Из поэзии немецких экспрессионистов

 

Георг Тракль

 

              Осеннее возвращенье домой

 

                      ( Первая редакция)

 

Хлад тёмных лет, боль и надежду

Эти бурые балки хранят,

Пламенея над ними, висли тогда георгины.

Как если б златой шлем пал бы

                                     с кровоточащего лба,

Так же тихо кончается день,

Детство нежно глядит из тёмных очей,

Ввечеру багряные буки лучатся слабея,

Любовь, надежда, что от синеющих век

Росою стекают неудержимо.

Одинокое возвращенье домой! На померкшей реке

Всё звучат рыбаков тёмные зовы;

Любовь, ночь, хрустальные минуты тоски

Мерцая потусторонне, звёзды и созерцание –

                                                               уже тише.

 

                                  У стен

 

Никогда уже больше златой лик весны;

Тёмный смех в орешнике.Прогулка в лесу под вечер.

И дрозда пылкий крик.

День-деньской шумит в душе пришлеца

                                 раскалённая зелень.

 

Металла минута: среда, отчаянье лета;

Тени буков и пожелтевшее жито.

Крещение в девственных водах. О пУрпурный человек.

Но ему подобны лес, пруд и белый зверь.

 

Крест и кирха в селении. В тёмном говоре

Узнали друг друга мужчина и женщина,

И у оголившейся кладки стены

      одинокий бредёт со своими созвездьями.

 

Тихо пуща поникла забытых охот

Над луною залитыми гатями леса.

Взор лазори, что угасает, из изломавшихся скал.

 

 

 

 

 

 

 

Альфрэд Вольфэнштайн

 

 

               Кратчайший из дней

 

Если осенью большого солнца свет,

Словно воск, течёт и слепнет в стылой влаге,

Нас не удивит, коли за тем вослед

С каждым днём всё меньше в нас отваги.

 

Глубоко в недели эти мы погружены –

В приближенье вечной тьмы, что в силе,

Так, как если б живность глубины,

Видится нам всё, точно в могиле.

 

Бледный стелется туман уже с утра,

В полдень сумрак, в коем розоветь нет мочи

И у вечера, и он крушится средь двора

От железного удара длинной ночи.

 

Словно узники, мы ждём – кто тот,

(ждем с рассвета до заката, что зловещи)

Кто из тающего света ускользнёт,

Если чёрные сжимает время клещи.

 

Но календарю велит – сыт тьмою – год,

Измениться в декабре, и по его приказу

С двадцать пятого – листок к листку – вновь тот

На свободу свет отпустит сразу.

 

И взмывает свет и как герой-пилот

Не смущён и всё быстрей в моторов гуде,

Ощущая льдистый мир, вершит полёт –

И становятся светлее даже люди.

 

 

                    Любовь и Нужда

 

1

 

 Эта пора убийств и шантажей,

Мы зрим – как люд вокруг во власти палачей,

Что машут самым новым из своих мечей

И суеверьем старым черных всех ножей.

 

   Мы слышим оду лжи её речей –

Что единенью гнусность лучше всех дрожжей –

Так людоедов власть растёт из кутежей,

На дно, всё мирное скрутив, гнёт тянет чей.

 

Но верил я, что против сей поры гурьбой

Стоим мы – сердце к сердцу тут в рядах своих,

И бездна может отзиять сама собой –

 

Я слепо верил в единенье с нашею судьбой –

Где поцелуи вместо ружей с их пальбой,

И слишком мало разделял страдания других.

Я этой нищею порой был так богат тобой.

                            

 

                                Дом бестий

 

У стали прутьев я скольжу сквозь дикий вой и рык

Среди решёток, где зверьё, чьи клети на запоре,

И вглядываюсь в блеск их глаз, как в даль на море –

В свободу их... что не теряют звери ни на миг.

 

Меня влечёт, через проходы узкие руля,

Такт тяжкий города и люда в пальцах ног при шаге,

Но в одиноких лапах тигра, в полосах их влаги,

Хоть и не улицы они, свой брак вершит земля.

 

Ах, пыл их душ и чистота – что воли тут смычки!

Я таю бабой, что полна тоской в своей заботе –

Обпышет жёлто ягуар  из ночи бури в плоти

Мне молний жаром снег лица и крохотки-зрачки.

 

И взмыть порыв  чудовищен на вид

Орла, что статуей застыл, и тяжести в нём сила!

Во мне он тот же, и душа вцепилась в сталь кормила –

Но я тащусь внизу, и только он парит.

 

Хребты, где духи гор живут, что чужды очагу,

Сереют глыбами из льда слоны средь мглы загона:

Вселенской мощью их и жаром сброшен с трона,

Я заключённым здесь стою – в свободном их кругу. 

