Борис Майнаев

 

 

 

Все,  о чем говорит госпожа Розина, я тоже проходил. Только начинал еще в другой стране. Прежде чем она утонула, успел издать три книги, получить гонорары и все, прилагаемое.

Первая книга пролежала в издательстве десять лет и только из-за того, что отказался поставить рядом фамилию чиновника из Комитета по печати. Потом помог случай или улыбнулась удача.
Похоже, что в Германии эта капризная дама меня не понимает или ее вниманием пользуется кто-то другой.

Что тут поделать?! Я счастлив тем, что у меня есть мир моих героев, мир моих книг, и это, по-моему, немало.

Но я жив и пишу, поэтому снова и снова ищу ту заветную калитку, которая могла бы привести к встрече с госпожой Удачей.

Ищите и да обрящете.

 

 

Исидор Коган

 

Я с интересом прочёл материал Т. Розиной и ремарку И. Шесткова. К сожалению, мой более чем скромный писательско-издательский опыт не даёт мне права  содержательно высказываться на эту, безусловно, важную тему. Приходишь к выводу, что успех и всё последующее - как и наша жизнь -  „в руце божьей“... Позицию И. Шесткова, пусть не в столь элегантно сформулированной форме, разделяю.

Конечно, многое можно было бы добавить: может, должны быть какие-то формы писательской защиты от псевдо-литагентов. Может быть, должны быть созданы  секции, группы родственных авторов, которые методом взаиморецензирования вырабатывали оценку "качества " продукции, продвигая её на рынок и т.д.

И ещё. За 10 твёрдых лет сотрудничества с Лит. европейцем я не получил ни одного добро-недоброго слова, исключая В. Батшева и А. Кучаева.

Ох, как мы ленивы, эгоистичны и самоценны!

Не таящий обиды на человечество –                                          

 

 

Лидия Гощчинская

 

Из прочитанного мной Т. Розиной в ЛЕв запомнился желтый квадрат с лоснящимися телами, возможно, это убедительное доказательство эффекта, произведенного прочитанным.

Что касается предложенного читателю участия в игре с судебными заседателями, то я, скорее, оппонент. Поскольку мне дается слово, предлагаю автору прочесть "Грасский дневник" Галины Кузнецовой. В нем можно найти ответы на интересующую Татьяну тему. Галина Кузнецова - не только пылкая любовь стареющего на ее глазах Ивана Бунина, но и его друг, советчик, помощник (переписывала многие страницы бунинской прозы на машинке) и, безусловно, талантливая ученица, которую не только Бунин, но Илья Фондаминский, Алданов, Зайцев, даже Мережковский рекомендовали в толстые журналы, выходившие в  то время в эмиграции. 

Галина Кузнецова добросовестно старалась дать оценку своей прозе (у нее есть и стихи), критически относилась к своему слову, изводила себя эдиповым комплексом, что, было естественно, находясь рядом с могиканом, но писала, радуясь каждой небольшой публикации.

Что касается оной, то даже Джоан Роулинг (автор "Харри Портера") свою первую книгу издала сама. 

Вообще не понимаю позицию Татьяны Розиной: если ей необходим совдеповский читатель, то надо продолжать искать агентов там, не жалея времени и сил. 

Лично я бы прежде нашла хорошего критика. 

Если ее устраивает печататься на западе, чем Лит. европеец не подходит? В Германии большая русскоязычная диаспора, читателей достаточно. Если ей нужны переводы на немецкий, то все равно за них надо платить.

Есть еще писатель Шишкин, в нашем венском магазине видела его романы, изданы и на Западе, и в России. Сам он, кажется, живет в Швейцарии. Возможно, он смог бы поделиться опытом, если не зазнайка (я этого не знаю).

Как-то все смахивает на "Суету вокруг дивана" (повесть братьев Стругацких): чародейство и волшебство не потеряются, даже Набокову пришлось пережить горечь непризнания.

 

 

Анна-Нина Коваленко

 

Заседание шестое – свидетельские показания, или непредвзятый рассказ А-Н. Коваленко

 «Размышления у входа в Вечность».

 

- Хм... Я смело называю себя художником и писателем, а вернее, автором – это выражение, «автор», включает в себя больше чем «писатель», т.е. пишущий. «Художник и автор» - это мой диагноз. Врожденный. В ранней юности и последующей молодости я долго стеснялась этого своего диагноза, как стесняются, скажем, шанкра и тщательно скрывают факт его присутствия на теле.

 Отвлекусь на пример моей матери, которая была художником от рождения, и художником непризнанным. Она родилась и росла в семье крестьян обращенных в колхозников, в глухой сибирской деревне, где встречал понимание лишь тяжелый физический труд, а не эти всякие «каля-маля». Когда ей было 14 лет, ей попал под руку карандаш, которым она разрисовала стены избы (представьте себе – “murals”, рисунки по свежепобеленной поверхности), за что была избита отчимом, и с тех пор рисовать боялась, ну разве что когда я ее очень просила нарисовать какого-нибудь зверя, и она в течение нескольких минут воспроизводила на листе бумаги образ заданного зверя с невероятной точностью, вот так, без модели, а лишь включая свое воображение. Выход творческим импульсам был  найден ею в прикладных ремеслах: научилась кроить, шить, вязать, выбивать, продукцией этих своих ремесел щедро делясь с земляками... Изобрела станок, на котором ткала красивые лохматые коврики – опять же для себя и для других... Позже, взрослой, покупала клеенки, на обратной стороне которой писала маслом и раздавала картины иллюзорной действительности: плавающие по озеру лебеди, дамы на берегу и пр. Кончила педагогическое училище и работала учительницей начальных классов. Учителя были востребованы, и ей приходилось перемещаться от одной деревни в другую, а 1946-м отправилась на 8 лет на Дальний Восток преподавать в комплексной начальной школе. И взяла меня с собой. Мама относилась очень ревниво к чистоте русского языка и не позволяла мне разговаривать «по-челдонски» либо на смеси русского с украинским, как говорили  в дальневосточной деревне, населенной украинцами бежавшими от Великого Голода 1930-х. Однако эти наречия мне были хорошо знакомы, я с интересом слушала и впитывала их мелодии со времен детских сидений под столом... Мама с ее странным миром не встречала должного понимания и даже благодарности. Даже я виновата перед нею – была такая история с пальто, которое она сшила мне – я презрела его, пальто, за то, что оно не фабричное, и я писала об этом. Посмертное прощение, так сказать.

...И, в общем, мама умерла «Маруськой» - непризнанным и непонятым художником. И... поэтом.  Когда она умерла (она вернулась с Дальнего Востока в сибирскую избушку, ту самую, где в отрочестве была избита за свое настенное творчество), в избушку пришла её сводная сестра Валентина и со словами «Срам-то какой: стара баба пишет стихи» - сожгла найденные стихи. Все сожгла! Я приехала – и опоздала – на ее похороны из Москвы, и мне достался лишь пропущенный экзекутором Валентиной клочок бумаги с маминым стихотворением... о Кавказе, к которому она испытывала необъяснимый интерес и влечение.

 Я это к тому, что, дорогие братья и сестры по перу, уважайте себя и не сдавайтесь перед лицом серости, какой бы облик эта серость ни носила, пусть даже «критик», «коллега», «агент» и пр.

Теперь о себе. В раннем детстве я часто была на попечении бабушки, а мама навещала меня из какой-нибудь дальней деревни. (Незабываемые бабушкины сказки, рассказы...) Иногда с мамой. Помню, в соседней деревне Поморцево – у меня есть рассказ «Тысячелистник». Ещё раньше, один год – в нашей деревне Сидоренково, мне тогда было 2-3 года, и я проникала к маме в класс - сидела тихо-тихо под партой. Помню, чья-то рука (какого-то ученика) спускает мне под парту азбуку (черным по белому) и шепотом объясняет значение каждой буквы. Чуть позже прародители, т.е. дедушка с бабушкой обнаружили, что их трехлетняя внучка свободно читает, и даже, помню, научилась сама  читать письменные тексты и писать.

