Бунт банкротов реальности

 

Татьяна Розина устроила «суд». Над кем?

Над издателями и деньгодателями или над нами, скромными пописывающими эмигрантами?

Нет, скорее над «бесчеловечной капиталистической системой», не дающей бедному писателю-эмигранту ни денег, ни славы. 

Рассказала о своем горьком опыте…

Я, неожиданно для себя оказавшийся свидетелем на суде, тоже высказался. Призвал, вслед за классиками, думать о самоотдаче, а не о «успехе» у публики. И не смешивать два совершенно различных дела – заработок грошей на жизнь и творческие экстазы (это все равно, что любить любимого человека и… брать с него или с нее за это денежки).

Многие откликнулись. Некоторые – доброжелательно, по-дружески, другие – более или менее агрессивно. Иные – и иносказательно. Всем спасибо.

Читал я ЛЕ, пил какао… закусывал яблочным пирогом… курил сигару «Олива о Мадуро»… посмеивался, головой качал… кое- что в голову приходило… само как бы… а потом голову покидало. Вместе с сизым сигарным дымом, пахнущим манго и кедром.

Несколько мыслишек все-таки осталось… Хотя… на «мысли» не тянет. Так, ощущения.

 «Критиковать друг друга в журнале»…

Если редактор это допустит – то ничего не получится, кроме словесного мордобоя. Начнется хорошо, а кончится развалом журнала.

Единственное, что можно сделать – это позволить человеку, пишущему взвешенную критику – кого-то из «наших» изредка сдержанно похвалить. А еще лучше – направить его или ее лазерный луч на кого-то в стороне. Что и делает наш редактор. Любая массовая взаимная критика быстро превращается в побоище. В сведение счетов смертельно завидующих друг другу литераторов.  

А ты кто такой, чтобы МЕНЯ критиковать? Написал пару дурацких выспренних стишков, критиканствуешь, а сам в литературе ни хрена не понимаешь? Старый осел!

А ты еще, что за цаца? Откуда выползла, гнида? Настряпала кучу бездарных вымученных рассказиков, искусственных как пластиковые игрушки, и возомнила о себе? Ты кому дала, стерлядь, чтобы тебя напечатали? Да я на тебя срать не сяду!

А ты, графоман ничтожный, вообще молчи и радуйся, что твою пачкотню хоть иногда публикуют! Из жалости одной.

И так далее… 

О «рекламе» и «саморекламе». Смешно звучит, но я довольно точно знаю, сколько стоит «слава и успех» в Германии. Я ведь начал свою карьеру в эмиграции не по «литературной», а по «художественной» части. Делал графику и показывал ее на персональных выставках. Первая моя выставка в Берлине состоялась в 1993 году. Как раз тогда, когда по Москве танки разъезжали. Всего их было штук сорок. Помню, в Нюрнберге мои картинки висели в восьми залах тамошнего Дома культуры (как-то так он назывался, забыл уже). Меня даже несколько раз выставляли в церквях, разок – в коммунальном борделе, устроенном в бывших казармах советских войск, а однажды – в коридорах скотобойни. Три каталога моих работ опубликовали немцы (два тоненьких, и один потолще). И три сборника эссе напечатали. Все, естественно, на немецком языке. Не за мой счет, а на деньги  Министерства культуры Саксонии и Союза художников Германии, коего членом я состоял около десяти лет (потом, когда рисование забросил, вышел). Мои критические эссе об искусстве публиковались в различных книгах и в одном провинциальном художественном журнале…

Знал я в те времена много художников (в основном саксонских) и довольно много галеристов (сам был галеристом три года). Некоторые галеристы были довольно состоятельными людьми. Еще более состоятельные люди – к сожалению, довольно редко – покупали мои работы. Не хочу утомлять вас, господа… Короче, мне точно сообщили тогда, в начале девяностых – и сообщили не один раз, – сколько надо заплатить, чтобы «сделать из тебя Шагала». Около ста пятидесяти марок. Ста пятидесяти тысяч марок, разумеется. Критикам, галеристам, газетам, журналам, музейщикам, политикам, рекламщикам… Всем надо платить. Этот мир живет по законам мафии и никого в «первачи» не пускает без пропуска. Вот так все… просто. Нечто подобное мне рассказывали и знакомые издатели из Кёльна. Не заплатишь – не напечатаешься. Разбивать лед надо крупной суммой. Ни о каких 10 000 евро тут речь не идет. Такую сумму мои спонсоры заплатили бы не задумываясь.

