Борис Майнаев

 

Омут

 

 

Софка страдала. Вчера, отмечая начало сессии, мы сильно выпили. Я и сам чувствовал себя ведром воды, наполненным до краев. Любая капля могла выплеснуть наружу все содержимое меня самого.

- Слышь, чувак, пошли, поищем пустую аудиторию, - почти в полный голос сказала Софка, - сил нет.

- Сдурела,- зашептал я, отодвигаясь от нее, - этот козел два раза всех отмечает и на экзамене за все спросит.

- Ты знаешь, - снова, не гася голоса, проговорила моя соседка, - у меня нутро горит: надо либо выпить, либо отдаться кому-нибудь. Идем, или я полезу под стол. Тонкие длинные пальцы рванули молнию на моих брюках.

- Стоп, - я едва успел удержать сумасшедшую девчонку на стуле. – Я пойду первым.

Надо были видеть постное лицо нашего преподавателя, когда я встал и, держа перед собой папку с конспектами, спустился к нему:

- Простите, я на секунду – только добегу до деканата и обратно. Мне там назначено.

Его язва, наверное, кровоточила, потому что вспухшие скулы посерели, но возвращать меня на место он не решился. Софка выскочила следом.

- Дура! – Сказал я, идя следом за ней. - Хотя бы пару минут подождала.

Пустую аудиторию мы нашли только на третьем этаже. Замок в двери был разбит, ручки не было и стул, которым я подпер дверь, был, скорее, декорацией, чем защитой от незваного проникновения.

Все было стремительно и нервно. Наконец, Софка громко выдохнула и, не надевая джинсов, медленно опустилась на ближайший стул.

- Все, чувак, я отрезвела, но сил больше ни на что нет.

- Дрянь, какую-нибудь подхватишь, сумасшедшая, стул-то грязный, - я поставил ее на ноги и привел в порядок ее брюки и кофточку.

- Ну, - я посмотрел в ее глаза, - нам только препода-завистника не хватает, поэтому придется возвращаться.

- Чувак, - почти завыла Софка, делая вид, что готова разрыдаться.

- Нет, - отрезал я, приподнимая ее за плечи, - как миленькая пойдешь и до конца занятий будешь паинькой сидеть рядом со мной.

- А потом? - Она снова потянулась ко мне.

- А потом увидим, - я отстранился от нее и, взяв за тонкую руку, потянул за собой.

Софка была интересным человечком и верным другом. Один раз, у ресторана, когда на меня напали трое незнакомцев, она дралась рядом со мной, как настоящий боец. И, я думаю, не столько мое умение махать кулаками, сколько ее отчаянная решимость спасли нас в тот вечер.

У нее была нелегкая жизнь. Выросла Софка в религиозной семье. Где всем заправлял не отец-инженер, а дед-мулла.

- Не молитвы и домашнее воздержание бесили меня с детства, - как-то рассказала мне Софка, - а то, что я не могла показать всем свою красоту. – Она подняла подол и так короткой юбки, показывая свои длинные, загорелые бедра, - и вот эту прелесть я должна была скрывать от всех под плотными платьями. Наши мальчишки, глядя на моих одноклассниц, истекали слюной, а меня не замечали. Как же внучка крымчака, татарского муллы. Да тут еще и братец, он учился на класс старше меня, так берег мою честь, что пацаны даже опасались лишний раз взглянуть в мою сторону. «Ну, - думала я, - придет время, вырвусь из дома, за все отгуляю». Они, наверное, это поняли, сами люди с характером, и, едва мне стукнуло четырнадцать, отдали меня замуж.

Софка, потягивая из граненого стакана коньяк, вспоминала, как будущая теща, согласно обычаям, будто случайно, пришла в баню, когда там мылась Софка с матерью. Старуха внимательно оглядела тело девчонки, которая вскоре должна была стать ее невесткой, потом пошепталась с матерью и, восхищенно цокая языком, негромко проговорила:

«Я довольна, думаю, и мой сын оценит твою красоту».

