ПОЭЗИЯ

 

ИЗ ПОЗИИ НЕМЕЦКИХ ЭКСПРЕССИОНИСТОВ

Перевел с немецкого Алишер Киямов

 

Готтфрид Бэнн

 

Малышка астра

 

Упившийся пива развозчик

выдолблен был уже на одном из столов.

Из своих кто-то ему тёмно-лиловую астру

вставил между зубов.

Когда я, уйдя из грудины,

под кожей

язык вырезал и оба нёба

длинным ланцетом,

я должен был её выпихнуть всё же, так как при этом

она соскользнула в рядом лежащий мозг.

Я поместил её  в древесную вату брюшины, 

сшивая у той две половины,

как  вшил.

Пей с лишком в твоей вазе!

Покойся в неге,

малышка астра!

 

Красивая юность

 

Рот девушки, что в камышах пролежала долго,

выглядел так, как кто-то его обгрыз.

Когда раскроилась грудная клетка, весь в дырах

был под ней пищевод.

Наконец, в беседке брюшины, под диафрагмой,

отыскалась причина: гнездо с выводком крыс.

МеньшАя сестрёнка лежала  мёртвой. Другие, похоже,

жили за счёт печёнки и почек,

пили крови холодную слизь,

и провели красивую юность здесь.

И смерть их была быстра и красива тоже:

скопом они брошены в воду.

Ах, какой из их розовых ротиков тут раздавался писк!

 

Реквием

 

На каждом столе двое. Женщины и мужчины

крест-накрест. Близко, наго, однако без мук напоказ.

Оттрепанирован череп. Вскрыты грудины.

И плоти рождаются ныне в свой самый последний раз.

 

От каждой пары: от мозга до ятер – три полных лохани.

И божий храм и хлев сатаны – для утех

теперь грудь к груди возлегая в ванне,

оскалясь со дна на Голгофу и первородный грех.

 

Остатки в гробы. Яркие новые роды:

мужские ноги,  женская грудь и россыпь кудрей.

Я видел – оставшись от каждых двоих, проблудивших годы,

лежало се – как из чрев извлечено матерей.

 

Пауль Больдт

 

Шлюхи с Фридрихштрассэ

 

Они лежат всегда по закаулкам тут –

Под стать шаландам рыбаков, чьи наготове снасти,

Что вгляд ощупывает на добротность в страсти,

На чей призыв затем они, как лебеди, плывут.

 

Поток толпы. Маршрутом рыб уже оставлен порт.

Плешь озирается – зрачок кровав от пытки,

Задаток, вслед за ним прикорм, и, точно на открытке,

На леске плешь взята уже на борт.

 

И в лоно вложен похоти снаряд!

И, как кухарки, расправлясь с потрохами,

Они без сентиментов лишних свой вершат обряд.

 

Затем, поправив на себе наряд,

Они готовы к лову вновь, опрыскав шёлк духами.

И, улыбнувшись, став серьёзны, в порт плывут назад.

 

Курт Хиллэр

 

Ночь разрыва у Больс

 

Ночь в оспинках ещё, что при развязках

Зовутся звёздами. Но мы ещё на троне!

Чтоб из соломинок на сём магическом балконе

Ликёр из роз тянуть и плыть в грёз пьяных красках.

 

Сирень твоей жилетки с лоском мокрой глины,

Художник бледный, так целуй же, BOHEME-GIRL,

Лимонно блещет шарф, ты, SYSTEM-EARL,

И вместо галстука пятно раздавленной малины.

 

Мне кажет сладость омерзенья Вечное из дали...

О, гляньте же из света  ламп, что крепе паутины –

Как веют холодом снегов далеких гор вершины,

И что-то Чаячье трепещет на небесной стали.

 

(1910)

 

Вильхельм  Клемм

 

Тётя Лина

 

У тёти Лины на софе сидела образина,

Чьих зенок-бусинок янтарь мечтательно сиял,

А волосатая рука, сжав горлышко графина,

Взлетая, красное вино лила в бокал.

 

Я сразу  ножку тёти Лины увидал:

Вот туфелька, чулок, подвязки половина –

И мне казалось, кружевной подол украдкой тётя Лина

Приподымает выше, выше... словно пенный вал.

 

И образина, видя всё, приподнимает бровь.

Её о чем-то молит взглядом тётя – так невинна –

Внезапно яростно во мне кипит любовь –

 

С пинками схватка – я ведь сам скотина!

Трещит софа. По горлу нож – что за картина!

Но превосходнее всего была  всё ж кровь!  

 

Вечер

 

Сумрак близится, ласков и тих.

Начинают себя освещать города.

Фонари наполняются светом, исполненным таинств.

Затеняют замолкшие улицы их закоулки.

 

По садам: с розоватыми окнами прячутся в купах дома.

Ламп мерцание. В маленьких, полных театрах

миловидные девушки, выйдя на сцену, вдвойне влюблены

от играемой роли. И раскрываются рты

 

в затемненном зрительном  зале.