В отличие от многих (прочитанных признаний) я питала необыкновенную любовь к школе, и с этим связаны курьезные истории – об этом в моих – кстати, неопубликованных, «Цветах Шиповника»... О моей одержимой творчеством натуре, которой я тогда, обнаружив в себе, испугалась. И ещё, я была читателе-голиком, боюсь, что это осталось. Ну вот. А в 7-8 лет я начала сочинять всякие истории, стихи и рисунки, и с дуру посылать их в «Мурзилку» и «Пионерскую Правду». Их, конечно, не принимали. Больше всего мне запомнился из отверженных мой рисунок с изображением девочки, сидящей на ограде. К отказам я почему-то относилась безболезненно. Через несколько лет, уже в 10-м классе, я снова рискнула послать мой рассказ о интересном женском характере в районную газету «Восход», позже переименованную в «Знамя коммунизма». Рассказ опубликовали,  прообраз, узнав себя в героине, крепко обиделась, и впредь я была осторожней – то есть по возможности писала и пишу от первого лица. («Я»! - Взятки-гладки, не так?) Но и от первого лица мне не удавалось найти понимания – в лит. объединении, как только прочту свой рассказ, так набрасывались ортодоксальные советские коллеги: «Как же так? Сел и поехал! А сколько стоит билет? А взял ли отпуск за свой счет, али как...» и пр.

После неудачной попытки стать инженером – оправдать ожидания бабушки – я поступила во ВГИК и была, как бы обязана писать о культуре, в частности, о кино, и работала-писала в сибирской прессе, включая упомянутое «Знамя Коммунизма», дописавшись до того, что меня обозвали «защитницей униженных и оскорбленных» (а таковыми были шахтеры, единственным выходом в свет, в гласность для которых была эта газета), объявили «антисоветчицей» и уволили. Я здорово была тем напугана и зареклась писать - дала себе слово – не брать в руки так называемого пера! Приехала в Москву, сдала экстерном экзамен за 4 курс, вышла замуж, устроилась на работу в коллектор научных библиотек... Купила кисти, краски, холст, поставила на стул букет хризантем, бросила туда же вязанье и написала первый натюрморт маслом... Второй... Бабушкино лицо... Её фигурка с узелком на палочке через плечо... Цветы, мои любимые, подснежники, или «сон-трава»... Первая любовь - лицо в окружении осенних листьев... А когда присаживалась делать ретушь (обрела ещё одну специальность) – ретушируемые фотографии были на столе, а на нижнем уровне, то есть на коленях, была моя писанина – в основном, в форме дневников. Я как бы писала втайне от самое себя (так, вероятно, поступают алкоголики с напитком), причем в ущерб срокам исполнения заказа на ретушь. И ведь потом писанину уничтожала!  Да и изобразительное искусство свое – я понятия не имела, что это может быть «товаром». Через годы творения в изоляции и советов «ближних» выбросить все на помойку и заняться воспитанием ребенка я вышла на профессиональных советчиков, которые восприняли меня всерьёз и помогли вступить в союз независимых художников (Малая Грузинская, 28).

...Я уже пережила неприятную историю с крестиком, найденным у моей 8-летней дочери, за что чуть было не отняли ее у меня – это у них называется «лишение материнских прав»... А теперь 1980-е, и война в Афганистане, незаконная, не объявленная, и я, конечно, включилась я в мирное движение, позже в мирную группу, где, помня уроки «Знамени Коммунизма», не пишу, а лишь подписываю обращения, и больше занимаюсь «акциями» включая уличные и подпольные выставки в содружестве с хиппи – прекрасное поколение 80-х! Самой замечательной из этих выставок была выставка-шествие «Искусство сильнее бомб».  ...После серии арестов и психушек выслали меня в «страну условную», и вот мы с дочкой оказались в каменном чреве Нью-Йорка. Другая история – другая культура, чужая. Удалось выучить язык – сначала на курсах английского разговорного в RiversideChurch («Церковь у Реки»), потом грамматика английского, Институт Технической Карьеры... Много читала, переписывалась на английском, давала уроки русского “exchange”, т.е. в обмен на английский... Язык, «второй» язык замечателен тем, что чем больше ты его изучаешь, тем меньше его знаешь. Однако, разумеется, и так, наверное, со всеми происходит, не устояла я тогда перед искушением написать на английском несколько весёлых рассказов, и моя учительница Кэйт включила один в школьную программу.

Мне повезло встретить замечательного человека, представителя «второй волны», писателя и историка Вячеслава Клавдиевича Завалишина. Ему уже было трудно передвигаться, и он просил меня сопровождать его на всякие встречи и культурные мероприятия (тогда ещё не все представители русской цивилизации ушли в мир иной). А потом – печатать ему под диктовку очередной текст для какого-нибудь издания. Машинка у него была легкая, хорошая. Я печатала, и время от времени поправляла либо высмеивала его не совсем удачные выражения. Ну да, за столько лет (!) служения музам - Клио, Эвтерпе и др. – это может быть. В один из таких моментов  Вячеслав Клавдиевич спросил меня в упор:

- Послушайте, Ниночка, а Вы сами-то пишете?

Я, потупив глаза:

- Да... Пишу.

- Принесите мне завтра что-нибудь.

На следующий день я принесла ему 2 рассказа (не всё уничтожила), которые он с моего позволения отослал в Сан-Францисскую газету «Русская Жизнь», где их опубликовали и даже прислали скромный гонорар - хоть я боюсь, он сам, В.К., дал мне из своего кармана. Как бы то ни было, он дал мне вторую жизнь в литературном мире. Я долго ходила в Клуб Русских Писателей Нью-Йорка в качестве сопровождающей В.К., пока по просьбе Евгения Любина не прочла что-то из своих рассказов, которые он, Женя, взял в Альманах... Первая книга (книга!) получилась так: я гуляла в парке Форт Трайон с женщиной по имени Майя Саксон – у нее была собака, а гулять в парке с собакой безопасней. По окончанию прогулки Майя просила дать ей что-нибудь почитать на ночь. Я давала ей «что-нибудь» из моей небогатой библиотеки, но настал день, когда я сказала Майе:

- К сожалению, больше у меня ничего не прочитанного Вами нет. Вот, разве, моя свежая рукопись...

И дала ей в рукописном виде повесть «Неопознанные Летающие Объекты» - теперь она будет первой из четырех частей моей написанной, но не опубликованной книги «Приземления». На следующий день Майя вернула мне рукопись со словами:

- Читала, замечательно. Вы должны это опубликовать!

Я вообще-то уже знала, что в Нью-Йорке было издательство «Эффект» -  бывший «Посев», и я навещала издателя Габриэла Валка в качестве покупателя книг на русском. Но я знала также, что издавать стоит денег, и сказала это Майе. И что же она? Она мне сунула в руки приготовленные 1000 долларов и взяла с меня слово, что я завтра же отнесу рукопись в издательство... О том, что к этой тысяче нужно было добавить пятьсот (я добавила), от Майи умолчала. Так появилась моя первая книга. За нею следовали вторая, третья... Разные издатели, и все за деньги. Я издавала и кайфовала, держа в руках обновку. О, это удивительное чувство графомана... В конечном счете, я оказалась бездомной и пребываю в таком статусе 20 лет – недавно опубликовала эту новость в «Фэйс Бук» и предложила меня поздравить: «Круглая дата! Ура!» Поняв, что на продажу рассчитывать глупо – в одном месте мне так и сказали, «людям гораздо интереснее докторская колбаса, чем это» - я стала стараться рассылать и разносить мои печатные труды в библиотеки. Как говорится, то есть поется, «куда ни поеду, куда ни пойду» - включая, скажем, Викторианскую библиотеку в Лондоне, где была проездом, либо университетскую Библиотеку  в Париже, где была со своими картинами – участвовала в выставке, за которую, как принято, платила немалую сумму.

...Я рискнула обратиться к американским Большим издателям – на порог (буквально!) не пустили: только через агента (не через труп)! Вспоминается какой-то черный верзила, ставший на моем пути на лестницу, ведущую в редакцию: «НЕ ПУЩУ!» Нашла издательство «онлайн» Xlibris  и издала 5 книг – разных, 3 из них на английском, 2 на русском и английском, рассчитывая на школы по изучению языков русского или английского,  книги с картинками цветными, отчего стоят нескромных денег, и даже мне, автору, не по карману. Но все же это издательство честнее российских, с которыми мне довелось иметь дело после закрытия «Эффекта»-«Посева»... Есть договор, по которому мне причитаются проценты от продажи, и я в общем-то получила долларов так 70-80 за прошедшие 8 лет. Дело в том, что гонорар от продажи может быть от проданного этим издательством, Xlibris, но оно поделилось текстами с другими онлайновыми издательствами (Амазон, например, что у всех на устах), а поскольку я с другими никакого контракта не подписывала, они со мною и не делятся «выручкой».