Он и оценил, так оценили, что Софка до сих пор, вспоминая свою первую брачную ночь, или хваталась за бокал, или ругалась площадной бранью. Пьяный мужчина, не поняв робости неиспорченной девчонки, просто изнасиловал ее. При этом он еще и посетовал на дремучесть традиций, согласно которым, надо вывесить на всеобщее обозрение простыню с брачного ложа. Тем самым, доказывая родне, что невеста была девственницей. Только боль, не дававшая Софке нормально двигаться, спасла ее слишком активного мужа от кухонного ножа, который молодая жена мечтала воткнуть ему между ног. К тому времени, когда она все это мне рассказала, я уже хорошо знал Софку и был уверен, что она смогла бы осуществить свою угрозу. Но тут дни свадебных торжеств закончились, а с ними и отпуск молодожена. Он вернулся в столицу, пообещав через пару недель забрать к себе юную жену. Молодой человек, наверное, по-своему, любил свою юную жену, хотя знал ее всего несколько дней, но у них было одно препятствие – жилье. Настоящий мужчина, по его мнению, не мог привезти свою любимую в общежитие.

Они увиделись лишь через три месяца. К тому времени Софка уже была другим человеком, потому что носила в себе ребенка. Нетленным осталась только чувство ненависти к своему мужу, хотя мысли об ударе ножом ушли. В остальном жизнь молодой женщины ни в чем не изменилась. Несмотря на то, что Софке пришлось переехать в дом све-крови, она, по-прежнему, ходила в школу и дружила со своими школь-ными подругами. Молодожен был летчиком гражданской авиации и любил свою работу, но, по-прежнему, жить предпочитал на два дома. Софка была под присмотром его матери и отца, а сам он обитал в столице республики, в отдельной комнате летного общежития. Он был женат и, как шутила сама Софка, но свободен, и спал с кем хотел, и когда хотел. А она, при каждом его приезде домой, клялась самыми страшными детскими клятвами навесить ему столько рогов, сколько он вынесет.

Совсем скоро Софка возненавидела и свекровь. Едва юная мама родила сына, как родители мужа засобирались на курорт.

«Им было невмоготу, - шипела от ярости Софка, рассказывая мне об этом, - слушать ночные крики моего Искандера, вот они и свалили к родне в Геленджик».

Огромный дом, с обширным хозяйством и живностью остался на попечении пятнадцатилетней девчонки с ребенком на руках. Мать все-ми силами помогала дочери, но и родительский очаг тоже был небедным и совсем немаленьким. За парой коров, десятком овец, ангорских коз, индюками и курами, не говоря уже о доме и семье, в которой было трое мужчин, надо было ухаживать.

«Дело дошло до того, - вспоминала Софка, - что отец, тайком от соседей и своего отца, пробирался ко мне и сам доил корову, кормил живность и прибирал в доме. Для мусульманина это было нелегким испытанием, но мой папа любил меня и, я видела, сильно жалел, что послушал своего отца и отдал меня в эту семью. Так продолжалось ме-сяца три. Потом я вдруг заметила, что со всем успеваю справиться и без помощи родителей. Может быть, от того, что сын стал меньше болеть, может, сама повзрослела и стала быстрее вертеться? Тогда-то я и стала, по-настоящему, женщиной. Один раз, убирая в сарае, я нашла под листами шифера портфель. Это было странно, он был почти новым, но кто-то спрятал его. Когда я открыла его, то поняла, почему его заложили в этот тайник. Портфель был полон порнографии. Журналы, фотографии, всякие рассказы, напечатанные на пишущей машинке. Там был довольно обширный архив, за который любой прокурор, по нашим законам, выписал бы его владельцу лет пять тюрьмы. А мне только пятнадцать лет, и выросла я в строго религиозной семье! Первой реакцией на находку была рвота. Меня так вывернуло, что я чуть не умерла, но меня спас Искандерчик. Он вдруг так разорался, что я, забыв обо всем, кинулась к нему».

