Скрипали и Салах

 

Вот все талдычат про Срипалей: кто, зачем, кому это было нужно и, так сказать, сui prodest? Не знаю, кто конкретно, но догадываюсь. Но могу предположить с большой долей вероятности, зачем и кому это было очень нужно. Предложу сейчас версию, которая на первый взгляд может показаться чрезмерно фантастической и слишком конспирологической. Потому что связана эта моя версия отравления с футбольным чемпионатом мира в Москве в июне-июле этого года. Я ведь, не стыдно признаться, посматриваю довольно часто по телеку футбол и даже слегка болею за одну футбольную команду. Футбол, кто не знает, это такая псевдоспортивная игра («ногомяч» бук вально, примечание переводчика). Почему псевдоспортивная? Потому что давно уже превратилась в колоссальный бизнес с обширной теневой составляющей. Не буду здесь приводить цифры получаемых футбольными звездами гонораров, чтобы не разжигать завистливое негодование в людях, которые с трудом выживают на зарплату или пенсию. Деньги там вертятся немереные. И не всегда, но очень часто – умело отмытые, извлеченные из мутных, так сказать, источников. Это обстоятельство постоянно всплывает наружу, хотя и всячески покрывается и дезавуируется ФИФА, УЕФА и прочими организациями, руководящими этим Рынком.

А причем здесь бедные отец и дочь Скрипали из английского Солсбери? А вот при чем. Играет в Англии такой египетский футболист Мохамед Салах (Mohamed Salah Ghaly), играет за команду английской высшей лиги «Ливерпуль». И играет, прямо скажем, превосходно. В прошедшем только что сезоне 2017-2018 забил он больше всех голов - настоящая супер звезда, стараниями которой клуб в этом году вышел в финал Лиги чемпионов Европы. Так все-таки, при чем здесь Срипали?!  Не спешите с иронией. Если вы не в курсе, познакомлю вас с календарем московского чемпионата. Вернее, только с одним его игровым днем, 19.06, 20:00 мск. Встречаются сборные России и Египта. И кто является главной угрозой в этом матче для сборной России, которой совершенно необходимо выйти из своей отборочной группы и дойти хотя бы до четвертьфинала? На это поставлено слишком много, и не только в футбольном тотализаторе. Это необходимо властям России и, в первую очередь, ее президенту. И вопрос не только престижа, это вопрос почти что выживания режима. После всего, что было потрачено - все эти доллары, евро и франки, которые были заплачены, чтобы заполучить чемпионат себе, посрамив другого, почти верного кандидата, все ту же Англию; после всего, что утекло в безразмерные откаты; после всего уворованного на постройках для этого чемпионата стадионов, которые никогда не окупятся и окажутся в будущем бесполезными «соборами в пустыне». А страшная угроза всему этому - этот самый бомбер Салах. А при чем же, все-таки, Скрипали? А при том, по моей версии, что это была лишь «проба пера». Кому был нужен отработанный уже и прогоревший полковник ГРУ? А тем более - его дочка? Солсбери расположен довольно далеко от Ливерпуля, это тоже не должно вызвать нежелательных подозрений. Но очень нужно было попробовать на ком-нибудь такой несмертельный препарат, который на определенное время выведет из строя «вредного» субъекта. А более «вредного» для России субъекта, чем Салах, в Англии сегодня нет. Появятся, конечно, но в будущем, а сейчас – Салах.

И мой совет руководству Ливерпуля и сборной Египта: охраняйте строже вашего драгоценного нападающего. Его жизнь в опасности!

Джон Смит, болельщик команды «Ливерпуль»

                                                                                                                  (Перевел А.Урусов, нарисовал Ю.Диденко)

Нацбест

и панрашизм

 

«Национальный бестселлер» — ежегодная общероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучший, по мнению жюри премии, роман, написанный на русском языке в течение календарного года. Девиз премии — «Проснуться знаменитым!»

Из "Википедии", всеобщей энциклопедии.