Не помню, в каком году... в конце 1990-х меня приняли в AmericanPenCenter, Американский Писательский Центр. Сначала – УРА! Приняли! Стала приходить по приглашениям на просмотры фильмов, вечеринки и прочее. Помимо уплаты членских взносов, давала деньги – пожертвования, на издание внутри - Pen журнала; на молодых, на писателей-политзаключенных и т. д., и т. д. Вот, как-то объявили конкурс на Набоковскую премию, и я принесла мою рукопись-на-соискание, отдала секретарю-красавцу Нику со словами «Если не пройдет, пожалуйста, верните мне рукопись, это единственный экземпляр», и он обещал. Выиграл премию Фил Рот, занимавший какую-то высокую позицию в этом Пене. Я накануне читала его роман «Грудь», герой которой подобно кафкианскому обращенному в насекомое – обращается в грудь, и в конце этой нудной истории восклицает: «Если я грудь, почему у меня нет молока!» Писатель Рот выиграл, меня в числе других пригласили на чествование, а когда я пришла к Нику за моей проигравшей рукописью, он сказал «Выброшена на помойку». «Ну, я же Вас просила...» «А у Вас должна быть копия».  Потом я предложила в их лит. журнал мои рассказы на английском, но в журнале появлялись лишь произведения готовых авторитетов вроде Г.Г. Маркеса, который на старости лет сосредоточился на совокупительных историях старцев после 90 - с отрочицами до 14... И я ушла из PenCenter, хотя он до сих пор меня числит в своих рядах  и чествует на страницах интернета. Но меня там нет.

Написанное на английском – американские читатели оценивают как “verynice” («очень мило»), и я уже знаю, что для них писать нужно коротко, а то от длинных произведений у американцев голова болит, вы думаете, за что они любят Чехова? – За краткость. Лучше всего принимают меня молодые, при всем при том, что я больше пишу о своем, немолодом поколении. Мои темы – мир, любовь, милосердие,  красота и вечность души. Через несколько лет англописания я поняла, что мне гораздо интереснее, роднее что ли, русский читатель, и стала я мотаться опять в поисках русского издательства. Много их было – кто-то не отвечал, а кто-то назначал неподъемную для меня сумму, объясняя это тем, что...  я как бы не их породы. Я также относила и отсылала мои драматургические произведения в Московские театры – там, похоже, не принято читать.

Я не знаю,  что Татьяна Розина называет эротикой - по-моему, для эффекта можно в произведение впустить какую-нибудь забавную сценку, выражение, впрочем, я не читала и обязательно закажу её книгу онлайн, прочту.

 И ещё, о «раскрученных». Много лет назад, может быть, 30 и более, в Нью-Джерси открылся музей современного русского искусства, которым заведовал Александр Глейзер, и там даже были 2 мои работы, переданные коллекционером Нортоном Доджем. Со временем музей, как говорится, пришел в упадок, Глейзер ушел, а пришла некая Марго Грант, и стали объявляться приглашения на выставки (за участие в которых художникам нужно было платить), вечера, и также объявления в газетах о концертах в Карнеги-холл (это в Манхаттане), на которые можно было заказать билеты через Марго Грант. Цены на билеты через Марго были в среднем 40-50, в то время как если просто подойти к кассе Карнеги-холл, то можно купить в пределах 20. Да, и с выставок в пресловутом музее стали продаваться работы музейные, все как-то вопреки здравому смыслу. И работы мои из запасников исчезли, да и был ли запасник? Вот как-то однажды, доведенная до ручки в своей невостребованной творческой жизни, я обратилась к Марго с вопросом, как можно организовать мини-аукцион, избавиться мне от работ, которые разрушаются, гниют, рассыпаются в камере хранения. Просто как это технически... Она: «Что Вы, у меня известных и раскрученных художников не покупают». Удивилась я: что она называет «известными», и известными кому? Ей, Марго? Мало того, не поленилась просто поискать на интернете кто такая Марго Грант. (А нужно было раньше.) Оказалось: никто. Шустрая бабенка, без близкого к искусствоведению образования, прибыла в Штаты, занялась бизнесом – бюро путешествий. Так ее и знали долго, «Марго Грант – бюро путешествий». Но вот, подвернулся случай заняться бизнесом более рентабельным, ведь отправляются в путешествие не каждый день и даже не каждый месяц, а тут...

Таких деловых людей  в природе 21-го века  множество, но только ли 21-го. Я отношусь к ним, бедным господам и госпожам шариковым, с известной долей жалости. Презренный их словарь с «раскруткой», «денежкой», «форматом»... Вот только с годами... хочется принять ванну... Мечтается о нарядном белом платье... Да и пальто мое дыряво, скорей бы лето. («Как будто не женщина я...» - Марина Цветаева.) Как я выживаю? Как я вообще жива! И ещё плачу, за все плачу.  А я позирую, художникам и фотографам, я как бы модель человека, женщины, только модель. Поэт Александр Межиров (Царство Небесное) написал мне однажды: «Вы талантливый человек и верность своему призванию отважно храните». Я задумалась над определением, то есть наречием «отважно». По-моему, вернее было выразиться «безумно». Верность своему призванию-диагнозу храню я безумно, бессознательно как-то. Кстати, о Цветаевой, как о великих. Я стала с возрастом все чаще обращаться к воспоминаниям о них, о великих. Посмотрите, подумайте только, Марина покончила с собой после того как ей отказали в приеме на должность судомойки. Она просилась в судомойки не потому, что не хотела больше писать и хотела мыть посуду, а потому, что хотела есть, хотела жить, чтобы... писать. «Было тело, хотело жить» - это её строки.

Я не знаю рецепта противления этой всеобщей серой силе на литературно-художественной сцене, но что-то есть в монологе Нины Заречной из «Чайки» - единственно счастливого человека в той драме – о том, что в нашем деле главное не успех, не слава, не деньги (передаю своими словами, простите), а умение достигать, способность нести свой крест.

(И может быть, страшная правда в словах Садама Хуссейна: «Неважно что о вас говорят сегодня, а важно что будут говорить 500 лет спустя»? Ведь он накануне своей казни, отказавшись от защиты, сочтя защиту бесполезной, писал стихи...)

Мои понимание-сочувствие-уважение  Татьяне Родиной,  Игорю Шесткову и особая благодарность редакции за предоставленное слово.

 

 

Игорь Шестков

 

Свое отношение к писательству и зарабатыванию им денег я уже высказал в тексте, процитированным автором.

Не хочется повторяться - но придется. 

Главная награда писателя - возможность писать, проживать чужие жизни, думать не своим умом, чувствовать не своим телом, возможность насладиться коллизиями и приключениями метафизического характера. Выше и важнее этой награды - нет ничего. 

А деньги надо зарабатывать другой работой. "На полставки". В "пол силы". Чтобы хватало времени и энергии на писанину. 

Жить надо писателю бедно и, по возможности, без семьи, - чтобы не тянуть жену с детьми в бездну. 

Писательство - наркотик, писатели - наркоманы, обоняющие чудовищные цветы нездешних реальностей своими непропорционально развитыми ноздрями... 

Не честно давать кому-либо обязательства, которые ты заведомо не сможешь выполнять... Жене ли, работодателю ли, или родине. 

Писатель верен только своему тексту, это его единственное надежное убежище... 

У писателя нет другой защиты, кроме маски его лирического героя... 

По сути - нет другой жизни, кроме его жизни... Кроме ИХ жизней. 

Все это относится напрямую только к писателям-эмигрантам. 

Людям, которые висят в пустоте между оставленной культурой родины и так и непокоренными скалами чужой культуры. 

Насколько я знаю, среди тысяч писателей-эмигрантов всех времен и народов наберется едва ли полдюжины авторов, писавших на неродном языке и добившихся успеха.

Таков Набоков. Но его учила гувернантка-англичанка и он получил образование по-английски. Ему и карты в руки. 

Таков и Джозеф Конрад, особенный талант.

 

 

                                                        

Светлана Кабанова

 

 

Эксплуатация интеллектуального труда - тема особая. Опыт Татьяны Розиной еще раз это подтвердил. К сожалению, как литературные агенства, так и издательства заинтересованы в получении прибыли, и только прибыли. Впрочем, их тоже можно понять, альтруистов нет, поэтому вопрос зашиты интеллектуальной собственности закономерно переходит в плоскость возможности получения юридических гарантий.

У меня пока нет такого количества работ высокого литературного уровня, как у Владимира Порудоминского, Владимира Батшева, Игоря Шесткова и многих других уважаемых авторов "Литературного Европейца" и "Мостов".  Поэтому все мои последующие пожелания или идеи не проверены на практике, но это единственное, чем сейчас я могу коллегам помочь. Итак, если бы у меня был достойный роман, что бы я делала?