Софка сидела, как она любила, задрав длинные ноги в коротких шортах на стол. Я не видел ее лица, но голос потеплел, и я в очередной раз понял, что если она кого-нибудь в этом мире любит, так это сын, ее Искандер.

«Да, - налив себе полный бокал шампанского, продолжила воспоминания Софка, - с сыном было много удивительных вещей. Большую часть я и сейчас не могу ни объяснить, ни понять. Один раз кормлю кур и отступаю назад. Вдруг сын, а он лежал в колясочке под кроной яблони, как закричит. Я оглянулась и увидела всего в паре десятков сантиметров от моей ступни грабли, лежащие шипами вверх. Еще шаг, и я бы наступила на них, пропоров себе босые ноги. Другой раз он спас меня от позора и бесчестия. Ко мне в гости пришли одноклассники, посидели, поговорили, посмеялись, чаю попили. Потом все ушли, а один, там был такой мальчик, Юрка, который мне нравился, остался. А я к тому времени уже не только от корки до корки изучила все эти журнальчики и все рассказы прочла, но и частично все это опробовала на себе».

Временами Софка была столь откровенной и беспардонной, что могла дать фору любому старому фантазеру. Вот и сейчас, увидя мои глаза, она рассмеялась:

«Не знаю, как у вас, мужчин, но у нас в этом смысле все просто: пальцы при себе, а овощей, напоминающих некоторые части вашего тела, всегда в избытке. Это все я и имею в виду, говоря, что все опробовала. Нельзя молодых дам оставлять одних. Книги во всех местных библиотеках нашего крохотного городка я перечла еще до седьмого класса. Домашние дела занимали меня часа три, ну, от силы четыре в день. Времени или, как я говорила, тоски было выше крыши. Вот я и изучала себя и свое тело так, что, бывало, ночами жила в мире фантазий.

Одним словом, когда этот мальчишка стал пялиться на мои ноги и заглядывать за пазуху, вся ночная дурь шибанула в голову и напрочь отшибла всякую реальность. Я шагнула к нему и одним движением, распахнула его рубашонку. Но тут же диким голосом закричал Искандер. Меня словно ушатом ледяной воды окатило. Я развернула Юрку лицом к двери, а сама кинулась к сыну. На следующий день почти весь город, а он у нас маленький и все друг друга знают, говорил только обо мне и этом болтуне. Некоторые поверили, но большая часть просто потешалась над Юркой, считая бессовестным лгуном. Мой брат просто накостылял ему, а одноклассники стали его бойкотировать. А что бы было, если бы я опустилась вниз?! Вот и вчера, когда нормальные люди должны были уже начать учить музыкознание, я, с одним молодым человеком сидела в ресторане. - Софка лукаво усмехнулась, потому что этим человеком был я. - А сегодня во сне я видела плачущего Искандера».

Ее сыну было уже шесть лет и жил он с ее родителями. Два года назад Софка официально развелась с мужем, хотя ушла от него, едва умер ее дед. Так что последние четыре года она жила одна. За это время юная мама с успехом окончила среднюю школу и поступила сразу в два учебных заведения – консерваторию и университет.

Мне второе, юридическое, образование нужно было для жизни и работы, а для чего оно Софке я не понимал, да и она не говорила.

Училась она средне, но училась, используя весь арсенал того, что называлось житейской мудростью. Вот и сейчас, говоря о неготовности к экзамену, она, конечно, намекала на то, что нуждается в моей помощи. Она знала, что среди преподавателей консерватории у меня есть приятели.

- Хорошо, - сказал я, давая взгляду отдохнуть на ее длинных, стройных ногах, - я попробую сдать за тебя этот экзамен.

- Нет, - она осушила бокал и кинулась на мои колени, - в этот раз ничего не получится. Эта женщина не признает ни друзей, ни связей, ни денег. Долг для нее свят. Тут надо что-то такое, чтобы подвигло ее на подвиг.