 

Вадим Левенталь, приемник Виктора Топорова на посту де факто начальника постсоветской литературы, сам литератор небесталанный, не смог скрыть своего разочарования по поводу вчерашнего вручения главной премии ЭрЭфии-Нацбеста очередной бездарной книге. Его высказывание о Нацбесте, главной премии страны как лучшего и безошибочного диагноза состояния современной русской литературы прозвучало несколько обескураживающе и неожиданно очень точно:

"Многим говорил лично, скажу публично. Мне не нравится роман Сальникова. Коротко говоря, мне не нравятся книги бесструктурные, бессюжетные, сообщающие мне то, что я и без того знаю. Но если бы Нацбест премировал книги, которые нравятся мне, или Топорову когда-то, или спонсорам премии — это была бы другая премия. Зато именно Нацбест — это лучший и безошибочный инструмент для диагностики состояния современной русской литературы и, не в последнюю очередь, современного литературного вкуса. И "Петровы..."-лауреат — это, безусловно, диагноз. На мой взгляд, неутешительный, зато очень точный"

В свете этого очень характерно, что в 2011 году чиновники от гослитературы во главе с г-ном Дворковичем, помощником президента РФ, присудили премию десятилетия -"Супер-Нацбест" именно книге Захара Прилепина, называющейся "Грех".

Книгу эту, как и все прочие основные новинки оттуда, я прочитал и могу только сказать по этому поводу то, что и премия эта, и практически вся современная русская литература в России ( за исключением 4-5 авторов, премии этой не получивших) -это, действительно, грех, только не столько , и не только самого ее автора Захара Прилепина, милитариста от литературы, потакающего своими текстами самым низменным и невзыскательным вкусам современной российской публики,  но грех из поговорки "и смех, и грех".

И диагноз, конечно.

Ведь панрашизм, с его диверсиями и войнами против ценностей западного свободного мира и очень жестким авторитарным режимом внутри страны, поразивший сегодня 97% населения России - это такой же ментальный вирус, как в свое время был нацизм или коммунизм.

Панрашизм - это ИГ-образный вирус, поразивший страну, чье ОПГ-руководство живет в состоянии веймарского синдрома тоски по утраченной Советской империи, а ее рабское народонаселение в состоянии синдрома стокгольмского, полностью солидаризируясь с захватившей всю страну этим ОПГ, трехголовой гидрой под названием Кремль-МП-Лубянка, вместо того, чтоб задаваться вопросом о том, почему они же они так плохо живут, - с режимом этой преступной и чекистско-мафиозной власти полностью солидарен и за исключением очень небольшого процента умных и порядочных людей этот режим полностью поддерживает.

И в этом смысле Вадим Левенталь полностью прав - главная премия страны как нельзя лучше отражает очень больное состояние литературы очень больной страны.

"Нацбест" -это и действительно диагноз страны, пораженной вирусом безумия и, как следствие, потерявшей любые этические и эстетические принципы и в своей литературе тоже.

 

 

 

Виталий Раздольский

Дни нашей жизни»

                      

( Владимир Батшев «Один день Дениса Ивановича»)

 

 Широкая известность автора этого сборника рассказов разных лет, известность Владимира Батшева как лидера русского литературного зарубежья, его боевое пришлое времён СМОГА («Союза Молодых Гениев»»). Наконец, нынешнее его редакторское, журналистское  подвиж-ничество, всё это порой заслоняет для нас главное; что перед нами, прежде всего, писатель. Писатель во всём своеобразии своего дарования, со своими героями, своими темами, только ему присущим голосом.

Чтобы ещё раз напомнить себе об этом, надо обязательно окунуться в только что изданный сборник «Один день Дениса Ивановича». Лица, рожи, судьбы, будни и праздники русской эмиграции нескольких поколений в самых причудливых порой контекстах…

Любая эмиграция  - это всегда потрясение. Потеря статуса, просто выживание в чужой стране, в мире чужих традиций. Часто горькое похмелье и испытание на прочность. Рассказ, давший название всему сборнику, как раз об этом. «Дни нашей жизни» вдали от мачехи-Родины, увиденные насмешливым, сочувственным писательским глазом.

Дениса Ивановича мы заста-ём  утром этого долгого дня Он поспешает на свою «чёрную работу» - он уборщик мусора при вокзалах А про то, что он ещё и почитывает «Диалоги» Платона мы узнаем позднее, когда он будет томиться в очереди за бесплатной жратвой в магазине для неимущих

И это в чеховской  писательской традиции – самое горькое – через  бытовое, житейское, то, что называется – «смешное до слёз» Так хорошо знакомое всем нам «весёлое отчаянье». Бытовые хлопоты героя в один из его «счастливых дней» Ему удалось сегодня обзавестись самым насущным Да ещё и выпить. На халяву  в суете сует.