Отезжают машины, в них полулежащие пары.

Шёлк шурит. Обвиваются плечи руками. МузЫка –

прикасаются бледные пальцы к остроконечным бокалам.

 

Иван Голль

 

Кёльнский собор

 

Вместо золота уголь Райна

Нагие нимфы и рыба

В романтической вымирают воде

По мостам  идут только траурные составы

В гробах последнее золото  контрабандой

Восток вывозит на экспорт своё рассветное солнце

Аврора – больше не женское имя

Но оно хорошо подходит для акционерных обществ

 

Мы прибывали из Франции

Через вокзал наш поезд шёл в Кёльнский собор

Пред Святая Святых застыл локомотив

И преклонил в неге колени

Прямиком десять мёртвых отправились в парадиз

Petrus – на рукаве „Englich spoken“ – получил хорошие чаевые

Ангелы намалёванные на стёклах сидели на телефоне

И полетели к Cox-Bank

Обналичить розовый dollarsчек

 

К обеду был сцеплен новый состав на Варшаву.

 

Женщина на бульваре

 

Из подземки восстав Прозерпина

Дама в чёрном прижав птиц к груди

И пахнет жасмином и множеством таинств вечер!

С какими блондинистыми богами

Зелень лесов она расхищала

И облака подслушивала тоски!

 

Жар угля прожёг её траур:

Сердце

Кому его она бросит? Мужчины

Подстерегают падкою сворой плоти куски

 

Альфрэд Лихтэнштайн

 

Прорицание

 

Грянет – мне о том знаменье –

Буря с севера, чьи воды

Трупное несут смерденье

И убийств кромешных годы.

 

Мглисты станут неба стяги,

Лапы смерть прострёт из дали:

Наземь все падут бродяги,

Треснут мимы, лопнут крали.

 

Стойла рухнут, и от кары

Мухам не спастись в метели.

Педерастов нежных пары

Кубарем сметёт с постели.

 

Трещины пойдут по фрескам,

Рыба стухнет средь болотца,

Всё найдет конец, и с треском

Омнибус перевернётся.

 

Пауль Цэх

 

Красный вечер

 

Весь в гари газовых реторт и дегтя дреке,

В извёстке свивов облаков, с ненужностью обузы

Закат отброшен в луный свет как свод медузы.

И перед мглой ворот отвалов застывают реки.

 

Все луговины превращаются в озёра,

И грохот всех колёс смолкает рыком хора:

И, словно в Каина из камня изваянье,

Вдыхает в город сатана своё дыханье.

 

По крышам скачущие ветер создаёт рояли,

Из чьих надземных поездов гремят симфоний звуки –

Анархия – вот тема, Штраус, дней твоих!

 

Шагает во главе мужчин, распятье взявших в руки,

Праматерь Саломея, дабы духов рати не маршировали,

И наглость кажет им  своих колен нагих..

 

 

Романское кафе

 

В кафе у кирхи иногда сидят, как люди,

поэты юные, и в круг их тесный вхожи

еврейки: матери и дочки. У какой-то груди,

а у какой-то только прыщики на коже.

 

И если путь поэт найдёт в души полёте

к грудям иль прыщикам и выдаст книжку скоро –

её любимая издаст в сафьянном переплёте,

начав эротике учить как муза визитёра.

 

Поздней, когда поэты знамениты всё же,

в кафе не часто их увидишь мину –

жену они имеют и, возможно, орден тоже,

и всё, для реномэ что нужно гражданину.

 

Когда ж им классиками стать должна прийти година...

( но тут не место рассуждать об этом дольше).

Пока же снова мы хотим услады кокаина,

премию Кляйста и грудей, и прыщиков побольше.

 

Фердинанд Хардэкопфф

 

Мы призраки

 

(Лёгкая экстравагантная песня)

 

Мы все услады позабыли наши – как химеры,

Мы ищем Ужас в Cinema, чтоб жрать его без меры:

Пусть освещение дверей уже манИт, как плаха,

Все ж жути мало в нём – нам нужно больше страха.

 

В театр мы юными ходили – только за кулисы,

Нам требовались жёлто-жуткие актрисы –

Лишь херр Керр* против чуда там свистит, чья писанина,

Ницше и Стринберга хулит по праву гражданина.

 

Забавам Хаэккэля** мы все ж благодарны тоже –

От них бежали мы в Cafe des Westens*** в дрожи

К своей Святой. Но есть гиены, что игривы

И запускают лапы львам в их золотые гривы.

 

Мир Достоевского освоен призраками, нами:

Латрек, Отчаяенье любимы, жути став азами.

Но в одержимости в нас нет той прежней веры –

Мы ищем Ужас в Cinema, чтоб жрать его без меры.

 

_______

* Альфрэд Керр – влиятельный театральный критик.

**Эрнст Хаэккэль – зоолог, поборник дарвинизма.

***Знаменитое литературное кафе в Берлине

Дополнительная информация