Экстремальный вариант для немецкой читательской аудитории:

Искала бы сумму примерно в 10.000-15.000 евро. Например, кредит в банке. Искала бы контакты на телевидении. Сделала бы короткий качественный ролик о своей книге. Перевела бы книгу на немецкий язык (с помощью носителя языка) и издала бы ее в приличной типографии. Именно в типографии, а не в издательстве (издательство - это посредник). Наняла бы людей (например, студентов) для рассылки качественных рекламных буклетов и контактов в магазинах.

Заключила бы контракты с книжными магазинами на внесение моей книги в каталоги как минимум за полгода до издания. Как только на телевидении начнут показывать ролик, то подготовила бы контракт с типографией на рассылку книг по магазинам. Параллельно изучала бы условия продажи электронных книг.

Щадящий вариант:

Создала бы свою интернет-страничку и попросила бы всех друзей и знакомых о помощи прорекламировать книгу, а затем бы объявила подписку с предоплатой. Издала бы требуемое количество экземпляров в хорошей типографии и разослала бы подписчикам.

Возможный вариант:

Сделала бы перевод синопсиса и нескольких глав на немецкий язык и разослала бы в немецкие литагенства с надежной репутацией. Подписала бы с ними официальный контракт, который дала бы проверить местному юристу. Заключила бы юридическую страховку. В случае успеха получила бы минимальный процент от прибыли, но ведь я знала, на что шла!

Недопустимый вариант:

Никогда бы не стала связываться с литагенствами, которые имеют ненадежную репутацию. Не важно, в какой стране. Как в Германии, так и в  других странах, искала бы порядочных людей. К счастью, они есть везде, но найти их нелегко. Но возможно.

Никогда бы не подписывала контракты с литагенствами или издательствами в Германии на русском языке. Не уверена, что они могут иметь юридическую силу. Никогда бы не отдавала право на перевод своих произведений тем же литагенствам или издательствам: искала бы переводчиков сама и платила бы им деньгами из кредита.

Прощу прощения, если мои идеи покажутся наивными. Удачи вам, коллеги! От всей души!

С уважением,

 

 

 

Галина Хэндус

 

Суд присяжных заседателей:

После речи обвинителя, суд постановил, за отсутствием обвиняемого, заслушать следующего свидетеля. К даче показаний вызывается Галина Хэндус – писатель с багажом в 10 книг (5 романов, 2 книги рассказов, 2 книги сказок, 1 публицистика), издано 8 - на русском, 4 - на немецком, лауреат и т. п.

 

Свидетель:

Уважаемая госпожа Обвинитель (она же Истица Истины), уважаемый господин Свидетель, уважаемый Суд!

В своем вступительном слове Истица задала вопрос: «а может, дело не во мне?», на который мне хочется ответить квинтэссенцией известного немецкого философа и богослова Б. Хеллингера: «Причины внутри нас, снаружи только оправдания».

Я понимаю боль и разочарование госпожи Розиной системой книгоиздания, которую она вызвала в Суд в качестве обвиняемой. Ее обвинения предъявлены книгоизданию отдельно взятой страны, России, хотя Истица и проживает последние 23 года в другой стране – Германии. Здесь, на мой взгляд, следовало бы сравнить системы книгоиздания, по меньшей мере, двух стран, и затем, соответственно, делать выводы. Но, раз этого не было сделано, то я постараюсь заполнить пробел.

 

Из материалов Первого заседания становится понятно, как недобросовестно поступили с Истицей сотрудники «солидного московского изд-ва», названия которого мы так и не узнали. Договор есть, тиражи свидетелями доказаны, а денег – нет. На мой взгляд, такое отношение к автору не делает чести ЛЮБОМУ издательству. С другой стороны это был риск автора – довериться изд-ву по переписке, тем более в другой стране. Но, госпожа Истица, если по прошествии восьми лет, как Вы пишите, «книга успешно продается и сейчас», то, что мешает Вам обратиться не в виртуальные, а в реальные судебные инстанции, чтобы взыскать деньги по суду? Нормальная процедура, практикуемая в любой стране.

 

Материалы Второго Заседания посвящены поискам литературного агента. Госпожа Розина абсолютно верно заметила, что дело литагента – продать товар (книгу), а не учить автора писать. Из моего опыта работы с немецким агентом-любите-лем я вынесла такой же опыт. Он при всех наших встречах вежливо учил меня, как нужно писать книги. Сам по профессии технический менеджер, он не писатель, а читатель, у них же вкусы разные. На Франкфуртской книжной ярмарке 2012 года мы вместе «пристроили» мою первую книгу в немецкое изд-во. После этого мы благополучно расстались по моей инициативе, но остались друзьями. Так что сравнивать «плохую» Россию и «хорошую» Германию в данном случае не стоит – люди везде одинаковы.

Заседание Третье поставило меня в затруднительное положение. Судя по названию, оно должно быть посвящено литагентам России, а оказалось посвящено низкопробной американской книжонке. Несмотря на свой литературный талант, госпожа Розина является весьма наивной дамой. «50 чего-то там» НЕ бестселлер, а проплаченная американцами литературно-политическая акция. Неглупые коллеги меня поймут, остальные могут прочесть книгу и сделать выводы сами. О такой, с позволения сказать, «литературе» и говорить не стоит.

 

Материалы Заседания Четвертого о литагентах Германии прочла с интересом, потому что сама имею опыт  в работе с ними. На одной из книжных ярмарок во Франкфурте мне даже удалось прорваться в закрытый для простых смертных зал, где агенты заключали договоры с изд-вами и поговорить с одной из тех, кто работает на «Русский рынок». Книгу она мою взяла, письмо потом тоже «отписала». На этом наше сотрудничество закончилось.

Чем дальше живу и работаю в Германии, тем лучше понимаю, что и писатель, и литагент – это в первую очередь предприниматель. Также, как частный зубной врач, с которыми, кстати, я работаю около десяти лет, как издатели, как маклеры и прочие «свободные художники». Предпринимателю нужно заработать, чтобы не умереть с голоду, именно поэтому он будет пробиваться к агенту Марининой, чтобы купить у него права на известные и читаемые книги, а не к Васе Пупкину с его тремя рассказами в районных газетах. Ничего личного, только бизнес. И если писатель раз и навсегда усвоит эту простую истину, то он сможет поберечь свои нервы хотя бы от больших стрессов. Итак, вначале – товар, то есть КНИГИ, а потом – все остальное.

 

Заседание Пятое посвящено показаниям Свидетеля господина Шесткова. Один из его пассажей мне показался странным. Цитата: «Родина... испражняется на мою... голову». При всей моей писательской фантазии такую мизансцену представить не смогла, хотя хорошо могу представить, когда ЭТО делают читатели на НЕпонравившегося писателя.

Впрочем, идем дальше. Господин Свидетель «целый год» безуспешно рассылал свои рассказы по немецкоговорящим издательствам. И что? Если я сошлюсь на собственный опыт, то считаю, что три года, в течение которых я этим занимаюсь, не такой уж большой срок. В связи с этим мне хочется привести в пример писательницу Роулинг с ее Гарри Поттером. Эта мадам с потрепанной рукописью под мышкой обивала пороги лондонских издательств пять! лет. Не год, и даже не три... Эту и другие не менее душещипательные истории из жизни писателей рассказал мне на нашей встрече один немецкий издатель в Берлине. К тому же он меня просветил относительно следующего: изд-ву, как бизнесмену, ВСЕ РАВНО, о чем и что написано в книге. Его волнуют только две вещи: UmsatzundGewinn.  Все остальное – лирика. Эти поучительные мудрости от профессионалов стоит запомнить.

 

На этом Заседании меня смутил также выбор Свидетеля со стороны Обвинения. Истица представила его, как «настоящего писателя без кавычек». Сам же он пишет следующее: «... я хоть и пишу, не считаю себя писателем... Главное счастье – писать... не думая ни о деньгах, ни о редакторах, ни о читателях...». Понимаю и принимаю эту позицию. Но зачем же тогда писать господину Шесткову о себе в Википедии, что «род деятельности – писатель... Член Союза немецких писателей»? Где же правда? И был ли мальчик? Для непонятливых объясню: писателя делают читатели и тиражи распроданных книг. Если же нет ни того, ни другого, не нужно вводить людей в заблуждение относительно своих занятий и регалий.

В конце Заседания Обвинитель обращается к Суду: «Не буду спрашивать, кто виноват... скажите, что делать?» На вопрос «кто виноват?» всем заинтересованным слушателям уже ответил господин Хеллингер: «причины внутри нас...». На другой вопрос, с разрешения уважаемого Суда, мне хотелось бы ответить чуть позднее.

