Владимир Батшев

Сюжеты к юбилею

 

Юбилей идет, юбилею дорогу!

Все хорошо, только творческая активность наших авторов оставляет желать лучшего.

 В чем дело? Грипп одолел? Мартовская погода навевает хандру? Запал угас? Годы дают себя знать?

 Призываю, равняйтесь на Виталия Раздольского и Галину Кисель, берите пример с наших ветеранов!

Меня спрашивают о литературных новостях. Это удивляет. Ведь не только я участвую в литературном процессе, но и все вы – пишите, читаете, делитесь прочитанным, выступаете в различных аудиториях. Говорят, чемпион по выступлениям – Генрих Шмеркин, завистники утверждают, что нет города в Гемрании, где бы он ни выступал. Ну и завидуйте на здоровье. А мы Г.Шмеркина можем только поздравить с таким ре-кордом.

О новостях. Есть, конечно, новости.

В Париже проходил книжный салон. Пригласили на него (а приглашал Франсуа, хозяин книжного русского магазина «Глоб», наследник пресловутой «Междуна-родной книги») только писателей из России. НИ ОДНОГО русского писателя не было приглашено, хотя в одной только Франции, живет их не менее трех десятков. Но не были приглашенны и писатели, живущие в других странах.

Объяснение приглашающей стороны, что при-глашенны те, у кого книги выходили на французском языке – неосновательны. У большинства русских писателей Франции книги выходили на французском.

Кто же в числе приглашеных? Тут вы угадали – все те же, верные путинцы, та же обойма – навязшие в зубах прилепины и шергуновы.

А как же без Улицкой? Да что вы, как же без нее. Других же в России нет. Говорят, сначала отказалась участвовать в салоне, но, пораскинув мозгами, так не долга, и забудут о ней, решила все-таки участвовать. На халяву, говорят…

Бог с ними.

Мы не рвались на парижский салон, зная, что  ничего не потеряем, учитывая прежнее участие России в салоне, который наш Союз посетил по собственной инициативе. Жалкое зрелище! по сравнению с Франкфуртской кижной ярмаркой, где мы имеем собственный постоянный стенд.

Да и почему нас должна интересовать ИХ литература? Ведь они неинтересуются НАШЕЙ.

Мы получили приглашение участвовать в книжной ярмарке (именно ярмарка-продажа, а не выставка) в Вене, в декабре этого года. В отличие от Франкфурта, в австрийской столице каждый участник получает стол размером 140 x 70 cm, выкладывает на него свои книги и два дня предлагает посетителям. Ну, просто «разложил товар купец». Будут ли русские покупатели – нам неизвестно, но попробовать надо. Удовольствие будет стоить 275 евро + стоимость дороги в Альпы. Учитывая, что в этом году мы выпустили книгу Леонида Ицелева в серии «Русская зарубежная проза» (книжная редакция Гершома Киприсчи), можно будет устроить презентацию этой книги на ярмарке. Почему именно этой книги? Потому, что Ицелев живет в Вене.

О планах нашего издательства в этом году я расскажу на встрече.

Что же еще нового?

Брюссельская ассоциация «Эмигрантская лира» предлагает участвовать в мероприятии «Русские литера-турные журналы за пределами России», которое пройдет…в декабре в Москве. Это сразу настораживает, тем более, что орган организации интернет-журнал «Эмигрантская лира», где вождит небезизвестный Чкония. При том в «мероприятии» будут «ведущие» из моковских литературных кругов, к «журналам за пре-делами России» не имеющие никакого отношения.

Давайте  обсудим и этот вопрос на нашей встрече.

 

Юрий РЯБИНИН

 

МИР СОШЕЛ С УМА

Чему нас учит И.А. Бунин

 

Без малого сто лет назад Иван Алексеевич Бунин, только-только пережив «окаянные дни», произнес одну из своих крылатых фраз – мир сошел с ума!

Вообще, мир сходит с ума периодически и неизменно. Но это отнюдь не естественное его состояние. И не постоянное, как иногда кажется. Свидетельство тому – периоды относительного благоразумия. Но в последние годы и непосредственно в наши дни, очевидно, бунинское выражение соответствует происходящему, – опять у мира припадок.