С учетом возросших цен – вложить в писателя надо сейчас около 100 000 – 200 000 евро. Учитывая и оплату переводческих работ. Одну-две книги «промазать», а дальше «само» потечет. Если потечет, конечно…

Кроме того, писать надо туфту… нечто доступное для среднего читателя. Потому что не среднего, а продвинутого читателя в Германии – нет. Ну, почти что нет. Такие дела.

А теперь – самое главное.

У меня осталось от дискуссии странное впечатление. То, что некоторые авторы нападут на Розину было очевидно. Любая инициатива наказуема. Госпожа Хэндус попыталась укусить и меня… я воспринял это положительно… вроде как кокетство… Кто-то начал Розину жизни учить… Все вроде нормально… естественно. Но один тон в общей дискуссии показался мне нестерпимо фальшивым. Мания величия? Неоправданное самомнение? Слепота? Идиотический оптимизм?

Даже и не знаю, как это описать… дело в том, что…

Мы – эмигранты. Беглецы. Наша общая родина – СССР – не существует.

Мы тут в Германии чужаки. Нас не «несет никакой народ». Мы не просто чужаки – мы нежелательные чужаки. Большинство немцев не хотело и не хочет приезда сюда «евреев» и «других русских» (имеется в виду «немцы Поволжья»).

Что греха таить – они нас презирают. И надо сказать, есть за что.

А для «оставшихся» на нашей родине прекрасной – мы предатели, сбежавшие, колбасники… Эмигранты…

Мы повисли между двумя культурами. Над пропастью.

Мы плесень. Лишние в квадрате люди. Банкроты реальности. Да еще с претензиями.

Какое уж тут «жить на литературные заработки»… тут и просто выжить не просто.

Так что будем ценить то, что есть. Загнутся ЛЕ и МОСТЫ и останемся мы сиротами. Никому не нужными графоманами.

 

Игорь Шестков

 

 

 

Что будет после этого? Посмотрим!

 

 Когда поссорились Борис Николаевич с Михаилом Сергеевичем, появились первые лучики-предвестники серьёзных перемен в государстве. Активной части столичного населения стало интересно жить, начались уличные петушиные бои, иногда ходили по инерции на работу, чтобы и там поорать и поспорить. Два борца в дорогих итальянских костюмах колошматили друг дружку на главной площади страны, а две хитроглазыe кодлы на схватку поглядывали, вокруг бегали, слюни пускали, готовились стать «семьёй» победителя. Борис Николаевич сделал подсечку, кодла подскочила и стала его качать, вопить: мы победили! Потом Бориса Николаевича повели знакомить с его «семьёй», которая сначала приватизировала  Бориса Николаевича, а потом взялась за самое главное – нефтегазовые предприятия, рудники, ну и за всё остальное.

Начались славные девяностые годы. Над страной, потерявшей половину населения и треть территории, взошло либерально-демократическое солнце. Радуйся народ, то о чём ты мечтал, свершилось! Наконец-то не надо кормить дотационные республики, наконец-то можно свободно трудиться на свободной земле, наконец-то можно свободно творить, наконец-то появилась свобода перемещения в дальнее зарубежье. Что? Перемещение? Да неужели? А вот об этом поподробнее, пожалуйста.

Одна часть активного населения стала складывать исподнее в чемоданы, так как именно об этом «перемещении»  оно и мечтало. «Плевать мы хотели на ваше либерально-демократическое солнце», - смело заявляли отъезжающие в аэропорту Шереметьево.