Автор как бы предоставляет читателю самому разглядеть за перипетиями этого «счастливого дня» глубокую личную драму человека рядовой эмигрантской судьбы. Героя наших сегодняшних дней.

Но  рассказ открывающий сборник  опрокидывает нас в  далёкое прошлое. Это люди и судьбы ещё той «Первой волны» русской эмиграции, современники «серебреного века» и двух революций. И та же чеховская сдержанность; самое трагическое – через житейское, бытовое.

 Люди пьют чай, говорят о погоде, о случайной встрече в трамвае. А в это время…

А в это время  их Россия, их недавнее задыхается в конвульсиях двух революций, гражданской войны и большевизма.

Так рассказ за рассказом,  поколение за поколением предъявляет нам автор этого сборника брошенных на чужбину дочерей и сыновей матушки России разных десятилетий. Не во всём безупречных, но всегда искренних, подлинных, выстрадавших свои судьбы. Их лица, их боль их любовь и отчаянье.

По всем волнам и приливам русской эмиграции прошёл автор, Включая самую нынешнюю. Сегодняшнюю. В озорном и забавном финальном откровении Батшева –  «Как я был  нобелевским лауреатом Иваном Буниным» я увидел и себя самого, стоящим в очереди за гонораром. Успел ли я его получить, автор умалчивает. Но это уже в данном контексте и неважно…

Йоахим Рингэльнатц

 

Стихотворения

 

 

Дряхлые нити

 

К старьёвщику, печаль тая,

Соленый огурец

Принёс раз старец и сказал:

«Нахлебник землепашца я,

Хотелось, чтоб ты что-то дал,

Ведь тот такой подлец.

 

Сей огурец несу в Нужде,

Чтоб пуговицы, верь,

На милостыню разве купишь где,

К штанам пришить на дверь».

 

И вот старьёвщик, взят тоской

Ни словом с огурцом,

А старец что в нужде такой,

Склонившись в пах тому лицом,

Сто пуговиц своей рукой,

Из золота, к столбу ворот

Штанов с усердьем шьёт.

 

«Спасибо!» — старец рёк,

                                      затем —

Дверь настежь у обнов —

Идёт и встречным кажет всем

Сокровище штанов.

 

И так ходил, покуда рок

В психушку не завлёк,

Иль — возбуждение от ссор

             с людьми, но где он смог

Всё ж пуговицы проглотить,

                      и с тем в могилу лёг.

 

 

Везде

 

Да Страна чудес везде.

Жизнь везде на это.

И подвязка тёти где,

Как и подле где-то.

 

Темнота везде-везде.

Детям быть отцами.

Пять минут поздней в узде

Что на время мрёт в беде.

Вечность всюду с нами.

На улитку дунуть — так:

В рАкушке  излишек,

Погрузить сей дом в коньяк —

Видит белых мышек.

 

 

Гвоздь крепко сидел...

 

Гвоздь крепко сидел в деревяшке одной,

Гордивщийся очень своею женой.

Чепец золотой был на ней, но при том

Она оставалась латунным болтом.

Свободнее где-то, чуть взвинчена тож,

В любви как и в прочем способна на ложь.

Влюбившись в крючок,

                                   тайно виделась с ним

В пазу, где обоих ждал полный интим.

И, раз раскрутившись в любовном труде,

Оставила мужа в семейной беде.

А гвоздь так и гнула ужасная боль,

И сердце разъела страдания соль.

И мучил гвоздя одиночки удел,

Что вскоре почти он совсем заржавел.

 

Но прежнее счастье — милей всех отрад —

Тут снова с женой прикрутилось назад.

И лоском сияет лицо её вновь.

Да, старая всё ж не ржавеет любовь.   

 

 

Вы шлюха гнилая

 

«Вы шлюха гнилая, каких не бывало!» —

Раз зеркало лампе в порыве сказало.

«Вы сальный осколок, каких гаже нет!» —

Тут зеркалу лампа на это в ответ.

И зеркало горечи вынудил шок

Свершить со стены небывалый прыжок.