Речь, разумеется, не идет о каких-то бунинских пророчествах. Писатель вообще не пророк, каковым он нередко представляется публике. Писатель лишь свидетельствует о своем времени, но отнюдь не пророчествует. А если какие-то озарения художника и совпадают с будущим, то это такая же счастливая случайность, как поставить на «зеро» и выиграть.

Однако у многих классиков можно найти очевидные параллели с позднейшими временами и, между прочим, с нынешней нашей эпохой, которые порой воспринимаются как некое предвидение, прозрение будущего. Но такие предвидения способен сделать почти каждый «инженер человеческих душ», – художник непременно засвидетельствует в своем творчестве, что ни сам человек, ни мир в целом, в сущности, не меняются: что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться.

В Одессе, куда Бунин в восемнадцатом сбежал из Москвы от своих захвативших власть Денисок и Серых, он попал в когти подобных же сахалинских лиц – своих же Юшек и Игнатов. Как говорится, – из огня да в полымя. Там ему сполна пришлось испытать на себе гнев низов.

В очередной раз к Бунину вломилась толпа товарищей, теперь… с требованием – выдать лишние матрацы! Лишних у него не оказалось. И товарищи посмотрели и ушли. Но вот что Бунин замечает в связи с этим: «Во дворе, когда отбирали матрацы, кухарки кричали (про нас): «Ничего, ничего, хорошо, пускай поспят на дранках, на досках!» Это уже природа. Врожденное и неискоренимое. Изменились ли «кухарки» за сто минувших с той поры лет? Стала ли среднестатистическая русская «кухарка» сердечнее, великодушнее, хотя бы сдержаннее в проявлении упомянутого гнева низов на все вокруг себя? Проверим это сию секунду. Прямо не отходя от нашего компьютера.

Вот автор заметки «сворачивает» текстовой файл и открывает одну из новостных лент интернета. Вот, пожалуйста! – тема: состоятельные родители отправляют своих чад учиться за границу. И ниже следуют «комментарии» посетителей сайта (правописание, естественно, подправлено): «Я представляю, у каких родителей есть средства для учебы детей за границей»; «Пусть всей семьей убираются за границу! А то потом всякая шваль, после учебы, европейские ценности тащит в Россию! А оно нам надо?»; «Запрет на занятие любых должностей, если учился за рубежом. Ибо потенциальный шпион»; «Пусть здесь учатся, как все! Нех… по гейропам шастать!»; «Их состояние я бы проверил, раз норовят за границу выскочить»;  «Это дети-шпионы! Таких вообще расстреляем. Пусть не возвращаются! По рожам видно, что деньги у них ворованные!»; «Пусть принимают гражданство и сваливают нах... Я только за то, чтоб обратно не принимать, как рабиновичей (?). То туда, то сюда!»; «Пи…уйте в Исраиль!»

Не правда ли, эти реплики столетним эхом отзываются на кухаркины крики: ничего! пускай поспят на досках! Или на шипение другой бунинской толстой розово-рыжей бабы, злой и нахальной, в этот раз московской: «А буржуи будут ходить по театрам! Им запретить надо ходить по театрам. Мы вот не ходим»! Та же самая плебейская мораль, та же озлобленность никчемной черни на всех, кто хочет и может не делить с ней ее никчемность.

Выше мы обмолвились о правописании. Вот уж, пожалуй, ни в чем другом так не заметны параллели переломных эпох, как в речи, равно устной и письменной. Послушаем Бунина, – что он об этом говорил в свое время.

«Какое обилие новых и все высокопарных слов! – пишет Иван Алексеевич в восемнадцатом году. – Во всем игра, балаган, «высокой» стиль, напыщенная ложь…»

Язык – это стихия, которая чрезвычайно чутко реагирует на какие-либо социальные и политические перемены. Но мало того! – устроители этих перемен обычно сами целенаправленно изменяют, реформируют, «совершенствуют» на свой лад речь, чтобы подчеркнуть, таким образом, насколько они порывают с прошлым, насколько отвергают его, дистанцируются от него. Значительные перемены в языке произошли, например, в эпоху петровых преобразований. Еще более язык изменился, – а лучше сказать, исказился, – в период потрясений начала двадцатого века, о чем свидетельствует Бунин.