 

 

Август Штрамм

 

Отчаявшись

 

Камень кидается кричащ там наверху

Ночь омрачит бокал

Все времена стоят

Я

Каменею.

Дально

Стекленеет

Ты!

 

  Подавленность

 

Ступать домогаться

Жизнь тоскует

Содрогаться стоять

Взгляды искать

Умиранье растёт

Приход

Орёт!

ГлубОко

Немеем

Мы.

 

                       Натиск бури

 

Из всех углов слух режут резко страхи шерсти

Визг

Хлещет

Жизнь

Перед

Собой

Сюда гоня

Оттуда девственную смерть

Твердь рвётся в клочья

Слепой по кругу дико забивает ужас

 

Эрнст Бласс

 

                                     Езда

 

...бешено дальше, через площадь, что пуста уже,

На желтый, воздуха глотнув, меж сном и пробужденьем,

Кругом туман, слепят кусты всё гуще наважденьем,

Машина крутится волчком ... в парящем вираже.

 

Теперь лишь лёжа – вывихнуто сердце,

Иль не у Брандэнбургских я  ворот?

Восходит справа косо чад под небосвод,

Где капелькой висит луна, стекая к гнутой дверце.

 

                           Конец...

 

Остекленев, я буду пронесён в глубины

Шагами, кои, отбивая такт, влекут средь льдин.

И, каменея, будет вновь дымить Берлин,

Где гонят вечер, всё гудя, машины.

 

Витрины блещут. Люди чёрным клубом дыма

В желтке луча на стыни улицы видны.

Всё тянется –  как по порядку – вечно мимо:

Издатели, по ходу чмокнув, что отстранены,

 

И девушки – как если б вечно тут была их скука,

И вечный звон трамвая в полутьму...

Что хочет от меня вся эта мука?

Я ж ничего не сделал никому.

 

В чуть голубом свеченье – ламп накала дуги.

Холодный пот озноба. Пустошь льдистых рыб.

И вечно, сидя в их огромном полукруге,

Тут лесбиянки стынут в мраморе их глыб.

 

Эрнст Вильхэльм Лотц

 

Освободите мне паркет.

Я танцевать хочу в проходе.

 

Освободите мне паркет. Я танцевать хочу

                                                      в проходе.

Я окрылен, и мякоть без костей.

От стоп моих, нежные дамы, вам влетев по юбки,

Их закружил бы тут пустынь юлою суховей.

Я слышу – лето бьёт ключом. И обезьяны

Кричат в ночи моих взъерошенных кудрей.

И весел рот от алости желанья,

И длань моя обнажена всей судорогой волн.

Пади ж, безбрежная! Или не пышут югом сласти

Из паха у меня тут на строжайший хмель

Ваш,  дымные враги моей палящей страсти! –

О Боге ничего не знаю– лишь «Аминь»,

Что лепечу , когда свой лоб склоняю,

Чужие зоны им сверканьем солнца осияв.

Моя молитва  – удивленье звёздное медалей,

И мне не вымолвить её – поскольку дали,

Моря, равнины и в крови любови запинанье

Как грёза вырвались наружу изо рта.

 

Борзо толкаются средь улиц каменные

                                                              стены....

 

Борзо толкаются средь улиц каменные стены,

Тащась от света, на брусчатке что пыхтит,

Светясь, парят кафе, в чьих стёклах клочья пены

Ужимок ржущих всё шпигуют рубленный гранит.

 

Мы по югам больны тоской – по ветру и по дали,

По тем лесам, чей хладу чужд желаний зов,

По поясам пустынь, чьё лето жжёт в накале,

И по морям, где накипь солнц у скальных берегов.

 

Больны тоской по женщин плоти и их порам,

Это должны пантеры быть, чьих ласок риск манИт,

В одной из диких стран родясь,

                                      чей жар под стать просторам,

По чарам мы тоской больны, чей неизведан вид.

 

Мы по вещам больны тоской,

                                         ни с чем что здесь не схожи.

Мы  юны очень – грезя миром, пыл чей не угас.

Мы тихо светим – но пылать смогли б мы всё же.

Мы ищем ветер, что раздует в пламя нас.

 

   И прекрасны пятна хищников-рептилий...

 

Ведь это ж ты?

Ночами из вселенной, коя – зеркала,

Звучит развеянный твой образ мне в души

                                                                глубины.

И звёзды выгибают арфы, в грудь тебе войдя.

Но ты...

 

Ты, может быть, в тоске сияешь на перине,

И на коленях у тебя так грёза тяжела.

 

Или тут чувственно

Юнец-любовник, груди обводя,

Перстом рисует их восставшие твердыни.

Вам очень жарко.

И прекрасны пятна хищников-рептилий,

Вам украшая спины.

