Евгений Терновский

 

 

Несколько заметок о книге

Анны Ахматовой  «Пушкин»1

  

 

Пушкиноведческие исследования Анны Ахматовой невелики по объему, не более 300 страниц, но за исключением Павла Щеголева, трудно найти работы в этой области более проницательные в историческом и основательные в текстологическом отношениях. Я думаю, не будет преувеличением утверждать, что Анна Ахматова произвела переворот в пушкиноведении – и это случилось в те времена, когда безраздельно царствовал советский ангажированный пушкинизм или провинциальный академизм!

Это касается не только предистории и истории дуэли; ее исследования пушкинских сказок, «Адольфа» Бенжамена Констана, «Каменного гостя», незаконченных прозаических повестей и т.д. открыли многочисленные пласты художественного подтекста, о которых никто не подозревал. Ей были изучены неизвестные или малоизвестные источники ; она восстановила их художественную перспективу, которая обогатила понимание Пушкина ; она внесла важные коррективы в биографию поэта. В нескольких статьях, общий размер которых не превышает сорока страниц, она с ошеломляющей новизной проанализировала историю гибели Пушкина. Её точка зрения до сих пор вызывает страстные дебаты, панегирические, но и критические отклики.

При изучении этой книги Анны Ахматовой, иногда восхищению сопутствует недоумение, что, разумеется, ничуть не умаляет ценность ее труда. В этих заметках я отмечаю спорные или откровенно ошибочные воззрения Анны Ахматовой относительно истории дуэли.

 

 

Семейный аспект

 

Анна Ахматова лишь мимоходом касается семейного аспекта этой драмы и не углубляет проблему взаимоотношений Пушкина с кланом Гончаровых, которые играли подспудную, но крайне важную роль в истории дуэли.

Так, визит старого Геккерна или письмо Пушкина об отказе от первой дуэли были бы невозможны, если бы не сущестововали родственные отношения. В дуэльной практики такие démarches были вопиющим и скандальным противоречием. Дуэльный кодекс запрещал встречи между belligérants, все переговоры должны были вестись секундантами. Пушкин не должен был принимать старика Геккерна и принять вызов, не требуя мотивации.

Я ни минуту не сомневаюсь, что письмо об отказу от дуэли было написано под давлением семейства Гончаровых, для которых она грозила превратить счастливый брак Катерины в траурное событие. Но мы никогда не обнаружим документального подтверждения этому, посколько свидетельства такого рода всегда остаются устными и не выходят из семейного круга.

Анна Ахматова полагала, что замужество Екатерины вызвало ярую ревность Натальи Николевны и даже привело к разрыву между сестрами. Эта воображаемая хроника «разрыва» категорически опровергнута моими публикациями из архива Геккерна.

 

 

Стр. 129 «Приехав во Францию, она (Екатерина) немедленно перешла в католичество».

Анна Ахматова, без сомнения, опирается на известное письмо д’Антеса, обращенное к И.С. Гагарину («Последние новости», Париж, 1930 г. ), а также на свидетельствоЛуи Метмана,  в которых говорится о переходе Екатерины в католическую религию. Между тем один из потомков д’Антеса, Клод (1920-1996) утверждал, что это сообщение ложно. По его словам, Екатерина Николаевна сохранила до конца своих дней верность Православной церкви.

 

 

Стр. 136 «Pacha à trois queues » (трехбунчужный паша)  – так мило (sic!) несколько раньше Дантес шутя называл трех сестер Гончаровых пушкинским гаремом». Нсколько десятилетий спустя эта «милая» шутка станет «безобидной» под пером советского пушкиниста Скрынникова.

На деле, она не была ни милой, ни безобидной, но весьма сомнительной – почти на грани светского приличия, – поскольку уже во времена д'Антеса la queue означала не только хвост или бунчуг, но и вирильную часть мужского тела1 (кстати, я не уверен, что франкоязычному светскому обществу России были известны такие семантические оттенки французской речи, которые тем не менее знал любой образованный француз той эпохи).

К сожалению, эта вульгарная шутка у Анны Ахматовой превращается чуть ли не в основной источник грязной клеветы, выползшей из дома Вязямского относительно Александрины, «возлюбленной» поэта. Но именнo банальность этой сомнительной словесной игры  свидетельствует об обратном. Жорж д'Антес лишь облек ее в форму отталкивающей шутки. На этой шуткe строится поток доказательств в распространении клеветы Геккернами. При этом Анна Ахматова, увлеченная полемическим пылом, не замечает существенной детали – тень от этой клеветы рикошетом падала также и на Екатерину Гончарову, родственники которой якобы предавалась любовным забавам, достойных Бокаччио, Аретино или Сада.