Занавес ползет вниз, приоткрывая нам Постскриптум. Очень понимаю волнение писателя, когда его детище собираются публиковать, да еще в одном из крупных издательств. И очень печально, когда планы рушатся. В виде соболезнования несостоявшейся эротической книге прошу принять мою короткую историю. Сразу оговорюсь, что изд-во называть не стану во избежание незапланированных последствий. Итак, несколько лет назад мне пришел ответ от немецкого изд-ва, входящего в группу изд-в о том, что мои рассказы понравились и они возьмут их в план за ... 4 тысячи евро. Я поблагодарила, погоревала и забыла. Года через полтора, в числе других, отправила в то же изд-во свой другой проект. Получила вежливое письмо о совместной работе, но уже за 1,5 тысячи евро. «Хм, – подумала я, – ставки снизились. С чего бы это?» Долго размышляла, потом решила поискать информацию. И что же? Оказывается, издательство вот уже пару месяцев объявило себя банкротом. «Какая я умная! – пронеслось в голове. – Как хорошо, что есть интернет и оттуда можно взять нужную информацию». И хотя проект с книгой провалился, зато хоть деньги остались целы. Эта история – тоже к размышлению.

Вдогонку советую госпоже Розиной в обязательном порядке разместить свою книгу в электронном виде. Пусть пара евро в месяц, но капает. И разместите свою книгу в Амазоне. Мои книги, кстати, тоже там и люди, странное дело, их покупают и читают, хотя на этой платформе официально нет русского языка.

 

А теперь, Высокий Суд, уважаемые Дамы и Господа, а также единственно Обвиняемый рынок книгоиздания России! Разрешите на правах начинающего писателя поделиться с Вами практическими советами о пережитом и ответить на вопрос Обвинителя «Что делать?»

Несколько недель назад я искала определенную информацию в интернете и случайно (хотя в случайности НЕ верю!) наткнулась на книгу Юрия Никитина «Как стать писателем». Книга меня настолько захватила, что я два дня сидела, читала, делала для себя заметки. Автор не упустил ничего. Его книга – азбука для начинающих писателей. И хотя у меня вышло несколько книг на двух языках, есть свой круг и русских, и немецких читателей, для меня эта книга оказалась кладезем мудрости. Цитата: «...в литературе, как и везде, действует золотое правило: из всего, что создано, только 10% заслуживает внимания». И еще: «Абсолютная истина: ни один талантливый автор не бывает потерян! Ни одна яркая рукопись не отвергается… навсегда». Писатель, написавший много книг и живущий на гонорары с них, знает, о чем говорит!

 

(Книг, подобных книге Никитина, много. Читатели могут найти по своему вкусу, написанную мужчинами, женщинами, юными девицами, уголовными преступниками, политическими трупами, воинствующими графоманами, самодовольными редакторами, а также всеми, кто называет себя красивым именем – ПИСАТЕЛЯ. Пока ни одна такая книга не принесла пользы, прочитавшему ее. Редакция)

 

 Теперь вернемся к теме: найти издательство. Ну, нашли. И что? Думаете, в Германии лучше, чище и честнее, чем в России? Ошибаетесь, расчудесные мои! Издательство в любой стране – это просто бизнес и для него жизненно необходимо рассчитывать риски. Новое имя, да еще и иностранное – всегда большой риск. Именно поэтому русскоязычный писатель вначале долго ИЩЕТ, а потом ПЛАТИТ (немецкоязычный делает все тоже самое, но БЕЗ переводчика): переводчику, иллюстратору (детская книжка), нем. редактору. Если изд-во найдет одну ошибку, оно посылает нового автора к СВОЕМУ редактору, которому надо опять платить. Между делом автор САМ пишет текст на заднюю обложку своей книги, который, если вдруг не понравится, придется переписать... Затем автор оплачивает дизайнера. Да, не забудьте, что вы за свой счет должны приехать в издательство и лично познакомиться с сотрудниками, кто будет выпускать вашу книгу, а это может быть и 600 км в один конец, а, значит, придется ночевать в гостинице опять же за свои коврижки. И вот когда книга готова, автор имеет право КУПИТЬ авторские экземпляры с небольшой скидкой от магазинной цены и начать продвигать книгу на рынок. Он должен САМ организовывать встречи с читателями и ехать туда за свой счет, договариваться с книжными магазинами на приобретение книг (они ведь тоже не хотят рисковать и покупать книги незнакомого автора), участвовать с изд-вом в финансовых расходах по прямому маркетингу и т. п. и т. д. Что, не нравится? Это – реальность, которую я сама прошла, поэтому и пишу то, что есть, чтобы те, кто не знает, не летали в сладких грезах и не мечтали о бесплатных немецких кренделях.

Изд-во всегда сводит свой риск к минимуму (с точки зрения бизнеса – аксиома). Но вот когда книга нашла путь к читателю и продажи полетели вверх, тогда можно назначать встречу с издателем и просить у него вместо 9%-10% чуть больше, или даже совсем много и ставить (может быть) свои условия. Пока же этого НЕ произошло, писатель сам – проситель и труженик. Нравится писать в стол – пишите, но не называйте себя при этом писателем. Хотите стать настоящим писателем на ЛЮБОМ рынке и в ЛЮБОЙ стране – работайте! Я работаю со своими врачами, чтобы не стоять с протянутой рукой и иметь возможность писать книги, но вместо того, чтобы платить в пенсионную кассу, издаю на эти деньги романы и рассказы, плачу за рекламу, езжу на встречи с читателями, трачу время на принятие заказов и отправку книг и т. п. Деньги, полученные от читателей, не покрывают всех расходов, но у меня есть цель, к которой я рано или поздно приду.

Мало написать ОДНУ книгу. Напишите пять, десять. Вот если и они «не пойдут», то тогда сядьте и спросите себя: «Что я сделала не так?»

 

Учитесь у тех писателей, кто достиг успеха.

А пример с Марком Твеном? Разве он не вдохновляет? Его книги запретили а Америке, его частное издательство, специализирующееся на его же книгах, оказалось банкротом, трое детей и жена умерли. И это жизнь писателя, которого страна должна была на руках носить. Но ведь не сломился, нашел мецената и друга, а теперь – классик.

 

Поэтому – никогда не останавливайтесь на достигнутом, берите пример с успешных и ПОМЕНЬШЕ КРИТИКУЙТЕ других. Загляните внутрь себя и спросите – чего же вы хотите на самом деле? Сосредоточьте свою энергию на книгах и положительных моментах, а не на прошлых неудачах.

 

Напоследок хочу сказать, что невозможно сидеть комфортно на двух стульях – рано или поздно провалишься. Нужно выбирать что-то одно, вот тогда и будет гармония.

Всем своим коллегам желаю огромных творческих успехов, которые ни один суд присяжных не присудит. Поэтому давайте работать, а не обвинять других в своих собственных просчетах. Прислушайтесь к совету писателя Ю. Никитина: «Работайте на литературной ниве так, как пахали бы на заводе в цехе. Полную смену. Желательно – без долгих перекуров. И успех придет».

 

 

Михель Клайн

 

Галина Хэндус предлагает «поменьше критиковать других». Не от этого ли русская литература превратилась в стоячее болото?

А у нас в журнале что происходит? Прав И. Коган, который написал, что много лет он НИ ОТ КОГО не слышал ни слова критики.

В «Мостах» ситуация другая. Там безжалостное перо профессора А.С. Либермана не щадит ни именитых, ни начинающих.

Так, где же выход?

Спасение для себя Хэндус находит в интернете, в том числе, на Амазоне. Но книги на русском языке Амазон не берет в продажу, только на иностранных. Притом, это касается изданных книг.

Еще г-жа Хэндус не понимает образа «Родина испражняется на мою голову» у писателя И.Шесткова. Что ж, у каждого своя «родина». Шесткова она не любит, Хэндус, вероятно, обожает. Только в чем это обожание проявляется - непонятно.

Смешно утверждение г-жи Хэндус, что писателя «делают читатели и тиражи». Это фраза из советских агитпроп-статей времен Брежнева и Хоннекера.

Писателя делает пресса, литературные критики, издательский отдел PR. У него может не быть, ни тиражей, ни написанных книг, ни, тем более читателей. Но если его надо «раздуть», его раздуют, потом, задним числом, организуют и книгу, и читателей, и – если потребуется – тираж. Примеров – множество.

Но у нас речь о Розиной, а не о высказываниях г-жи Хэндус.

В «исповеди» Татьяны Розиной удивляют несколько моментов.

Во-первых, грандиозное  самомнение. Она считает себя писательницей, притом, писательницей известной.

 Она пишет «Десять лет я посвятила тому, чтобы научиться писать. Десять лет я безропотно издавалась «за бесплатно» в литературных журналах, чтобы себя реализовать и самоутвердиться».