Я рассмеялся:

- Подвиги это по твоей части и самым трудным, как я понимаю, был и самым простым: взять и выучить музыкознание.

- Ну, чувак, - делано заныла Софка, обнимая меня и пряча свое лицо на моем плече, - она одна, понимаешь, ей скоро тридцать, а она одна. Ты, если захочешь, то сделаешь ее счастливой, а мне это принесет пользу. Это не твои собутыльники, которые, поставив мне отметку, чуть ли открыто зовут упереться в стол или провести ужин с последующими кувырканиями при луне. Они при тебе такие хорошие, а на деле все просто кобели, без чести и совести. А она, если все получится, как я задумала, проведет меня до самого конца, как подруга подругу…

- Ну, - я ссадил Софку со своих колен, - ты и поросенок! Спасибо, дожил: ты собралась мною манипулировать или сдавать в аренду? За кого ты меня держишь?!

Она вскочила и прижалась ко мне всем своим жарким, гибким телом:

- За друга, лучшего друга, с которым можно не лукавить и не вилять. Ты друг, и ты все поймешь. Я-то перед тобой ничего не скрываю, ты знаешь обо мне больше чем, кто-либо на этой земле. Ты – Друг! Настоящий друг.

Наверное, случай был на стороне этой оторвы. Через пару дней мне позвонил из консерватории приятель. Он работал там заведующим кафедрой и предложил мне подменить преподавателя философии, угодившего на операционный стол. Так я познакомился с Элен.

Это была невысокая, немного плотноватая блондинка с пронзительными голубыми глазами. Приятель рассказал мне, что Элен действительно честный человек и не боится никого, как особо ни с кем не дружит. Может быть, это было следствием того, что совсем недавно ее папа был прокурором республики, а теперь занимал немалый пост в правительстве Чехословакии? Элен ездила на легковом автомобиле и одевалась по последней парижской моде. И все бы хорошо, но в ее глазах была какая-то загнанность, неодолимая тоска. Это и заставило меня просто и без затей подойти к ней и, поклонившись, спросить:

- Вы пишите музыку? - Этот вопрос, по-всему, озадачил женщину, но прежде чем она ответила, я продолжил. – Дело в том, что я пишу тексты и пытаюсь сочинять песни. Те, что называют городскими романсами или дворовой лирикой.

Она, похоже, пришла в себя и усмехнулась:

- У нас тут даже студенты пишут музыку, и я не понимаю, почему вы обратились именно ко мне?

Я пожал плечами:

- Не знаю, может быть, это от того, что тоска в ваших глазах и слова только что сложившихся стихов совпали.

И от этого серо-синь в воде, как в твоих глазах, как в моей беде.

Она снова усмехнулась, но, почему-то, не отошла, а, чуть откинув голову, внимательно посмотрела в мои глаза. И я увидел в ее взгляде интерес, нет, наверное, так смотрят на щенка, который ластится к ногам незнакомого человека, ожидая конфеты или недолгой ласки.

- Как-то это все банально, простенько, как в автобусе…

Я не обиделся, а улыбнулся:

- Так, я же под гитару, у костра, для друзей и благости собственной души,- я перебирал слова, а сам думал о том, что у меня еще есть время отойти, отпустить ее, пока она не шагнула мне навстречу. Но ее глаза вдруг полыхнули яркой синевой, и я, сам не зная почему, прочел другие строки.

Я умру на рассвете, под капели трезвон, и в весеннем привете будет радуги стон. Сладкий вскрик расцветанья, пробужденья земли, и любви щебетанье, звездный шепот вдали. Я уйду на рассвете, но не в темень ночи, в яркий солнечный ветер, в поцелуи зари. Буду жить, растворяясь, не в раскатах грозы. Буду жить, забавляясь, жемчугами росы. Я вернусь на рассвете...