Но и в наше время – особенно в недавние девяностые – русский язык претерпел, прямо сказать, революционные перемены. Множество слов и выражений не то что бы вышли из употребления, но превратились в «неудобопроизносимые», поскольку несут на себе отпечаток идеологии прежней эпохи. Использование таких языковых единиц в повседневной жизни, показывает, насколько же человек увяз в прошлом, насколько он не в силах адаптироваться в новой реальности, насколько он «отсталый» и «неперспективный» в конечном итоге! Это такие, например, слова и выражения – товарищ, энтузиазм, коллектив, аппарат, органы, передовик, империализм, разрядка, прогрессивная общественность, активная жизненная позиция, взаимовыгодное сотрудничество. Разумеется, подобное нередко можно услышать и теперь. Но если носитель не вкладывает в контекст иронии, то звучат они довольно-таки нелепо и режут слух. Автору как-то пришлось слышать величальную речь одного нашего старца-митрополита в адрес другого такого же великовозрастного архиерея. Причем в своей речи митрополит отметил неиссякаемый энтузиазм коллеги. Многие присутствующие при этом среднего поколения слушатели, едва скрывая улыбку, переглянулись.

И вот взамен этого «тоталитарного» стиля в девяностые годы в русскую речь просто-таки врывается новояз стиля «антитоталитарного» – «демократического», «под Европу», «под Запад». Все эти наши «продвинутые» и «крутые» кто во что горазд заговорили на «английско-нижегородском». В футболе есть такой закон: приглашать в клубы иностранных игроков лишь в пределах какой-то квоты. Поток же иностранщины, нахраписто вторгнувшейся в русскую речь, превзошел уже все допустимые квоты! Эти «заимствования» стали буквально базовыми для языка, – начиная с официального президента и неофициального премьер-министра и заканчивая бесчисленными саммитами, толерантностями, кастингами, гламурами, пиарами, шопингами, мейнстримами, респектами, хитами, блогерами-лузерами, дилерами-киллерами,  френдами-бойфрендами, – все эти иностранные занозы для многих сделались основой построения повествования. Потому что у носителей этих «хитов» цель – показать, продемонстрировать, что они либо порвали решительно с постыдным прошлым, либо вообще не из него родом даже, – они-де люди новой формации, нового уровня существования! Ну правильно сказал Бунин: во всем игра, балаган, «высокий» стиль, напыщенная ложь. Все то же самое.

Ну а если говорить о собственно правописании, о культуре письменного общения, то об этом лучше всего можно судить по всяким интернет-сайтам и социальным сетям, ставшим едва ли не главным коммуникативным средством для большей части населения страны. Так вот там правописания вообще нет как такового. Иные реплики, набранные вроде бы родимой кириллицей, там просто невозможно понять! Такое впечатление, что намеренное искажение языка на этих самых «форумах» стало для их участников формой самолюбования, средством пустить пыль в глаза собеседнику. Они будто соревнуются между собой, кто из них в большей мере изуродует речь.

Увы, эти, с позволения сказать, носители языка не осознают, что так ломать родную речь, крушить ее столь безжалостно и радикально, как это происходит в наше время – самоубийство всего этноса! Говорят: кто не хочет содержать свою армию, – будет содержать чужую. Ровно так же можно сказать: кто не хочет беречь родной язык, – будет пользоваться чужим.

В своем восемнадцатом Бунин писал, будто бы адресуясь к нашему восемнадцатому: «Часто теперь, читая какую-нибудь книгу, останавливаюсь и дико смотрю перед собой, – так оглушила, залила, все затмила низость человеческого слова и так дико вспоминать, на минуту выплывая из этого моря, что существовало и, может быть, где-нибудь еще существует прежнее человеческое слово!»

Можно, наверное, возразить, что публика, изгаляющаяся над языком в интернете – это отнюдь не законодатели речевой культуры, – да мало ли, что они там выстукивают дрожащим от «пузыря» бормотухи указательным! Бочка дегтя не испортит ложки меда, если эти стихии разделены этажами социального расслоения. В России же испокон существовали два социума – этакие элои и морлоки, – каждые со своим особым языком. И именно первые – прежде всего, писатели, поэты, журналисты – являются верными стражами чистоты речи. Но далеко не все, как выясняется. Есть и среди современных писателей такие же носители эталонного русского языка, каким был Бунин, а среди журналистов – новые Дорошевичи и Гиляровские. Но словесный вал, который исходит от пишущей дивизии «милордов глупых», чаще всего заглушает, забивает, подавляет массой плевел те немногие зерна, что еще пытаются насадить среди соотечественников ревнители языка Пушкина-Толстого-Бунина.