Другая часть активного населения стала тоже готовить чемоданы, чтобы складывать туда денежки, которые текли рекой из придушенной социалистической экономики. Когда их чемоданы наполнились, нарисовались и они в дальнем зарубежье, но тем, которые с одним исподнем выехали, новые переселенцы руки не подают, статус надо соблюдать, – чай не при социализме живём.

А тем, кто без денег приехал, деньги надо как-то зарабатывать. Мы-то сразу после приезда галстуки надели, вечерние платья с глубоким декольте натянули, - думали, что нас на банкет по поводу прибытия поведут, а нас, как баранов, толпой, повели на биржу труда.

А там сплошное издевательство! Немецкий дядька, заглядывая Ираиде Петровне в декольте, предлагает ей место разнорабочей в пекарне, хотя она ему ясно объяснила, что имеет философское образование, а муж -директор архива был. Быстро выяснилось, что всё эти филологи, историки, философы и т.д. из СССР шансов на рынке труда Германии не имеют. Переучиваться надо, а потом – в дом престарелых, ухаживать за немощными немецкими старухами. Так многие и сделали. А некоторые, лёжа на диванчике, стали в себе копаться и выискивать творческие таланты. Как выяснилось, – не зря копались: в Германии появилось много новых писателей и поэтов, хотя местное население об этом, конечно, не подозревает. Эти новые творческие работники, пославшие подальше пекарни, химчистки, дома престарелых, взялись за дело основательно. Сначала, как и положено, стали самостоятельно, на дому, учиться писать. Учились долго: и по десять, и по пятнадцать лет. А когда, наконец, выучились, стали задавать справедливые вопросы: а где читатели? а где тиражи? а где гонорары? Нет, с тиражами всё нормально: идите в дом престарелых, заработайте пару тысяч евриков и получайте тираж! Хорошо, а гонорары где? Дамы и господа, их не будет. Пока мы десятилетиями оттачивали свой слог, народ, который был в СССР «читающим», стал «смотрящим».

Дехкане, феллахи, навалоотбойщики, проходчики, мотористы, вальщики деревьев и прочие работяги, прибывшие из бывшего СССР, прочно устроились в Германии, и у них нет ни малейшего желания читать что-либо, кроме «ангеботов». То «кино», которое должна пробуждать литература в сознании читателя, трогательно описанное Шестковым, заменяется американскими боевиками или немецким «мылом». А в кинотеатре сидит одинокий автор, иногда жена с чаем зайдёт, да кореш пробежит торопливо перед экраном – дела у него. Правильно Шестков понимает текущий момент: «Свободно писать... Не думая ни о деньгах, ни  о редакторах, ни о читателях...». Сочинители были всегда маргиналами, а теперь и читатель стал маргиналом. Редкие мы зверьки.

«Свободно писать, не думая о деньгах» в Германии можно. Какой-то автор уже излагал, что современная эмигрантская русская литература существует за счёт питательной трубочки, которая тянется к социальному ведомству Германии. Эта трубочка обеспечивает завтрак, обед и ужин свободному писателю, но разгуляться не даёт: о каких-то поездках, посещении ресторанов и т.п. речи быть не может. По сути, если нет скрытых источников дохода, свободный русский писатель находится в Германии под домашним арестом, как и миллионы других получателей пособия по бедности. Оторвавшись от письменного стола, он может пойти только на прогулку или зайти в дискаунт купить колбаски на вечер. Если зайдёт по неосмотрительности в театр, то финансы сразу запоют печальные романсы. Поэтому, спасибо социальному ведомству Германии, - оно стимулирует многочасовое сидение за письменным столом свободных русских писателей-эмигрантов.