Боль, легкая, далекая и привычная боль, едва уловимой волной пролетела по ее лицу. Это было попадание. Наверное, она, как и я, часто думала о смерти, или долгими ночами размышляла о том, зачем пришла на этот свет и в чем наше предназначение на этой земле. Женщина. Простая, несчастная женщина…

Она опустила голову:

- Это уже целая баллада. - В ее немного хрипловатом голосе теперь звучало замешательство. Похоже, что ей было стыдно за слова об автобусе. Я, внимательно глядя в ее лицо, молчал, ожидая дальнейшей реакции. - Вы, наверное, в армии или в дворовой беседке научились играть на гитаре?

Женщина все еще пыталась защищаться, не понимая того, что уже сдалась.

- Нет, - мои глаза были честны и открыты, как океан, - в музыкальной школе. Здесь, - я оглянулся, словно первый раз попал в консерваторию, - работает пара моих школьных приятелей по классу шести-струнной гитары.

- Но я слышала, что вы подменяете нашего философа?!

- Это по моему первому образованию, - я не успел договорить, как ее плечи окаменели, а лицо снова замкнулось.

- Я дам вам свой телефон, вы позвоните мне вечером, продиктуете свои тексты, я подумаю, могу ли я что-нибудь с ними сделать. – Она выпалила скороговоркой номер своего телефона и кинулась прочь.

Чья-то рука дружески опустилась на мое плечо:

- Старичок, - это был очередной приятель, - это нечестно кадрить наших педагогов! Мало тебе студенточек? Эта задавака все равно ни с кем не спит, зря потратишь время.

Теперь я понял причину бегства Элен. По лицу приятеля было понятно, что его попытка ближе познакомиться с молодой женщиной закончилась неудачей и устойчивой взаимной неприязнью.

- Да я просто потрепался, - мои глаза были чисты, как утренняя роса, - а чего ты от этой старушки хотел, сам же говоришь, что студенток хватает.

Он махнул рукой и поспешил в аудиторию.

Я позвонил ей тем же вечером. Несмотря на ледяной холод, звучавший в голосе Элен, текст она записала, как и номер моего рабочего телефона. В конце недели женщина позвонила мне и, как это ни было странно, пригласила к себе домой.

- У меня «Беккер», - сказала она, и я не услышал в ее голосе ни вол-нения, ни борьбы. По-всему, она либо вообще не собиралась заводить со мной близкие отношения, либо наоборот, но ко времени разговора уже все решила.- Не стану же я терзать гитару, я-то кончала консерваторию по классу фортепиано. - Это был даже не укус, а так «косой взгляд». - Но если вы хотите, то можете прихватить с собой инструмент и сразу понять, соответствует ли мое прочтение ваших стихов вашему видению.

Набор шоколадных конфет и бутылка шампанского не сделали мой портфель безобразно пузатым. Ровно в восемь я поднялся на второй этаж обычного кирпичного дома в третьем микрорайоне и позвонил в дверь.

Элен была в тонкой, белой кофточке и серой юбке, но не тонкий аромат и ее одежда удивили меня, а запах жареной курицы, витавший за порогом. Я с поклоном протянул хозяйке букет алых роз, и она улыбнулась, кивнув в сторону. Оказалось, что в ее прихожей, у зеркала стоит точно такой же букет.

- Вы тут, на нашем импровизированном рынке покупали? – В голосе женщины прозвучало что-то таинственное, знакомое только нам двоим.

Она, похоже, играла в шпионов и, оглянувшись, прошептал:

- У бабушки в сером платье.

Элен весело расхохоталась. В этот раз ее хрипловатый голос звучал звонко:

- И белом переднике?

Я умиротворенно кивнул.

- Хотите есть, я приготовила ужин?

- А я принес конфеты и шампанское.

И мы оба рассмеялись.

- Проходите в гостиную, а я пока курицу из духовки достану.

Мы о чем-то говорили, над чем-то смеялись, но, мне кажется, что ни я, ни она не помнили о чем. Я видел ее сверкающие голубым огнем глаза и пухлые губы. Она?.. Не знаю, о чем думала Элен, но я был уверен, что вечер закончится так, как она решила заранее, обдумывая, принимать ли меня в своем доме.