В разгар русского лихолетья Бунин обращает внимание на то, что в России, вытеснив практически настоящую изящную словесность, воцарилась «заборная литература». Он вылавливает из советских газет шедевры этой самой «литературы». Вот некоторые:

 

Уж все цветы в саду поспели...

Тот лен, из какого веревку сплели...

Иду и колосья пшена разбираю...

Вы об этой женщине не тужьте...

Царевну не надо в покои пустить...

 

Бунин называет это – «разрушением слова, его сокровенного смысла, звука и веса». Но не меньшее разрушение происходит и в наше время. Мы тоже выловили немало подобных шедевров. И не откуда-нибудь, а из современных толстых журналов, о которых часто говорят, как о последних блюстителях старых русских литературных традиций, а также и с некоторых специализированных поэтических сайтов. Извольте, соотечественники:

 

Дрочи, завистливая детвора,

А я пошел смотреть на пеликанов.

Просила смирно себе прощенья…

 

(«Вы об этой женщине не тужьте»! – узнаете?!)

 

Совала доллары в два кармана…

 

(А было – три. Но третий шел под евро.)

 

Как увижу вдохновенье,

Без стихов не сплю ни дня!

 

(Действительно, как можно днем спать без стихов! Ночью-то не уснешь без них!..)

 

А такого, по выражению Бунина, «сам дьявол не сочинил бы»:

 

Вот он умер и лежит, как высер,

А ведь это бывший человек.

 

Так-то!..

Просим поверить, примеров «заборной литературы» автор, не особенно утруждаясь, нашел значительно больше, нежели возможно использовать в невеликой заметке. К счастью, у нас теперь мало читают. Поэтому подобные «высеры» по большей части остаются на память редакциям, опубликовавших их изданий. Реализовались мечтания Толстого: лучше вообще не читать, чем читать плохие книги и дурные газеты. Однако в наше время учителем словесности вместо литературы для широких масс сделались так называемые «электронные СМИ» – телевиденье и радио. Казалось бы, вот уж кто должен порадеть, как говорится, о языке, о культуре, о человеке. Поусердствовать. Ничуть не бывало! И они туда же!

Как-то телевиденье показало церемонию вручения одной из своих корпоративных премий. Вот на зов ведущего из зала на сцену выскакивает лауреатка в джинсах. О том, что ее ждет такой триумф, телезвезда, как говорится, ни ухом ни рылом. То есть не допускает такого даже в самых смелых мечтаниях. Что убедительно было тотчас засвидетельствовано ее же речевым стилем. Оказавшись у микрофона, она объявляет запросто: «Знала бы, – платье одела», – неплохо для телеведущей сказано, правда? Но далее, рассказывая, между прочим, о своей профессиональной ответственности перед аудиторией, она еще добавляет перцу: «Я не могу лажануться». Морлоки на интернет-форумах, как у них принято говорить… отдыхают.

Ну и еще вот кое-какая запомнившаяся нам мелочь из теле-радиоэфира: «Вы зреете в корень», «Полный аншлаг», «Пернатые вороны», «Надо отстегивать! – и  отстегивать приличные суммы», «Появилась организация, которая мочит бандитов», «Футболист упал и мучился в титанических муках».

Бунин предъявляет литературе необыкновенно высокие требования. Он так рассуждает: «А.К. Толстой когда-то писал: когда я вспомню о красоте нашей истории до проклятых монголов, мне хочется броситься на землю и кататься от отчаяния. В русской литературе еще вчера были Пушкины, Толстые, а теперь почти одни «проклятые монголы».

Вообще, нам-то теперь отнюдь не кажется, что во времена «окаянных дней» в русской литературе были почти одни «проклятые монголы». Если бы тогда работал единственно сам Бунин, то уже литературу тех лет можно назвать значительной и достойной. Но, помимо того, еще целая плеяда талантливых авторов пополняла русскую литературную сокровищницу настоящими шедеврами. Возможно, когда-нибудь так же будет восприниматься и письменная культура нашего времени. Но пока она как-то не производит впечатления. В конце прошлого столетия Россия пережила редкий даже для такой богатой на потрясения страны перелом, равный, может быть, крушению империи, Смуте или татарскому нашествию. Откликнулась ли литература на этот перелом? Осмыслила его? О «заборных» опытах, разумеется, нет речи, – эта «литература» не упустила прореагировать и на погибель принцессы Дианы. Но были ли созданы произведения по мотивам событий начала девяностых хотя бы равные «Хождениям по мукам»? – не говоря уже о новом «Тихом Доне»! – нисколько! – это не то чтобы не интересно литературе, а, скорее, не по плечу нынешним литераторам. Уж если Бунин свои «окаянные дни» считал литературным безвременьем, то как бы он оценил нынешнее состояние отечественной словесности!

