю лицо к небу — солнечный ключ замыкает веки...

Покой нам только снится! На свободный край «моей» скамьи откуда ни возьмись, плюхается с размаху мымра! Серое мятое платье. Серое мятое лицо. Немытые патлы, выстриженные фестонами — видимо, в приступе глубокой нелюбви к себе...  

Мымру явно шокирует, что я с ногами сижу на скамье! Она пристроила на сиденье, впритык к моим ступням шершавый бумажный пакет из «Макдональдса». Серая рука шарит с шорохом в сером пакетt. Достала банку «Кока-колы лайт». Дернула за жестяную чеку (банка смачно чавкает), пьет шипучку, громко икая. С шумным шипением газировка льется в глотку, заглушая птичий щебет.

Допив шипучку, мымра отчего-то вскакивает и, как ошпаренная, кидается в глубь сквера Каина. Сквозь прирытые веки я наблюдаю, как она приплясывает перед скучающим полицейским и что-то жарко ему доказывает, тыча в мою сторону пальцем.. Ажан удаляется ненадолго и возвращается с еще двумя коллегами.

Все трое обступают мою скамейку. Они явно взволнованны:

 - C ногами на скамейке сидеть не положено! Спустите ноги вниз! - требуют стражи порядка.

 Мымра торжествует. Чипсовые девицы злорадно хихикают.

Что ж, правила есть правила. Я иду на уступку: неохотно спускаю вниз одну ногу. Ажанов моя покорность устраивает - они удаляются. Девицы разочарованы. А мымру — ту попросту перекклинило! Она покидает в негодовании сквер Каина. Уползает, ворча, что  мол, нормальному французу в этой стране нет места нигде! PauvreFrance!

 ...Ну, что они ко мне все пристали?! Чего я им всем далась?! Чипсовым, мымре, ажанам!

Ну конечно же! Все дело в моей косынке! Шелковой косынке из города Чкаловска, которой я прикрываю от солнца голову...

 

Крылья и гипюр

 

 Треугольную косынку подарили мне во время путешествия в Заволжье вместе с группой директоров турфирм, прокладывающих французам новые тропы на Новгородчине.  Высадившись с экспресса «Нижегородская ярмарка», позавтракав по-купечески икрой с блинами в осанистом отельчике «Никола хауз», мы поднялись к стенам новгородского Кремля, где эспланаду над утесом венчает гений здешних мест - бронзовый  Чкалов. Любимец всего мира, герой мальчишек далеких 30-х.

Под сенью супер-героя фотографируются новобрачные. Их великий летчик благословляет авиационной перчаткой (хотя под особым углом «благословение» смотрится не весьма прилично...).

 И на моей косынке на бледно-голубом шелку я разглядываю план волжского городка Чкаловска,  поразившего меня превыше многих прочих диковинок в этом вояже. 

...Зачастую благодаря житейским реалиям сквозь частокол регалий оживает легенда о человеке и человек-легенда. В доме-музее Чкалова все осталось, как при его жизни - даже закуток в сенях, куда великий летчик не летал, а пешком ходил. Здесь же — его кровать, деревенская,  с шишечками, на стене — фотографии и портреты: мужественное лицо, правильные черты, в глазах доброта и отвага. На стене горницы жостевский поднос с портретами героя и его экипажа — второго пилота Байдукова и штурмана Белякова, с которыми он совершал свои легендарные беспосадочные перелеты...        

Рядом стеклянный ангар. Там Паккард, подаренный Чкалову за океаном в награду за подвиг — перелет через полюс в Америку (я в детстве читала про это книжку с картинками). Здесь и принадлежащий Чкалову самолет АНТ-25.

Есть тут и тогдашний «набор для терпящего бедствие»:  пимы, котелок, примус. Увы, Чкалову они не пригодились В ангаре — копия «необъезженного» самолета Поликарпова И-180, на котором разбился летчик-испытатель. Здесь же и его парашют, нераскрывшийся над Хованским аэродромом...

Несчастный случай? Лихорадочная гонка Кремля за рекордами? Да и вообще, не каждый человек в то время отважился бы отказать Сталину, не больше не меньше, как в просьбе возглавить НКВД. А  Чкалов  отказал.

***

 

Вообще же Чкаловск крылат. На моей косынке — улицы Ленина, Пушкина, Чкалова, и его же имени Дом культуры - конструктивистское здание в виде самолета, увенчанное  башенкой в виде кабины пилота.

На улице Пушкина - Чкаловский гипюрный комбинат.

Гипюром - «вышивкой по выдергу» - издавна славилось село Василёво — как раньше звался Чкаловск. Украшали  гипюром наволочки, занавески, полотенца, подзоры. Там цвели снежные узоры, простирали крылья птицы. А теперь их украшают и крылья самолетов.

При этом в наши дни чкаловский гипюр  в чести у модниц. На устроенном в нашу честь местными текстильными силами гипюровом дефиле хоровод розовощеких моделей плыл по подиуму в белоснежных туалетах, будто отряд брачных постелей. 

Много места на моей косынке занимает никчемное Горьковское море, где мне посчастливилось увидеть настоящее чудо, и это было чудо техники.

...Меж навеки замолкшими цехами некогда сверхзакрытого оборонного предприятия, на пустынном берегу молчащих вод выстроилась в ряд диковинная стая не то птиц, не то рыб - крылатые катера-экранопланы. Эти стальные рыбы-птицы - детища гения Ростислава Алексеева, изобретателя теплоходов на подводных крыльях. Имена у аппаратов птичьи: «Орленок», «Стриж». И управляют ими не моряки, а летчики.

Я смотрела на фантастические создания - и у меня щемило сердце. Жалко ведь! Им бы лететь меж небом и спокойной водой, а они обречены стоять неподвижно на бетоне причала - не то опоздав родиться, не то родившись слишком рано! И я словно подслушиваю горестный шепот: «Ведь мы же такие красавца! Отчего же мы никому не нужны?» 

 

...Что и говорить, в парижском сквере моя чкаловская косынка  пришлась не ко двору.

Ведь я здесь в ней для серой, для чипсовых, для ажанов  — мусульманка. Шахидка!  Террористка!

И я изменила хиджабу из Чкаловска. Теперь я в сквере Каина своя: у меня на голове пикейный белый чепчик, купленный в сувенирном ларьке музея Карнавале. По краю на чепчике вьется орнамент в виде веночка пейзанских вьюночков. Такой носила Мария-Антуанетта, когда доила коровок в Трианоне. И в таком же чепце Давид наскоро набросал с натуры королеву, проезжавшую мимо его окна в телеге на пути к гильотине.

Теперь мне никто больше не мешает тут мечтать, читать, сидеть с ногами на любимой скамейке, что напротив павильона Лепелетье. На  фронтоне павильона полулежит старец с песочными чипсами (пардон, часами!) в руке. Старец  обращен ликом к прекрасной Деве, протягивающей ему зеркало. Старик с часами олицетворяет «всеразрушающее Время». Прекрасная дева с зеркалом - «всепобеждающую Истину». Оправа зеркала пуста. Зеркало свистнула местная шпана. 

Любителю аллегорий предлагается усмотреть здесь некий символ. 



[1]    Подвальный пивбар на Пушкинской, некогда заныр московской фарцы и богемы

[2]   И. Бродский.. «На смерть друга».

Дополнительная информация