Так кто ей внушил, что она научилась писать?

Ее язык беден, примитивен, это не язык литературы, а язык улицы. Главное у писателя – язык. У Т.Розиной нет литературного языка.

Она считает, что ее книга «Как выйти замуж за иностранца» - литература.

Я, например, не понимаю, как книга полезных советов может называться литературой.

Есть такой информационный бюллетень «Партнер», выходит в Дортмунде, кажется. Так его некоторые называют «журналом», а тамошние заметки «литературой».

Далее у Розиной - «за бесплатно издавалась».

Эта фраза выдает автора с головой – ей не важна литература, а важны деньги, которые она может получить за написанное ею.

Едва ли она заработает что-то в эмиграции – здесь давно журналы нищие, и гонораров авторам не платят за неимением денег. Даже авторам именитым, приехавшим в эмиграцию с грузом изданных (за казенный счет!) книг, знающим, что такое жить на литературные заработки, и как это трудно.

О путях в немецкую литературу говорилось выше. Мне известны только 2-3 случая, когда русский писатель имел какой-то успех в немецкой литературе. Случай О. Мартыновой, затратившей 25 лет на это – показателен и поучителен.

Татьяна Розина спрашивает: «Опять хочу узнать — что делать, как стать писателем, которого издают, о котором говорят, который зарабатывает своим трудом?»

Три разных вопроса, сведены в один.

Отвечаю на первый. Издать книгу за свой счет. Лучше – в «Литературном европейце».

Отвечаю на второй. Всеми возможными способами рекламировать эту книгу (учитесь у тех, кто высказался ранее!) – в том же «Литературном европейце» и «Мостах».

Отвечаю на третий. Реклама вашей книги даст возможность ее продать и покрыть (в лучшем случае) расходы.

Но перед тем, как все это совершить, – надо стать писателем.

 

 

 

 

 

Алишер Киямов

 

   Прочитал материал Татьяны Розиной, и, хотя мне очень нравится публицистический фактурный задор её статей и комментариев-откликов на письма, на сей раз ничего в моей душе не отозвалось.

   Написать о бескорыстном служении Слову такой начитанной женщине – пошло;

 написать, что эмиграция для писателя это гражданский акт, влекущий за собой осмысленный отказ от публикаций в периодических изданиях и коммерческих издательствах покинутой отчизны – непозволительно, так как каждый писатель сам устанавливает для себя моральные нормы;

написать, что тебе хорошо известно о нечистоплотности российских литературных агентов и издателей, когда ты, не выезжая вообще в Россию ни по каким делам, живёшь в Германии уже много лет – лживо;

написать, что тебя не интересуют современные российские женские романы и эротические творения соотечественниц – нетактично, поскольку Татьяна Розина создаёт такую литературу в эмиграции, и это её право, как автора.

  К последнему пункту, чтобы не подумалось, что я придерживаюсь строгих нравственных правил, добавлю, что и сам люблю хорошую эротическую поэзию и прозу.

   Вот свежий пример – переведённые мной недавно стихи Тэодора Крамэра, который был не только певцом эмигрантской судьбы, но и венских борделей – публикуются в этом номере.

  Суждения Игоря Шесткова, коего я так же считаю настоящим писателем, мне близки и понятны. Однако, уважая его позицию бессеребренника, всё же посоветовал бы ему перевести на немецкий язык его роскошную по словесной живописи, опубликованную одновременно в двух наших журналах, повесть и приложить все усилия для публикации её в переводе в одном из солидных немецких периодических изданий. Это произведение, на мой взгляд, создано для прорыва и обречено на успех, который обратит внимание немецких читателей, литературных критиков и издателей на его уже изданную на немецком языке книгу рассказов, которую мы заслуженно нахваливали посетителям нашего стенда на Книжной ярмарке.

  Возможно, что, если бы каждый (не сникший) член нашего Союза русских писателей Германии смог бы организовать пару раз в году групповые выступления в местах своего проживания, например, в музеях, общинах и т.д., это бы решило многие проблемы, о которых пишет Татьяна: обретение новых читателей, авторов и подписчиков для наших журналов, распространение изданных книг, приобретение большей известности, получение небольших гонораров за выступления (знаю по опыту, что у музеев и различных фондов имеются на это средства, и они охотно оплачивают, как выступления авторов, так и сопровождающих их музыкантов и актёров).

И если бы такая активная, настоящая писательница как Розина  взялись бы за координацию этого проекта (сбор информации от писателей о возможности проведения таких выступлений), то наша творческая жизнь стала бы полнокровнее.

  Возвращаясь к радостной повседневности, высылаю Вам дополненную подборку «Из поэзии немецких экспрессионистов», так как часть её Вашей мудрой и

 

 

        Маргарита Завадская

 

Рада примкнуть к живому разговору  о делах наших насущных.

Татьяна Розина пытается разобраться в трудном вопросе, решение которого она, судя по ее настроению, не собирается оставлять.

Она смело заявляет, что считает себя писателем.  Желание издавать книги «не за свой счет» -это то, что она хотела бы иметь.

Такая возможность существует: издатели, литагенты, интернет. Но где же ее место в этом ряду?

Татьяна Розина упоминает, что многие из нас обладают членскими билетами, вероятно, имея в виду членство в Союзе русских писателей за рубежом.

Не все общественные организации могут похвастаться ТЕМ, что у них есть свой печатный орган (например, «ЛЕв»). Так вот на страницах этого журнала не раз поднимался вопрос, где издаваться.  И какие пути следует пройти, чтобы это осуществилось.

Это были комментарии наших же коллег.

История с жульничеством издательствам «Алетея», когда ни в одном книжном магазине не оказалось оплаченных издательству книг.  Рассказ покойного Кучаева о том, сколько унижений и издевательств нужно пройти, чтобы видеть свою изданную книгу и др.

В самом начале своей работы Союз русских писателей организовал свою издательскую базу с хорошей и доступной цене типографией (подтверждение тому 100 вышедших книг, см. Каталог). Участие  изданных Союзом книг в  книжной ярмарке. Где они вызывают живейший интерес, как у тех, кто пишет по-русски, так и у немецких коллег. И что же?

Норовят многие наши коллеги издать, причем тайно, в копи-шопе, несмотря на предупреждение о непрофессиональном печатании там книг.

Вероятно, здравый смысл пересиливает желание создать видимость дополнительных тиражей.

Этот маленький экскурс в союзную жизнь для того, чтобы напомнить, что до тех пор, пока мы все вместе не будем заявлять о себе, организовывать встречи с читателями (не только в своих общинах, но и в  литературных кафе, музеях и т.д., участвовать во многих литературных собраниях, которые организуют немецкие коллеги,  встречаться с учениками гимназий – будущими читателями,  выставлять свои книги на книжных ярмарках (Франкфурт, Лейпциг, Майнц), организовывать встречи-семинары коллег, на которых обсуждать эти вопросы, и многое другое.

Полностью согласна с предложениями А. Киямова.

Публикации на страницах  журнала ЛЕв, с обязательными откликами коллег.

 

 

Кира Сапгир

 

История истории  "О"

 

Поскольку речь зашла об эротической литературе, предлагаю одну историю.

 

Однажды в парижском многоэтажном книжном магазине "Жибер" на площади Сен Мишель, в отделе подержанных книг я нашла карманное издание "Истории О" Полин Реаж. И едва продавец достал ее мне с самой нижней полки, где она хранилась, как сразу несколько человек бросились к нему, справляясь, нет ли еще экземпляра. Отчего же не гаснет мечтательный интерес к этой книге, написанной более полувека назад? Отчего не утихает скандальное эхо и не угасает аура дразнящей тайны вокруг "Истории О"? Попробую рассказать.

"Писатели обычно подписывают псевдонимом книги. Но бывает так, что они ставят псевдоним не на книгах, а на жизни", так писала Полин Реаж, автор "Истории О", самой знаменитой эротической книги Франции послевоенных лет, которая была, по выражению Жаприссо, "одновременно сном наяву, парадоксальным символом чистоты и рассказом о победе".

Эта книга возникла неизвестно как и откуда. По крайней мере, так утверждал издатель "Истории О" Жак Повер, влюбившийся в нее раз и навсегда. Он рассказывал, что его литературный редактор Жан Полан сунул рукопись ему в руки мимоходом, сказав, что ее должен опубликовать именно этот издатель, выпустивший всего Де Сада. "История О" увидела свет в 55-м, и Франция надолго заплуталась в дебрях волшебной сказки для взрослых - каковыми всегда были эротические книги, от Божественного Маркиза до наших дней.