А лампа, дыханья что ярость лишила,

Шипела, дымила, оплыла, коптила.

Служанкою  прибраны к вечному сну,

Они на неё всю свалили вину.

 

 

Уселись шесть ласточек...

 

Уселись шесть ласточек, так для начала,

На мощных шесть свай у морского причала,

Чтоб 3 им минутки поплакать всем вместе

По герцогу Альбе в красивом сём месте.

И вновь полетели. Но все шестером

Все сваи обкляксили в горе своём.

 

 

 

 

 

Раз ёж, который франтом слыл...

 

Раз ёж, который франтом слыл,

На теле все колючки сбрил.

И не колючим — в сей красе —

Он встретился затем лисе.

И хоть свернулся ёж клубком,

Проглочен был он колобком.

Но изнутри напомнил всё ж

Лисе, что он колючий ёж.

И, голос в чреве чтоб избыть,

Лиса просила извинить.

«Что свинка были Вы для глаз!

Вас выпустить хочу как раз.

Из задних лишь прошу ворот,

Раз столь конфузен поворот!»

Но отвечать был ёж не дюж,

Поскольку переварен уж.

 

 

Jerusalem

( Одной служанке в Штрассбурге...)

 

Что лётчик взял меня в Jeru-

Salem, ведь мы знакомы,

Ах, золотце, тебе ль совру,

Что вдоволь ел там, вдоволь пил,

И дважды посетил я Нил,

Обплавав водоёмы?

 

Сам город с нашим очень схож:

И древни все чертоги.

Но временами и грабёж —

Свернёшь едва с дороги.

 

С загаром люд тут: сколь ни три —

Всё сионист с изнанки,

Но жёны тоже изнутри

Точь-в-точь как христианки.

 

Я у мечетей тут ходил,

Плёл байки бедуинам —

Понять турецкий их нет сил,

Но ясно всё по минам.

 

А вот тут средь песков на Гну

Султан спешит к намазу.

И я реку ему: Jeru-

Salem Aleikum! — сразу.

 

Он ввел меня в шатёр и мне

Сказал, чтоб снял одежду,

И подарил мне портмоне,

Обрезать скрыв надежду.

 

Но всё ж не обагрён кинжал,

И я — в бегах от мести.

Ах, золотце, чтоб я соврал?

Нет-нет — вот Слово Чести.

 

Глист

 

О, то был просто непосильный труд —

Причину выявить того,

                                что сзади вечно зуд.

Но констатировал всем доктор Шмидт,

Когда был пациент им вскрыт:

Что этот глист страдал глистами,

Что от глистов страдали сами.

 

Раз парочка окороков свиных...

 

Раз парочка окорокОв свиных

                                      из соляных низин

Назад в мясной вернулась магазин

И там рекла с высот своих седин:

Meneh tekel upharsin.

 

 

Моя простодушная песня

 

В снегу и розовом ликёре

Оставленного блюдца

Одной принцесске

                            довелось проснуться.

 

И заспана ещё, тут при обзоре

Она, вдруг покраснев, с подушек

Узрела у своей прелестной грудки

Широких 46 лягушек,

Целующих друг друга в зад,

                              чьи бородавки жутки.

И потрясенье от сего, что было гнило,

«Тьфу, кекс!» родив в её устах,

                                      её сим удушило.

И вот теперь в любой газете

                                    можно прочитать:

Она похабнейшей свинье

                                     была  под стать. 

 

 

Болтовня одной углосъёмщицы

 

… Потеряла место я к тому же:

Шеф прогнал уродкой от лица.

Родила девчонку, но что хуже,

Где и подбородка нет отца.

 

Опекун повесился мой в рани.

Крепдешин оставил, ох, цветист.

Подарила я его позднее Анни,

Кой на Хельголанде массажист.

 

На него не зла я, хоть со свистом

Он меня оставил, как постель.

И совсем он не был массажистом,

А ходил ночами на панель.

 

Ничего не скажешь тут, похоже.

Я сношалась и с зубным врачом.

На руках меня носил, но тоже

Счастье сглазила — сама при чём.

 

У Английского то было сада.

Бес попутал, и забылась я:

Ждать мне Густава, а я и рада

Ковырять в носу, свинья.

 

Видя, Густав говорит солидно:

Боже мой, манеры Ваши где?