Во всех своих дневниковых записях – и в «Окаянных днях», и в собственно дневниках – Бунин то и дело обращает внимание на ложь и лицемерие установившегося режима: «Читали статейку Ленина. Ничтожная и жульническая – то «интернационал», то «русский национальный подъем»; «Тон газет все тот же, – высокопарно-площадной жаргон, – все те же угрозы, остервенелое хвастовство, и все так плоско, лживо так явно, что не веришь ни единому слову и живешь в полной отрезанности от мира»; «Лжи столько, что задохнуться можно»; «Необыкновенно глупо: «Советское отечество»! Уж не говоря о том, что никто там ни с кем не советуется».

Ушли ли из нашей современной жизни лицемерие, жульничество, хвастовство? Ну, понятно, вопрос риторический. Это все равно, что спрашивать, а ушло ли воровство, кумовство, взяточничество, бюрократия? Куда ж оно, родимое, денется…

Вспомним в связи с бунинскими наблюдениями знаменитое наше не такое уж давнее «остервенелое хвастовство» – дефолта не будет! – заявленное за три дня до катастрофы финансовой системы. Если же заявивший, как говорят, сам был введен в заблуждение своей лукавой свитой, то тогда ему вдвойне позор! – это уже больше, чем преступление: это ошибка. Или потешно-грозное того же авторства: не так сели! Единственное удовольствие от этого паханского рыка – предполагать, насколько же, наверное, стушевалась от него не по рангу рассевшаяся сервильная камарилья.

Кстати, о свите, об «аппарате». В России сейчас насчитывается сто чиновников на десять тысяч человек населения. В то время как в СССР – в последние годы его существования – таковых насчитывалось чуть более семидесяти на десять тысяч.

Идейная база революционных преобразований девяностых строилась в пику прежним порядкам, между прочим, и на декларировании «сокращения аппарата», «модернизации управления» и т.п. Рынок-де сам отрегулирует численность чиновничества, сведя его до допустимого минимума. Но вот подернулась тиной рыночная мешанина, и мы имеем «аппарат»… еще более раздутый, нежели в поздний советский период.

И что же говорит об этом Бунин: «Как они одинаковы, все эти революции! Во время французской революции тоже сразу была создана целая бездна новых административных учреждений, хлынул целый потоп декретов, циркуляров …и вообще всяческих властей стало несметно, комитеты, союзы, партии росли как грибы, и все «пожирали друг друга»... Все это повторяется потому, прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна».

Ну точно! – вот же они наши «революционные» девяностые-двухтысячные: сплошь жажда игры, лицедейства, позы, балагана! «Ключевский отмечает чрезвычайную «повторяемость» русской истории», – приводит Бунин авторитетное мнение в подтверждение собственных наблюдений неизменных наших исторических параллелей.

В советском государстве, – афористично обращает внимание Бунин, – никто ни с кем не советуется. Он имеет в виду, что за вывеской народовластия советская система скрывает самый жесткий, беспросветный тоталитаризм, самое циничное лицемерие.

Но вот в новой постсоветской России очередные выборы верховного правителя. Вроде бы они отвечают формальным демократическим, признанным в большинстве цивилизованных стран, принципам «четыреххвостки» – прямые, равные, тайные, общие, – все честь по чести! Своевременные еще к тому же. Но мы-то прекрасно понимаем, что в этих «выборах» нет выбора! что это ровно то же лицемерие, что и подмеченное Буниным в системе «советов»! Как там никто ни с кем не советовался, так же и здесь никто никого не выбирает, – все заранее решено и предопределено, кем следует. «Выборы» эти нужны власть-навсегда-придержащим лишь для соблюдения формальностей. Чтобы не потерять лица. Особенно в глазах «партнеров».