Следует отметить, что в последующей переписке Геккернов нельзя найти следа этой клеветы. « Версия д'Антеса» (стр. 137) оказывается версией самой Анны Ахматовой.

 

Стр. 138  «Щеголев недооценил мемуры Трубецкого. Все, что там сообщено, говорит не Трубецкой, а сам Дантес».

 

Утверждение по меньшей степени странное. Трубецкой был первым современником д'Aнтеса, который открыто и печатно заявил о гомосексуальном характере отношений Геккерна и его приемного сына, при жизни своего былого товарища ! Трудно расслышать голос «самого д'Антеса» в свидетельстве старого кавалергарда, который с удовольствием и публично обливает его грязью и представляет в крайне неприглядном свете. Историю, рассказанную Трубецким (поцелуй, лампа, свечка и т.д.) следует рассматривать тем, чем она была для Щеголева – светские сплетни, синильный бред неумного старца, вполне возможно, вдохновленные злобной Полетикой – но ни в коей степени «свидетельством»  самого д'Антеса.   

Далее (стр. 140) Анна Ахматова самозабвенно проникает в такой лабиринт противоречий, из которого нет выхода. «Голос д'Антеса»,  «версия» Геккернов о романе Пушкина с Александриной становится apanage Идалии Полетики, которой поручено «вырастить и пестовать» эту клевету и позднее вдалбливать в голову неумного князя. Но Идалия, в позднейших письмах и свидетельствах о ней никогда не упоминается, как распространительница этой клеветы, хотя ее ненависть к поэту и злорадство по поводу провала посмертного издания сочинений поэта известно всем.

Кроме того, она сохранила вполне светские отношения с вдовой Пушкина, что вряд ли было возможно, если бы ее – или ее окружение – подозревали в распространении этой отравы. 

По этому поводу можно отметить удивительное взывание Анны Ахматовой к свидетельствам княгини Веры Вяземской. Она часто просит внимательного читателя не слишком доверять этой даме и ее мужу, которых можно было серьезно обвинить в распространении клеветы, которая уже начинает циркулировать в обществе и вскоре становится la fable de la société, до такой степени, что «дядюшка Вяземский, отвращает лицо» от пушкинского дома, по словам злоязычной Софи Карамзиной. «...В.Ф. Вяземской, достигшей к этому времени 80 лет, мы совсем не обязаны верить. Она, конечно, была озабочена лишь тем, чтобы снять всякое обвинение с себя (ведь ей Пушкин сказал о дуэли) и с своего дома», стр. 142).

Мысль совершенно справедливая, но несколько страниц ранее, Анна Ахматова забывает об этом законном предостережении, как ни в чем не бывало обращаясь к ее свидетельству – стр. 140 - и цитирует ее показание в качестве неопровержимого свидетельства: «Она (то-есть Полетика) говорила В.Ф. Вяземской, что Александрина «призналась ей».

Я убежден, что эта клевета возникла в «дружественных домах» Карамзиных и Вяземского. Геккерны, также как Полетка, а впоследствии Трубецкой, могли воспользоваться ею, но она была пущена не ими (см. Переписку Карамзиных, которую наследники так долго скрывали).  

 

 

Анонимные письма

 

Относительно истории анонимных писем, Анна Ахматова предлагает сценарий, в котором нельзя не отметить принципиальную новизну ее исторического взгляда и новый психологический анализ известных событий, предшествующих дуэли.

Вкратце его можно свести к следующему. По ее мнению, Пушкин и Геккерны разработали, каждый со своей стороны, стратегию по окончательной дискредитации своего противника, после того, как поэт отказался от первого вызова д'Антеса по причине его помолвки с Екатериной.

Первоначально Пушкин намеревался выставить д'Антеса трусом и таким образом опозорить в глазах общества. Но после получения анонимных писем этот план показался поэту недостаточным. Поскольку женитьбу д'Антеса он  уже рассматривал, как своего рода мщение, он хотел окончательно разрушить карьеру приемного отца и представить обществу Геккерна, как автора этих писем.

На чем основывалась непоколебимая уверенность Пушкина в авторстве позорного «диплома»? В черновом письме он недвусмысленно указывает, что после недолгих поисков он обнаружил « mes drôles » ; в первой версии непосланного письма к Геккерну Пушкин даже похваляется своим дипломатическим талантом :  «Si la diplomatie n’est que l’art de savoir ce qui se fait chez les autres et de se jouer de leurs projets, vous me rendrez la justice d’avouer que vous avez été vaincu sur tous les points ». Одновременно он пишет письмо Бенкендорфу с подробным описанием анонимных писем и уверяет, что  «...À la vue du papier, au style de la lettre, à la manière dont elle était rédigée, je reconnus dès le premier moment qu’elle était d’un étranger, d’un homme de la haute société, d’un diplomate ».  Кстати, до сих пор остается неизвестным, было ли письмо послано по назначению.