Да поможет ли — теперь что стыдно.

А порой бреду в тоске к воде...

 

 

Верность моряка

 

Дольше всех невестой мне

                                    была Альвина.

Nafikare necesse est.

Да, давненько сини-глазки

                                 слёзкой желатина

Утекли из этих счастья мест,

Где певала — в рот не суй ей пальца —

Песенку «Охотник из Курпфальца».

 

Юморила — будто дул пассат.

В утро воскресенья хоронили

В поле, чтоб деревья не темнили,

Где невинность потеряла

                                     много лет назад.

 

А в четверг, промыв вновь грогом почки,

Как отрыл её там, где цветочки,

Странными мне показались мочки.

 

В пятницу опять зарыл назад,

В поле, да никто не бросил взгляда.

В понедельник откопал, чтоб от наряда,

Коий ей с собой в могилу взят,

Шёлка откромсать кусок, что на парад

Вместо галстука мой носит нынче брат.

 

Жутко: как гроза вдруг разразится,

Так начнёт светиться сея певица.

Да и это б не было бедой,

Вечно с нею быть бы, но с водой,

Новые нахлынули напасти —

Потекла Альвина в мягкой части.

 

То отрою, то зарою — многие недели,

Вдруг запахло плохо из её купели,

Синим соком вдруг потёк с горбинкой нос,

Нитяных червей, который мне принёс.

И ползли ужасны эти гости,

И в конце концов столь скользки кости,

Выпав, разбивались вдрызг от злости.

 

И простился с ними я в протяжном крике.

И пошёл на «Утешителе» в Икике.

Без надежды вновь их откопать,

Так как время не воротишь вспять.

 

Да и мёртвые должны в покое спать. 

 

 

Рыцарь Носкобург

 

О как же нежно, по ветру летя,

Развешено тобой бельё, дитя!

И vis-a-vis

Чтоб насладиться сим, постель

Я покидал, всё поливая у балкона хмель,

Но ты моей не чуяла любви.

 

Вот бы твои  большие, как у птиц, глаза

Всё разглядели б это, ах:

Мою фантазию, что родила тоски слеза —

Быть ветром тут сейчас в твоих трусах!..

 

Но ни напевы и ни свист,

                                    сколь их ни множ,

Не приносили мне тебя среди тоски.

Ха! — тут пришло —

                         своё бельё развешу тож!

Найду ль? Да вот —  на мне носки.

Всё в прачечной другое столько лет,

Носки лишь эти, с девственника ног,

Пускай тебе по ветру шлют привет!

А на балконе холод — я продрог.

 

Твои трусишки иссушил уж год,

И зиму тронул карнавала жар.

И лишь мои носки,

                          уж превратившись в лёд,

Висят — застывших насмерть сотня пар.

 

А я на севере живу, вдали, и стал

Совсем уж гомосексуал.

 

 

Голос на крутой лестнице

 

Троих сыновей потеряла в уланах, в окно

Муж с третьего выпал,

                                 взобравшись на стол.

Да, дальше рожать будет просто смешно!

Для таких положений

                               один и остался подол.

 

Делай за мной, жёны,

                          каждой беременной стать!

Все жёны  беременны быть

                                          просто должны!

Тогда спрыгнут мужья

      с разбухшей вашей печёнки в кровать,

Совсем малЫ, влево и вправо,

                                         с любой стороны.

 

Во всем начало лишь тяжело.

Плевать на выкидышей и калек.

Коль всегда б не блудила бы

                                      пара всё ж человек,

Из харчевен бы пустотою мело,

И солдат не набрать уж вовек.

 

Свинство — нынче обычаи, нравы, так вот:

Жён помазал сам Бог, и на царство возвёл.

Волочите же свой набитый живот

Через кладбища, значит, туда и — отёл!

 

 

*   *   *

 

Одна гортань, страдая от мигрени,

Вдруг закричала как гиены и олени.

И полон боли был её болезный крик.

Но так как ей на помощь не спешил никто,

И крика не слыхал никто в округе — то

Здорова стала в тот же самый миг.

 

 

*   *   *

 

Отважный конский волос как-то раз

Другим поведал, что покинет их матрас,

Что сам отказ от славных лет —

                                           ошибка на корню,

Что то лежит в их принадлежности к коню.