- Ну, - она легко поднялась и, прихватив с собой бокал с шампанским, пересела за своего «Беккера». - Теперь послушайте, что у меня получилось.

Тонкие пальцы с неярким маникюром осторожно коснулись клавиш, и в комнату вошел лес. Сначала это были юные деревца, умытые прохладной росой, потом выглянули звезды, и в бесконечной черноте космоса заплакала девочка. Маленькая, испуганная девочка. Наверное, она потеряла родителей или заблудилась в густом лесу. Ей было страшно, но вышло солнце и тонкие лучики света указали ей дорогу к людям. Потом девочка выросла и на нее рухнула любовь. Большая и безграничная она почти утопила девчонку, так в душе и не ставшую взрослой.

Я слышал многоголосье жизни и любви, рожденное музыкой Элен, и боялся, что сейчас грянет выстрел: «я уйду на рассвете», но зазвенел горный ручеек и вынес всю боль в большую реку. Это было чудо. Я встал, медленно подошел к этой незнакомой, но талантливой женщине и, почтительно поцеловал ее замершие на клавишах руки. Она вдруг вскрикнула:

- Ты?!..

Ее руки взлетели, и мир сжался до размера женских губ. В реальность спальни меня вернул ее задыхающийся шепот:

- Все, все, я умру! Со мной никогда такого не было!

Что-то горячее обожгло мое, как оказалось, голое плечо, и я не сразу понял, что это слезы.

- Нет, - теперь это было рыдание, - лучше было бы умереть под твоими ласками, чтобы никогда не возвращаться в этот жестокий мир!

Я протянул руку, чтобы вытереть слезы или обнять ее, но Элен вдруг уткнулась лицом в подушку и, молотя кулаками по ней, принялась что-то выкрикивать сквозь приглушенные рыдания. Она кричала о родовом проклятии, пьянице-муже, рано погибшей матери, отце, который и сейчас вечно занят, о жизни, зажатой между ее холодной квартирой и дурацкой работой...

Я гладил ее тело, стынущее от отчаяния и боли, и не сразу понял, что вернуть ее в нормальное состояние может только бесконечная ласка. Сначала искорку, потом огонек, затем костерок – медленно, осторожно, чтобы не оскорбить и не испугать, я вернул ее к жизни. Вернул и не давал ни времени, ни вздоха отступить назад в омут отчаяния и боли. Она заснула только под утро, и я был рад, что принес в ее дом пусть крохотную, но частицу света, несмелый солнечный зайчик страсти, способной заново оросить благодатной влагой душу усталой, измученной ожиданием любви женщины.

Едва солнце коснулось горных вершин, я, по-привычке, проснулся. Было начало пятого. Я осторожно выбрался из постели и, стараясь двигаться бесшумно, оделся и умылся. Уже на самом пороге я оглянулся. В сиреневом тумане рассвета лицо Элен светилось, и я улыбнулся ей, спящей.

День был прекрасен. Работа ладилась, и люди, переступавшие порог моего кабинета, были добры и приветливы. И тут зазвонил телефон.

Это была Софка. Она была так взволнована, что то кричала, то шептала. Всему виной была Элен или я, Софка еще не могла определиться. Элен пришла на работу, и все увидели, какая это прекрасная женщина. Для каждого студента у нее нашлось доброе слово, а лекция, которую она читала, была похожа на объяснение в любви. Потом она сыграла балладу, которую написала только вчера, и все были потрясены глубиной и мелодичностью произведения. Группа в восторге.

- Сволочь ты, - кричала Софка, - ты разбудил в ней женщину, которая уже никогда не спрячется в свою раковину, но ведь ты не останешься с ней! Как она будет жить со всем этим?!