Хотя, какая это эмиграция? Если пенсию в России заработал – пожалуйста, получай! Охота в гости к тёте Фене под Полтаву съездить – нет вопросов! Являетесь владельцем квартиры в районе метро Сокол – сдавай, кому хочешь, а денежки трать в Германии! Да, это всё хорошо, но нам охота ещё наш литературный товар сбыть! Как-никак в обществе потребления живём. А чтобы его сбыть, нужно, оказывается, стать специалистом по рекламе; освоить разговорный жанр и актёрское мастерство (встречи с потенциальным читателем); стать бизнесменом и получить кредиты на раскрутку произведения; изучить издательские фирмы; стать социологом, чтобы определить тренды читательских вкусов; заняться своим здоровьем и внешним видом, чтобы не пугать возможных читателей и начальников типографий; изменить свой характер, так как при телефонных разговорах с редакторами привычный переход на ненормативную лексику губит весь ваш проект. Так-то!

Для этого надо ещё лет десять-пятнадцать учёбы. Что будет после этого? Посмотрим!

 

Владимир Штеле

 

 

 

***

 

Грустно смотрит на нашу действительность писатель Штеле.

За колбаской в дискаунт отправился. А я вегетарианец и колбаски не потребляю, поэтому пошел в рыбный магазин и купил устриц, белого вина и белорыбицу.

А писатель Штеле грустит.

И грустит потому, что в его городе социальное ведомство очень строгое и не культурное. А я живу в городе, где социальное ведомство гораздо культурнее и выдает всем, желающим ходить в театры культур-пасс ценой всего 1 евро. С этой карточкой я могу пойти в любой театр и получить вполне приличное место (Конечно, не в партере, но и не на галерке), а еще в музей, кинозал почти БЕСПЛАТНО.

А писатель Штеле грустит.

Немецкое «мыло» по каналу  РТЛ или АРД не нравится. А я переключился на канал АРТЕ и смотрю киноклассику – и французскую, и американскую, и даже «Панцеркройцер Потемкин» посмотрел (сколько лет не видел!) А писатель Штеле переключать каналы не хочет - он грустит.

Так долго грустит, что не знает, наверно, что много лет как российские пенсии немецкое государство отбирает у живущих    в Германии пенсионеров.

А писатель Штеле все грустит.

Да. Народ в Совдепии стал не читающим, а смотрящим. Но смотрящим даже не в телевизоры, а на свои руки. А в руках смар-тофоны. Взял советский народ новую игрушку и играет в нее. Раньше он в «пятнашки» играл, потом в кубик Рубика, а теперь в мобильный телефон. Так Это на-род такой – он любит играть, а не работать и книжки читать – ничего нового писатель Штеле не открыл.

Много писателей развелось, а немецкий народ об этом и не знает, сокрушается Штеле. А зачем ему знать? Немецкий народ своих писателей не знает, а тут какие-то русские…

 Веселый писатель (не Артем)

 

 

 

Ответ фининспектору


    Конечно, Татьяна Розина не писатель. Это ясно из ее очередного послания «народу». Она не писатель.

  Она – фининспектор.

   Только фининспектору не важна литература, а важна деньга.

   Розина допытывается: – какой тираж? Какой доход? Где и сколько продано?

   А зачем ей это надо знать? Для чего? Для собственного любопытства? Так для любопытства узнай, КАК писатель книгу писал, а не какой тираж и сколько он продал.

    Когда вопрос идет о литературе, то вопрос о гонораре (верно подмечено В.Штеле) просто пошлый.

   Проповедуя критику, Розина скатывается до базарного выяснения отношений (здесь я согласна с И.Шестковым – «а ты кто такой?»

 

Маргарита Завадская

 

Уважаемые коллеги!

Предлагаю начатую дискуссию перевести исключительно в плоскость литературоведения и книгоиздания!

Выяснения же личных взаимоотношений вредит имиджу журнала, поэтому критику в личный адрес предлагаю направлять только по электронной почте и только тому адресату, кому она предназначена.

Иначе любимый всеми нами литературный журнал может превратиться в бульварный.

Большое спасибо за понимание.

Всего доброго.

Светлана Кабанова

Дополнительная информация