Но ни один из этих пушкинских доводов не может быть принят историком, как убедительный. «Гладкая английская» бумага, как заметил в своем оправдательном слове князь Иван Гагарин, продавалась в английском магазине Петербурга и ее мог приобрести кто угодно.

Пушкин указывал на тип составления пасквиля, который пародировал официальные религиозные указы, как на доказательство, что он исходил от иностранца. Но этот тип был знаком не только французским церковным администраторам  и иностранным дипломатам ; он был известен русским историкам и геральдистам, превосходно владевшим французским языком. К их числу принадлежал кн. Петр Долгоруков. Можно также отметить, что вариант печатного «венского» диплома, кстати, никогда никем невиденного, известен лишь со слов Соллогуба, и рассказ о забавах венского светского общества не находит подтверждения ни в одном историческом источнике. Также неизвестно, располагал ли д'Аршиак, живший в Петербурге, подобным дипломом.

Свое письмо к Бенкендорфу Пушкин заканчивает более чем странной фразой, которая входит в серьезное противоречие с предыдущим содержанием: «Etant seul juge et gardien de mon honneur et de celui de ma femme, et par conséquant ne demandant ni justice, ni vengeance, je ne peux ni ne veux livrer à qui que ce soit les preuves de ce que j’avance » (подчеркнуто мною. Е.Т.)

Иначе говоря, обвиняя старого Геккерна в составлении и отсылки анонимного письма – безусловное преступление в глазах правительства – (« En attendant je m’assurai que la lettre anonyme était de M-r Heckern, ce dont je crois de mon devoir d’avertir le gouvernement et la société »), Пушкин в то же время категорически отказывается представить доказательства этого преступления! Но без этих доказательств обвинения Пушкина могли показаться недостоверными, или, что еще хуже, клеветническими. Разговор поэта с императором, который состоялся несколько дней спустя, историкам неизвестен. Можно полагать, что Пушкин сумел убедить царя: как отмечает Анна Ахматова, обвинить голословно в грязном преступлении столь важную персону, как посланник Голландии, могло бы принести Пушкину серьезные неприятности.

Однако, никаких неприятностей для поэта не последовало. Последующие события – высылка д’Антеса после смерти Пушкина, в условиях, недостойных дворянина, но вполне достойных каторжника, отказ от прощальной аудиенции Геккерну, случай, неслыханный в анналах русской дипломатии, свидетельствуют, что император поверил поэту.

Привел ли Пушкин царю доказательства своих обвинений? Сомневаюсь – если бы имя Долгорукова всплыло на поверхность в этом разговоре, то князю-герольдисту никогда бы не разрешили в 1843 году отправиться во Францию, – и после публикации Notice...его бы заточили в Петропавловскую крепость, а не выслали бы в Вятку. Если признать, что гипотеза Анны Ахматовой справедлива, то из этого следует, что Пушкин сдержал свое слово – источник его информации до сих пор никому неизвестен.

Можно также предположить, что в разговоре с императором Пушкин повторил то, что он уже изложил в письме Бенкендорфу, не указывая на свои тайные источники. Оскорбленному Николаю было сложнее расправиться с Геккернами, чем, например, с Долгоруковым ; кроме того, для человека, не посвященного в закулисную предисторию дуэли, версия Пушкина могла показаться вполне правдоподобной. К тому же, вряд ли император стремился осложнить свои отношения с голландским монархом, своим родственником. По этим причинам реакция царя была сравнительно умеренной : он лишь обратился к поэту с увещеваниями и просьбой держать его в курсе событий. Геккерны остались в стороне от этого неожиданного поворота событий.

Анна Ахматова предлагает следующий вариант. 

По её мнению, диплом создавался в посольстве Голландии, при участии известной bande joyeuse, глубоко враждебной Пушкину, среди которых первое малопочетное место занимал юный князь Долгоруков. Анна Ахматова полагает, что именно он занимался переносом, то-есть распространением подметных писем (в чем его публично двадцать лет спустя обвинит кн. В. Одоевский). Цель этого позорного предприятия, по расчетам паскивлянтов, заключалась в том, что по получении пасквиля Пушкин увезет опозоренную жену в деревню, старик Геккерн освободится от любовной мелодрамы своего приемного сына и угрозы потерять его, и этим дело благополучно закончится.