Я не собирался оправдываться, но мне захотел понять женщину, которую я считал своим другом:

- И в чем же я виноват? В том, что вошел вместе с ней в озеро счастья, что дал женщине возможность вернуться к жизни, а не сидеть в зале ожидания? Что здесь плохого?

- Вот чем я не люблю вас, мужчин, - ровным голосом ответила Софка, - тем, что вы живете одним мгновением, а мы, женщины, несем в себе всю тяжкую долготу жизни, всю ее боль и горечь. Нам мало поцелуя, нам мало одной ночи, хотя мы можем и умереть за нее. Нам нужна семья, нам нужен любимый человек! Не хахаль, не приходящий муж, а любимый человек, с которым не только хорошо спать, но и рожать от него детей и быть счастливой, слыша его голос, его дыхание.

- Ну, мать, ты сама не знаешь, чего хочешь, - возразил я, - то ты ныла, что нуждаешься в моей помощи, то ты лаешь меня, как последнего обормота.

- Да, провались этот экзамен, если он стоит такой боли!- Снова заорала она.

Я чуть не зашипел от ярости:

- О чем ты говоришь, ты только что сказала, что она светится от счастья?!

- Я сейчас же иду к ней и все расскажу!

- Что расскажешь? – Спросил я, но трубка ответила серией гудков.

Я не чувствовал себя ни в чем виноватым. Я не обманывал Элен ни словом, ни делом. Я не говорил о любви. Я ей ничего не обещал. Я ни в чем не клялся, ни о чем не просил. Более того, атакующей стороной в этой встрече была женщина. Я только дал Элен то, чего ей хотелось, то, чего ей не хватало, и не сделал ни ей, ни себе ничего дурного.

 Она позвонила в конце дня.

- У меня была странная встреча с одной девчонкой, - голос Элен был задумчивым, но полным теплоты, - моей студенткой. Она, от чего-то, возомнила, что виновата в нашей с тобой встрече. Я не верю, что ты кому-то, что-то рассказывал, тем более об этом прекрасном вечере. Я чувствую непорядочных людей. Скорее всего, во всем виновата я сама. Я так счастлива, что мы познакомились, что это видно за три версты. А эти студенты, - она негромко рассмеялась, - они, как всякие дети, очень чувствительны. Вот и почувствовали, что я не синий чулок, а солнечный зайчик. Может, даже позавидовали мне.

Она вздохнула и замолчала, словно ожидая каких-то слов или оправданий, но что я мог сказать Элен? Любые слова были бы банальны. Она мне очень понравилась, и я был бы рад, если бы наши отношения продолжились, но говорить это я бы не решился в любой обстановке. Комплиментов, пустых обещаний, по-всему, она не ждала, хотя я мог бы и ошибаться. Она снова вздохнула:

- Ты придешь? – Это было даже не вопросом, а слезинкой, незаметно выкатившейся из ее души.

- В то же время? – Я попытался вложить в свой голос весь восторг от прошедшей ночи и ее таланта.

- Тебе понравилась моя курица? – Теперь это были колокольчики радости.

- Очень.

- Тогда сегодня у нас будут только конфеты и шампанское, чтобы ты не привык к моему фирменному блюду и всегда стремился бы снова его попробовать...

Был вечер. Я стоял перед дверью Элен, не решаясь нажать звонок, потому что из ее квартиры доносился Софкин голос. Она хохотала, но я не слышал над чем. Вдруг замок щелкнул, и я увидел Элен. Она была в длинном, вечернем платье с глубоким декольте. Темно-голубой панбархат подчеркивал глубину ее глаз и законченную линию бедра. Она шагнула вперед, и из длинного выреза на миг появилась ослепительно белая нога. Я был потрясен. Женщина заглянула в мои глаза и негромко рассмеялась:

- Ты проиграла бутылку «Белого аиста». Он потерял дар речи.