 

Тэодор Дойблэр

 

                               Какаду

 

Через открытое окно пал лунный свет в алькове

На клетку белого большого какаду,

Он пресмыкался  перед сном часами на виду

И в блудных грёзах уж вальсирует в любови.

 

Лишь голубеет страх пред дамой в нём – как наготове,

В момент всё давит суета в её саду:

Вот входит мальчик. И кивая, и суля беду,

Язык свой кажет, что алее крови.

 

На обруч вспрыгнуть какаду тут  должен всё же,

В зев светлого окна с тоской из грёз взглянув.

Но позже – засыпает страх, истаяв в света дрожи.

 

Затем: луна выплёвывает вишни, и, ничтожа,

Над ней хохочет какаду, вывёртывая клюв,

И слышит: где-то, как за то уж рукоплещет ложа.

 

 

Макс Хэррманн-Найссэ

 

                  Ночное возвращение домой

 

Ох, эти ночи в мелких гнёздах, чей паскуден норов,

Когда из кнайп идёшь, неся в себе истому

От пошлых, как вчера, под пиво разговоров,

И чуешь в икрах боль, все ковыляя к дому.

 

И отрыгают пьяно: «Ваша милость!» –

                                               сторожа с надрывом,

И сёстры вспомнятся ещё, что так поблекли обе,

«Ещё ты должен мыться!» –

                                 где-то прозвучит призывом,

И стыд охватит, если вспомнишь о своей учёбе.

 

И кошка бродит взад-вперед через проулка жижу,

И в дАли слышно, как палят манёвры в озаренье,

И детский крик, и где-то в ветре воет купа –

 

И закрываешь дверь при мысли: «Как я ненавижу

Всех  вас!» – и радует тебя твоё творенье,

И всё шумишь в постели, скалясь зло и глупо.

 

 

      Ночь полнолуния выманивает вора

 

Ночь полнолуния выманивает вора.

Из синей тьмы подвала тайно выплыв в тишь,

Он может в кладку стен входить,

                                           как в двери без запора,

И, словно маг, легко скользить по рантам крыш.

 

Подобно стрекозе танцуя на балконе,

Он тянет губы к тайникам, впивая их нектар –

Что ужас снов, его над спящим светятся ладони

И чертят вруг собак круги, их усыпивших чар.

 

Танцорше юной, что пред зеркалом в алькове

Сама себя сооблазняет, не желая спать,

Он взглядом ворожа, затылок с всплеском крови

Вскрывет, как дитя в делах сургучную печать.

 

Надев на пальцы кольца все её златые,

С ланит он брачный поцелуй крадёт как яд:

И вот –  в серебряной петле луны на вые

Уж виснет – к мёртвой похотью объят   .

 

 

     Воскресная ночь в моём переулке

 

Стоит Медведица Большая над моим двором.

Трещит от пляса солдатни соседский дом.

 

Гремя, в шенке дверь закрывают за рекой.

Конь хочет в стойло и никак не обретёт покой.

 

Мяучит монотонно кошка. Горд сквозь пыль

Калека движется, вбивая свой костыль.

 

Муж и жена друг другу мнут бока.

Всё разбивают лбы себе два мясника.

 

Из дали сторож резко свищет в даль.

Недвижно ночь плывёт – сей мертвецов корабль.

 

 

                          Иллюзионист

 

Он очень грустен. И при этом – глух к ажиотажу,

И знает, двигая предметы мановеньем рук,

Что всё –  игра без смысла и мишурный трюк,

Тут выставляя детский Дар Поэта на продажу!

 

И никогда не поражен в чреде своих обманов,

Поскольку всё в его руках, и как педант

Он нижет звёзды на цветистый, длинный бант

И достаёт луну и солнце из своих карманов.

 

И остаётся грустен, так как перед ним всегда

Стоит вся жизнь его нагою и без грима,

И больше чуда для него не будет никогда.

 

Он знает: всё здесь строит ложь, что не видна,

И канет всё, коль занавес падёт неудержимо,

Как страха пред самим собой –

                                        пред мозгом пелена.

 

 

Альфрэд Лихтэнштайн

 

                  Летняя свежесть

 

Что голубой источник – небо. Что обновка –

Окрест поля, холмы, где зелень изобилья:

О, мирный мир, ты    мышеловка,

Я ускользнул бы от тебя... О, были б крылья!

 

Кости бросать. Запить.

                 О будущем болтать держав в распарке.

И каждый моську тут суёт учтиво в эту ниву.

Земля – жирок воскресной шкварки,

Прелестно обмакнУтый в сладких солнц подливу.

 

Но был бы ветер... разорвав железной лапой в бое

Сей нежный мир –

                   я был бы рад средь вихрей средоточья.

Грянула б буря... что должна была бы это голубое

Вечное небо изорвать тысячекратно в клочья!

 

 

Перевел  Алишер Киямов

 

Дополнительная информация