Тут рассказывается вечная история о любовном и полюбовном рабстве. Признания льются легко и открыто - так в ночи шепчут возлюбленному на ухо. И эта исповедь-монолог - самое свирепое любовное послание, которое мужчина когда-либо получал от женщины.

В одной из бессчетных антологий французской эротической поэзии, среди двухсот арготических синонимов для обозначения женского естества есть O-tel (по звучанию в переводе "Ал-тарь"). "О" (мы встречаем это имя у Замятина в пародии-утопии "Мы") - безлико и безымянно. "О" на слух по-французски "вода", "eau"; на вид - оголенный овал.

Начинается "История О" прогулкой влюбленных в парке Монсо. Затем они на такси приезжают в некий замок. Там на О надевают оковы и. средневековые юбки, закручивая их шелк на "бигуди", спереди и сзади. Начинается искус послушания, садо-мазохистский пародийный балет, сладостная игра в поддавки. В бутафорском декоруме, под ледяными взорами подлинных развратников О проходит одну за другой все степени искушения. Вся в красных стигматах от ударов хлыстом по белому телу, с продетыми сквозь плоть звеньями цепи, с выжженным клеймом, она причащает собой из сакральной нечистой чаши всех приходящих к ней, вкушая в них от тела единственного, пославшего ее к ним.

...22 января 1955 года в ресторане "Максим" на торжественном обеде литературное жюри присудило "Истории О" престижную премию "Де Маго" за лучшее произведение года. Всем было ясно: под псевдонимом скрывается большой писатель. Стиль Полин Реаж был соткан из снега и огня. Язык точен, чист, прозрачен, как горный ключ, с изысканными обертонами на дне идеально сбалансированных фраз - без единого неполнозвучного слога. Под маску по очереди подставляли Андрэ Мальро, Доминик Ори, Симону до Бовуар, Анри де Монтерлана, Раймона Кено - либо того же Жана Полана, автора эссе "Жюстина - сообщница Маркиза де Сада", автора предисловия к "Истории О".

Книга вышла тиражом в 2000 экземпляров. Затем за покупку ее фабулы принялись драться кинопродюсеры. Вскоре стало известно, что французская полиция нравов готовится возбудить против книги судебное преследование - как когда-то против "Мадам Бовари" и "Цветов зла". А тут и в Датском королевстве стало неблагополучно: датская полиция предприняла настоящее детективное расследование, похваляясь, что отыщет автора во что бы то ни стало. Казалось, при таком шумном скандале инкогнито Полин Реаж вот-вот будет раскрыто. И что же? Прошло более полувека, и никто так ничего и не знает до конца.

До 68-го года "История О" стояла на потайных полках в аду библиотек. Затем, в бархатном черном футляре поверх золотой парчовой обложки ее выпустил на веленевой бумаге китаец Чу - самый таинственный из парижских издателей, венчая "Историей О" изданную им плеяду великих эротических книг - от Аретино до Верлена. Леонор Фини, впечатала в ее текстуру блеск и трепет своих рисунков. С тех пор их уже невозможно отделить друг от друга - шелковый холод текста - и эти блистательные иллюстрации с их извращенностью, затаенностью, горячечной хрупкостью, сарказмом.

В адском саду Леонор Фини закованные летучие тела бьются в безумии боли и сладострастия под пенисом и плеткой; лица непристойно искажены - либо торжественно-суровы, как перед казнью. В центре - лицо в маске из совиных перьев - в этой маске О шествует в апофеозе. (Говорят, будто такую маску Полин Реаж увидела на выставке Леонор Фини - она-то и послужила толчком к созданию шедевра.)

Но отчего все-таки во Франции, читавшей в ту эпоху уже второй роман Франсуазы Саган, "История О" слыла опасной? Ведь во время сексуальной революции "незабываемого 68-го" левые прямо-таки предписывали полный отказ от конформизма в любви. Но ведь феминистки только что заявили о своей самодостаточности и отказали мужчинам в превосходстве над собой. А тут - счастливая невольница в цепях и нейлоне (заставляющем сейчас вспоминать о послевоенных годах) боится лишь одного - выйти на свободу.

О "тлетворности" книги говорили плоскости одновременно церковники и... коммунисты. Первые - что это, де, профанация самой идеи любви, чуть не черная месса. А вторые - что "История О" уводит в сторону от классовой борьбы.

А Полин Реаж не мечтала о революции, когда писала свою книгу. Она писала не для себя, не для массового читателя, а всего лишь для одного человека. Об этом она поведала только в 94-м году в полупризнании, опубликованном в американском журнале "Нью-Йоркер":

"Влюбленная девушка сказала однажды человеку, которого она любила: "Я тоже могла бы записать все эти истории, которые вам так нравятся." "Вы полагаете?", надменно отозвался он... И однажды вечером, вместо того чтобы взять книгу и заснуть, свернувшись калачиком на левом боку, она, взяв в правую руку черный карандаш, принялась записывать им... Она посылала по нескольку листков в день до востребования. Никогда ни черновика, ни копии - но почта оказалась надежной." А тот, которому она при свиданиях читала вслух написанное, велел ей подарить "Историю О" всему свету. О повиновалась, став в безымянной прекрасной книге жизнью-тенью, без возраста, без имени, без лица.

 

Режин Дефорж, знаменитая французская издательница и авторша скандальных эротических романов, уверяла, что в 70-х годах раз десять беседовала с Полин Реаж - в то время уже хрупкой немолодой дамой с мелодичным голосом. Из их бесед составилась книга "О сказала мне". Кое-кто поговаривает, что написала книгу сама Полин Реаж, а Режин Дефорж просто согласилась одолжить свое имя для продолжения розыгрыша.

"История О" уходит в песок двумя иссыхающими кровавыми струйками - двумя концовками по три строчки. По одной из них, О возвращается в замок. По другой - с согласия любовника кончает с собой.

 

Робер Деснос говорил, что фальшь в эротической литературе невозможна оттого, что женщины прочертили в ней узкий сверкающий след. От Сафо до наших дней их цепочка кружит в запертом саду у священной статуи совершенной четы. И, рассекая сердце тонким хдыстом яростной простоты, в этом саду, замусоренном, но не обобществленном, Полин Реаж прибавила к цепи магическое кольцеобразное звено.

 

Свидетельские показания Ирины Бирны

 

Высокий суд, уважаемые господа присяжные, уважаемая госпожа обвинитель!

Мы только что выслушали обвинительную речь. Речь предельно личную и экспрессивно заряженую настолько, что не решусь признаться: я, воля ваша, ничего не поняла. Кого и в чем конкретно обвиняет автор, и для чего мы здесь собрались, осталось от меня сокрыто.

На мой взгляд, обвинитель пытается объять необъятное, решить квадратуру круга – задачу, как известно, неразрешимую, - и потому противоречит самой себе во многих пунктах. Для меня вся проблематика сформулирована уже в преамбуле и, если мне будет позволено выразить ее своими словами, в одном предложении, то будет это предложение следующим: «Госпоже обвинителю хочется перейти из категории писателей «издающихся» в категорию «издаваемых». В остальной же речи на протяжении всех пяти заседаний, мы стали свидетелями рассказа о том, как это не удалось. Но мы не услышали, почему это не удалось. Не поняла этого и госпожа обвинитель, поэтому и обращается ко всем нам со своим сомнением: «Писатель ли я?» и и вечным русским вопросом: «Что делать?»

Давайте попробуем разобраться и ответить на поставленные вопросы.

Итак, Вы, уважаемая госпожа обвинитель, задаете нам всем вопрос: «А писатель ли я?»

Я отвечаю Вам прямо, без дипломатических цветов и соломы: «Нет!»

Если Вы не знаете, писатель ли Вы, то кто, простите, должен это знать?! Не литературный же агент! Все эти самосомнения и самокопания хороши лишь в книгах, но авторы их, по отношению к себе не сомневались ни на йоту! Сомнения, искания и творческая неудовлетворенность – все это, как многое другое, - основа творчества, двигатель его, но касаться они должны созданного, а не создателя. Если кто-то сомневается, писательница ли Вы, то сомневается на основе Вами написанного. Критериев профессии «писатель» не выдумано, уверена – и не выдумают. А творчество и через тысячу лет будет исходить из корня «творить», то есть рисковать, надеяться, сомневаться, страдать и создавать.