Затем, крича оставшимся «Адьё!»,

Он устремился ввысь, в иноё битиё.

А на матрасе муж сидел, на плешь кого

Вскочил тот конский волос с «и-го-го».

И, так как он успешен был,

                                           то на равнине той

Его потомки расселились порослью густой.

 

 

На канале

 

Прорвав пакет, копчёный угорь пал в канал

И к югу движется водой сейчас.

Уставшей жить уставший жить сказал:

Лишь после Вас!..

 

 

Дорогой домой

 

До времени надежд других особ

Бабэттэ отдала концы, но ране куплен гроб

Племянницей. И сю при муже с телом вот,

Не опоздать с захороненьем чтоб,

ТрупоавтО на высшей скорости везёт.

 

Но что в Берлине не обманет взор:

У Брандэнбургских прям Ворот шофёр,

Витрину магазина  повстречал в упор.

 

Затем племянницу он с мужем

                                                тянет —  скор,

Из груд стекла, корсетов

                                        мёртвыми во двор.

 

Лишь труп (мы о  Бабэттэ снова) труп

Спасает сам себя — отчёт в газете скуп:

Ведь, к счастью, смерть её была

                                      лишь летаргии сном.

И вот она идёт домой! С улыбкою при всём.

 

 

 

Моей одёжной щётке

 

Теперь нежней волос твоя щетина,

А прядь моя грозит сойти последним рядом.

Два раза лишь за тридцать лет была причина,

Тебя окинуть восхищённым взглядом.

 

И первый раз, когда ты новизной прельстила,

И вот сейчас, когда при взгляде стало ясно,

Что  времени лишь чувство неподвластно,

Раз три десятка лет ты верность мне хранила.

 

Коль дастся верность нам удобством всё же

Иль, по обыкновенью,  тем,

                                         что с ним так схоже,

Тогда она приестся —  пусть и крОтка.

 

Стыжусь ли бороде воздать я  поцелуем

За то, что дрек мой должен быть

                                    ей столько лет целуем?

 

Прими ж, хоть и стара ты, поцелуй мой, щётка!

 

 

Balladetta

 

Быв молодой ещё для полного растленья,

Мария раз после труда часов

На фабрике белья для погребенья

У фабриканта тройку увела трусов.

 

И лишь хозяин вычислил злодея,

Назад вернув их, вновь была гола.

Но эта столь абсурдная идея

Её нежданно к счастью привела.

 

Хозяин фабрики белья для погребенья,

Карьеры деве чтоб  не сжечь дотла,

Побоем наградил её, и после избиенья

Она младенца родила и померла.

 

 

*   *   *

 

Тут был однажды каннибал из Халле,

Что на реке Заале.

У Боденского озера его у самых вод

Мог видеть каждый изнутри

                     за 20 пфеннигов за вход.

 

 

Шансонетка

 

Жил-был принц, в постель таскал соскИ,

На коленях полз за шлейфом с пылом.

Труп отца с гладильной пах доски

И женЕвером порой, и мылом.

 

Коль под юбки мне косится поп,

Шепчет старица: К деньгам то на сорочки.

Брат играл на флейте нам галоп,

Да ему повыбивали почки.

 

В Бога веришь ты? А в лотерею — вот?

У меня сестра падёт в июле.

Но дружок — так просто подлый скот.

Дай двадцатку — я ли не верну ли.

 

Ко всему мне нужен и корсет,

И заколка с камешком в придачу.

В монастырь хочу я. А смотрю балет —

По себе самой я горько плачу.

 

 

 

Перевел Алишер Киямов

 

Подкатегории

Журнал поздравляют Владимир Порудоминский, Светлана Кабанова, Виталий Раздольский, Анатолий Аврутин, Евсей Цейтлин, Григорий Пруслин, Семен Ицкович, Лидия Гощчинская, Василий Бетаки, Игорь Шестков, Яков Бердичевский, Берта Фраш, Борис Майнаев, Виктор Фет, Александр Баженов, Наум Ципис, Александр Корчак, Вера Корчак,  Леонид Ицелев, «Панорама» (Лос-Анжелес) , Генрих Шмеркин, Татьяна Розина, Владимир Марамзин, Николай Дубовицкий, Семен Резник, Леонид Межибовский, Владимир Штеле 

Дополнительная информация