Я не дал им потешиться надо мной до конца, а шагнул вперед и, протянув Элен букет роз, склонился к ее руке. Потом я немного отодвинул хозяйку в сторону и так же прикоснулся губами к тонким, нервным пальцам Софки…

Мы много смеялись и пели. Сначала Элен играла на фортепиано, а мы с Софкой пели старые и новые студенческие песни. Потом на гитаре играл я и исполнял свои нехитрые произведения. Но лучше всего выглядела Элен. Ее негромкий, хрипловатый голос был так полон чувств, что Софка даже начала всхлипывать. И, как мне показалось, делала это искренне. Потом Софка встала, промокнула глаза и, улыбнувшись хозяйке дома, сказала:

- Простите меня, но мне пора. Там до гостиницы еще пешком идти…

Элен повернулась ко мне, и я, улыбаясь, предложил девушке:

- Может, вызовем тебе такси?

Голубые глаза Элен засветились чем-то похожим на смесь торжества и ожидания. Если первое я мог понять, то, во втором мог ошибаться.

- Нет, после такого калорийного ужина мне надо пройтись, - Софка встала и, взяв с кресла свою сумочку, медленно двинулась в прихожую. Хозяйка дома решительно поднялась со стула и двинулась следом. При этом она чуть повела рукой, призывая меня остаться на месте. Они о чем-то пошептались, но я четко различил слова Софки:

- Это такой удар по психике…

- Вот и посмотрим, - ответила Элен.

Потом послышались поцелуи, и Софка крикнула мне: «Пока».

Элен вернулась в комнату и, загадочно глядя на меня, взяла со стола бокал шампанского:

- За нее, она занятный, очень несчастный, но открытый человечек. Похоже, мы будем хорошими подругами, и я помогу ей во всем. Ты не возражаешь? – В ее глазах сверкнуло что-то мне непонятное, а голос больше походил на ласковое заклинанье, чем не речь ревнующей женщины. Хотя, на мой взгляд, все могло обстоять именно так.

Я пожал плечами.

- Ты же дружишь с ней? – Спросила Элен, и мне показалось, что в ее вопросе было что большее, - я не помешаю вашей компании?

Я, не произнося ни слова, поднялся. Элен поспешила мне навстречу. Белая нога в темно-голубом обрамлении тонкого выреза кружила мне голову, и я опустился на колени. Жаркая дорога повела меня вверх. Надо мной вскрикнула дивная птица, и рай поглотил нас. Это было так прекрасно и так сладостно, что я не смог сразу насытиться всем многообразием чувств, запахов, ощущений, впитывая их снова и снова. Многогранный мир вбирал меня частями и целиком, пропуская через невиданные наслаждения и иногда даря, иногда отбирая у меня что-то непонятное, незнакомое, но такое, ради чего стоило, и жить, и умирать. В какой-то момент мне показалось, что и воздух, с трудом проходящий сквозь горло, вдруг обрел вкус, вплетя его в новый, но, кажется, уже знакомый запах. Темнота, в которой жили невидимые, но дарящие сладость, существа, вдруг сгустилась, и добавила к уже обретенному шелку, струившемуся под моими руками и охлаждавшему жар моего тела, нечто упругое и жалящее. Я широко распахнул глаза, и только тогда понял, что на лице у меня тугая повязка. Что-то нежное прижало мои руки, потянувшиеся к лицу. Мне показалось, что ладони Элен вдруг умножились. Жесткие, требовательные губы запечатали мой рот. В тот же самый миг другие, нежные и упоительно ласковые, пустились в путешествие по моему животу.

«Их двое»! - Озарение, словно ледяной душ, обрушилось на мою голову.

Это был рай, а, может, ад, в котором жили и любили меня, и друг друга две совершенно разные женщины. Одна сухая и жгучая, как пустынная буря, другая, нежная и ласковая, как весенний тополиный пух.

Нет, это был бездонный омут. Я тонул в его глубине и не мог утонуть, только иногда замечая, как боль переходит в сладость, а сладость в солоноватую горечь. Я воскресал, чтобы тут же умереть и снова воскреснуть.

 

 

Дополнительная информация