Представьте себе Ван Гога, «сомневающегося» в том, что он художник! Нет! Весь мир сомневался, все, даже «собратья по цеху» советовали: «Брось! Займись лучше чем-нибудь другим», и был он один против всего мира и доказал, что мир и «эксперты» его ошиблись! То же самое, пусть и не столь выпукло, можно сказать о Джеке Лондоне и Марке Твене: оба утверждали, что писателями стали лишь потому, что хотели, а не потому, что «искра божья», «талант» или дарование. Единственное, чем они обладали, было колоссальное, неимоверное трудолюбие, завзятость до самозабвения и фанатическое стремление к поставленной цели. И стали они в один ряд победителей над миром, вместе с Ван Гогом и тысячами других.

Закончить этот пассаж хочу моей любимой цитатой, которую я несу с собой уже несколько десятков лет:

«Моя оценка самого себя значит для меня больше, чем все то, что обо мне говорят другие».

Это говорил величайший американский тренер своим атлетам и вырастил он олимпийских чемпионов больше, чем вся Европа вместе с Азией!

Теперь давайте посмотрим на Вашу проблему с другой точки. Что заставляет Вас писать? Жажда славы, денег, свободы? Или то «кино», о котором так ярко говорил уважаемый свидетель, господин Шестков? То облегчение, которое испытываешь, когда образы, теснящиеся в голове, выливаются в слова; когда светлеет вдруг все вокруг, словно озаренное молнией удачно найденой фразы; когда невольно вступаешь в спор с созданными тобой и они начинают жить своей собственной жизнью?

Можете ли Вы реализовать себя где-нибудь, в чем-нибудь ярче, шире, глубже и всестороннее, чем в письме?

Ответьте на эти вопросы, и вы узнаете, писатель ли Вы.

И, если Вы ответили положительно, то, скажите на милость, что Вам «молва людская» и «приговор толпы», что Вам мнение мое или редактора?

Вы – творец.

И вот тут-то и начинается квадратура круга, вечная загадка и та манящая, ядовитая сила, которая затягивает и губит. Вы – творец и создаете товар. А товар – это предмет купли-продажи. Понравится Ваш товар – купят. Не понравится... – ну, что ж, создавайте новый. Трудитесь, как это делали Джек Лондон, Марк Твен, как это делают все, без исключения, кто действительно создает, а не ремесленничает. «Ни дня без строчки», - говорил Ю. Олеша и знал, что говорит. Писание – тяжкий, каторжный труд, - это то, что стоит за легкой фразой, яркой картиной, изощренной интригой, за фразой «Следующим утром он проснулся знаменитым...» «Иван Алексеевич много работал над текстом, в основном, вычеркивал, сокращал...», - за точность цитаты не ручаюсь, под рукой нет томика, но смысл передаю точно, - так описывал современник работу Бунина над «Темными аллеями». Теперь возьмите в руки эту книгу и перечитайте. Какая сжатость, какая легкость, изящество и какой чудовищной широты размах! Ведь роман легко сделаешь из каждого рассказа!

Это один из вариантов ответа на Ваше «что делать».

А другой дал знаменитый Андре Моруа своей «Незнакомке» (цитирую, как всегда, по памяти, простите уж): «Стать знаменитой писательницей легко: возьмите любую, самую темную эпоху средневековья, любой из европейских королевских дворов и опишите любовные приключения какой-нибудь придворной дамы. Кладите ее через каждые 10 страниц с новым любовником в кровать и успех Вам обеспечен». Как видите, все совпадает: и тематика Ваша – «женская психологическая проза»; и интерес не увядаем – писал классик эти строки, кажется, в семидесятых прошлого столетия; и жизнью проверено – так делали деньги галоны, дрюоны, хэйли, саганы. А вот семеновы, михалковы и прочие фадеевы шли иным, как бы это выразиться, - гигиеническим, - путем, который вел к еще большим деньгам и почету. Можете так – пишите. Никто не осудит, каждый имеет право на собственную точку зрения. Главное – совесть спокойна.

Я была бы неискренна с Вами, если бы здесь не упомянула о том, что считаю крайне, жизненно важным для нас, но на что мы не имеем, не можем иметь влияния. Я говорю о критике. Без критики нет литературы, без критики мы все – плотники, думающие, что мы – краснодеревщики. Критика произведений, выпущенных «ЛЕ» на страницах того же «ЛЕ» и «Мостов» - вот, что насущно необходимо, причем не только нам, но и самому издательству.

 

Теперь я хочу уделить несколько минут двум моментам Вашей речи, оставшимся за скобками моего разумения.

 

Какие обвинения Вы, уважаемая госпожа обвинитель, выдвигаете против литературных агентов? Чем они хуже квартирных маклеров? Страховых агентов или финансовых советников? Адвокатов, врачей и хозяев погребальных контор? Редакторов женских журналов, гадалок и «князей» белой, черной и других цветов магии? Хиромантов, экстрасенсов и синоптиков? Все они предлагают свой товар, разница лишь в том, что один товар мы вынуждены покупать, потому что нет иного выхода, другой – потому, что он нам навязан законами, а третий – добровольно, по собственной глупости. И в этом последнем случае пенять следует лишь на себя самого. Не покупайте - и не поддержите этих жуликов, паразитирующих на людских слабостях или нужде, и они уйдут сами по себе. Останутся лишь те, кто честно выполняет свою работу.

Вы жалуетесь на то, что попались Вам недобросовестные агенты. Радуйтесь! Я, например, нашла таких, что за суммы более €10.000 предлагают «комплекс услуг»: профессиональную корректуру текста; индивидуальный дизайн обложки опытными художниками; издание и распространение книги в широкой сети магазинов, с которыми у них договора; рекламу в прессе и на телевидении; критику в периодике; презентации на выставках; организацию встреч с читателями и раздачу автографов... Я читала этот список, скролила текст по экрану и с каждым новым пунктом у меня укреплялась уверенность в том, что предпоследним будет «Подача заявки в Комитет по Нобелевским Премиям», а последним «Профессиональная помощь в написании Нобелевской речи». Но я ошиблась, они оказались скромнее.

Расставаясь с этим пунктом, замечу, что здесь уважаемая госпожа обвинитель противоречит самой себе. Как раз успех таких произведений, как «50 оттенков Серого» и показывает, в чем заключается работа настоящего литературного агента. Найдите такого в России и слава – в смысле тиражей – обеспечена! А читатели пусть себе плюются – для того, чтобы плеваться, книгу купить надо!

 

И второй, но, пожалуй, самый важный пункт, который отказывается принять моя голова.

Как – во имя всего святого – можно связаться с российским издательством?! Как можно поверить российскому издателю? Как можно вообще поверить кому-нибудь в стране, президент которой не верит самому себе? Дорогое моя, госпожа обвинитель, или у Вас нет телевизора? Интернета? Газет Вы не читаете?

 

«великая» страна встает с колен!

 

140 000 000 (словами: сто сорок миллионов!) человек встают с колен!!

 

Так какие моральные законы, какая, к черту, честь и совесть, если «великую» страну поднимают с колен? Или Вы о Будапештском Меморандуме не слышали? А «Крымнаш» Вам ничего не говорит? Здесь не до морали, не до слюнявых выражений чувств, тем более, по отношению к злейшему, к кровному врагу, каковыми мы все – граждане свободного мира - являемся. Ведь не сама матушка-россия на колени-то стала. Поставили. Запад. Мы с Вами. Вы думаете, майорчику легко или хочется лгать? (Я думаю – и легко, и хочется.) Вынужден!!! Ибо только ложью эту страну с колен и поднять. Только пренебрежением ко всем нормам человеческого общежития, договорам и обязател ьствам, к самой человеческой жизни. И мораль эта от президента, по сторонам социальной пирамиды, нисходит в головы и души всех тех 140 млн.

Так что гордитесь и радуйтесь, детям и внукам передайте, пусть и они помнят и гордятся:

своими неполученными гонорарами Вы внесли лепту, приподняли, так сказать, «великую» страну с колен!

 

Я умышленно не буду занимать время высокого суда описанием моих мытарств по издательствам Украины и попыткам наладить контакты с ними же во Франкфурте, во время Всемирной Книжной Ярмарки, осенью прошлого года. Хождения мои, по сути, не отличаются от описанных в речи обвинения, хотя и разнятся в деталях, что является следствием скорее личного отношения к ситуации и собеседникам, чем менталитом последних, и закончились они тем же результатом. И я согласна с мнением свидетеля, господина Шесткова: писать можно лишь для себя. Писать, получать от процесса наслаждение и ждать своего читателя. Поверьте, дорогая госпожа Розина, он придет, не может не придти! Поэтому – пишите! Пишите и представляйте себе лица всех этих воров-издателей российских, когда Вам присвоят Нобелевскую Премию!

Не знаю, ответила ли я на Ваши вопросы, но – пыталась.

 

С глубоким уважением,

 

Ирина Бирна

Дополнительная информация