Но эта грязная игра неожиданно осложняется предательством Долгорукова, который сообщает Пушкину об авторах пасквиля (« mes drôles» черновика январского письма) и, разумеется, предпочитает остаться в спасительной тени. Пушкин, по мнению Анны Ахматовой, мог дать и сдержать слово, что источник этой информации никогда не обнаружится.

Ахматовская гипотеза нова и неожиданна ; я не совсем убежден,  что она справедлива. Что Долгоруков был способен на двойное предательство, не составляет никакого сомнения, свидетельством тому вся жизнь этого петербургского сплетника, клеветника и вымогателя.

Но эта гипотеза натыкается на серьезный риф.

Она предполагает совершенно юношескую опрометчивость и беззаботность старого Геккерна. Этот умный, расчетливый и циничный карьерист, столь дороживший своим служебным положением, никаким образом не мог надеяться, что подобная история пройдет незаметной. Положение просителя, в котором он неожиданно оказался после первого вызова, его слезные моления по поводу отсрочки дуэли во время визита к Пушкину, унизительное обращение к гр. Загряжской и к К.Нессельроде свидетельствуют, что вся эта история свалилась на него, по его собственным словам, как черепица на голову.

По этой причине я думаю, что Геккерны не имели никакого отношения к составлению подметных писем. Павел Щеголев и Анна Ахматова рассматривают, как улику то, что они называют «воровской запиской». Но, по моему мнению, она свидетельствует лишь о том, что д'Антес не видел «диплома» и что старик  Геккерн, познакомившийся с ним благодаря Нессельроде, хотел проинформировать своего приемного сына на случай допроса и сличения почерков. Во всяком случае, из «воровской записки» Геккерна ясно следует, что до ареста Жоржа «диплом рогоносца» им был неизвестен, – и эта деталь исключает их возможное участие в составлении подметных писем.  

Есть и другой риф, на этот раз исторический. Анна Ахматова, увлеченная своей гипотезой, полностью пренебрегает историческим аспектом этой истории (хотя ее предшественник, Щеголев, об этом неоднократно упоминает в своей книге).

Для историка совершенно очевидно, что автор «диплома» должен был обладать редкой для тех времен политической дерзостью, ибо он откровенно метил не только в Пушкина, но и в императора, как возможного возлюбленного жены поэта.

Современным читателям мало понятен аспект подобной дерзости, но в пушкинские времена публичное вмешательство в личную жизнь монарха и его любовные перипетии было ничем иным, как преступлением – оскорбление Его Величества (lèse-majesté). На это не решился бы ни один из кандидатов в авторы подметных писем (осторожный Геккерн, трусоватый Уваров, сервильный Нессельроде и т.д.), кроме Петра Долгорукова, который с юности рассматривал Романовых, как узурпаторов, и всю жизнь питал неискренимую ненависть к царской семье.

Щеголев прав – в анонимных письмах Николай I без труда отметил намек на свою (воображаемую) связь с женой поэта, и поскольку, по всей вероятности, он поверил Пушкину относительно авторства подметных писем, он достаточно жестко расправился с д'Антесом и отказал в прощальной аудиенции Геккерну.

На стр. 126 Анна Ахматова настаивает на близости Долгорукова к Геккернам, которая ничем документально не подтверждается, неизменно обращаясь к таким «свидетелям», как кн. Вяземский или молодой Валуев (знаменитый лишь тем, что в 1836 году этот двадцатилетний blanc-bec обратился к Наталье Николаевне с вопросом: «Как вы позволяете подобному человеку с вами так обращаться?»). Но как раз о них Анна Ахматова упоминает на предыдущих страницах, как о враждебных к Пушкину персонажах, озабоченных лишь собственной «реабилитацией» из-за открыто враждебного отношения к поэту во время преддуэльной истории.

В свой заграничный период Долгоруков никогда не упоминает о Геккернах, и насколько известно, никаких встреч между ними не было.

Таким образом, можно заключить, что гипотеза Анны Ахматовой окончательно бы рассеяла мрак этой трагической истории, если бы она была бы подкреплена  документально, хотя бы частично.

Но никаких сведений и свидетельств на сей счет не существует.

 

Париж



1Анна Ахматова. О Пушкине, Ленинград, Советский писатель, 1977 г. 317 стр.

 

1 См. например, знаменитые строки  Пирона (Alexis Piron 1689-1773) : « Le pucelage est un petit oiseau qui n’a pas de queue. Quand on lui en met une, il s’envole » – «Девственность подобна птичке, у которой нет хвоста. Когда ей вставляют хвостик, она улетает».

Дополнительная информация