Из всех этих параллелей можно, казалось, сделать неутешительный вывод: вечные «окаянные дни» – судьба России. Но это неверно. Сам Бунин так не считает. Потому что как никто знает Россию, верит в нее: ему известны неизменные русские характерные свойства – парадоксальность, непредсказуемость, способность перетерпеть любую напасть, преобразиться и возродится. «Россия! Кто смеет учить меня любви к ней?» – восклицает он в своей знаменитой речи «Миссия русской эмиграции» в 1924 году. И далее там же продолжает: «Говорили – скорбно и трогательно – говорили на древней Руси: подождем, православные, когда Бог переменит орду! Давайте подождем и мы».

Пожалуй, главная и исчерпывающая характеристика, данная Буниным русской натуре, сформулирована им таким образом: из нас, как из дерева – и дубина, и икона – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев. В современном понимании, впрочем, и Пугачев – не худший русский тип. Уже Пушкин сделал его симпатичным героем. Теперь же этот образ – такое почти былинное воплощение удали, непокорности, протеста, риска, авантюризма в лучшем понимании этого слова. Все эти качества, как были, так и остаются традиционными русскими чертами. Но и Сергий Радонежский отнюдь не ушел из нашей национальной натуры.

Вот эти две, на первый взгляд, казалось бы, противоположные, но в чем-то и близкие стихии, и остаются характерным стержнем русского человека. «В зависимости от обстоятельств», как говорит Бунин, наш человек то в большей степени Сергий, то Емелька. Бог переменил орду. Действительно. Дождались. Но не меняется русский характер. Вот почему еще и наши потомки, читая Бунина, будут узнавать себя, узнавать свое время.

Над книгой с Бертой Фраш

 

Борис Рохлин «Такси до Могадишо». Литературный европеец, Франкфурт-на-Майне. 2017. 570 стр.

В серии «Русская зарубежная проза» под редакцией Гершома Киприсчи вышла книга произведений известного современного русского писателя Бориса Рохлина (1942 г.), иллюстрации Юрия Диденко.

На обратной стороне обложки этой серии (выполненной Игорем Шестковым - также известным писателем русского зарубежья) портрет молодого человека.

Его лицо меня озадачило, так как за прошедшие годы привыкла к относительно актуальному снимку в «Литературном европейце» и «Мостах». И только углубившись в прозу, видишь в её отражении грустные глаза автора, многочисленные лица читателей и его героев. Сколько всеми прожито, сколько пережито! Одно из «многочисленных» лиц было несомненно молодым. Теперь к печальному выражению глаз добавились проницательность и лёгкая ирония. Но именно они и присутствуют в повестях и рассказах Бориса Рохлина, написанных в разное время. Некоторые из них датированы 1974, 1978, 1979, 1980, 1994 годами. Может создаться впечатление, что они все созданы в одно время, время жизни опытного художника «у ручейка, у озерца, у речки Леты».  Что остаётся после чтения произведений Бориса Рохлина? И в этом случае ответы отразятся в зеркальной мозаике лиц, где доминирует обречённость человека, который не может распоряжаться своей душой. Обречённость человека, трезво понимающего свои и чужие недостатки. Но не имеющего мужества трезвым смотреть на жизнь. И теперь в эмиграции - на мир в прошлом и в настоящем. На мир, «не обременённый достоинством и порядочностью». В рассказах и повестях Бориса Рохлина элегия и суета будней, обаятельное, юношеское стремление к справедливости, и поиск себя в бесконечной нетрезвости. Элегантность в обличении человеческих слабостей и пороков идеологии.

И Семёну Аркадьевичу (Городская черта или жизнь петиметра), и Семёну Гульдяеву, труженику прокатного стана, (Повесть о пропаже невинности, 1974 г.) невозможно не пить. Им легче смириться с действительностью, которую не всегда удаётся разбавить качественным спиртом или хорошим вином. Последствия предсказуемы. В конце концов разум теряют те, у кого он был. «Будущее рядом и видно без очков».

Можно радоваться мыслям, готовым цитатам, щедро разбросанным в творчестве Бориса Рохлина. Собственно они являются его стилем. Встречаются и слова песен из давно прожитой советской жизни.  Географические и литературные имена пространства, куда уже не добраться. Кстати о жизни: «Делать надо только то, что делают все. Хорошее? Иногда. Плохое гораздо чаще. И вовсе ничего. Что наиболее разумно. Вот это и есть жизнь» (Племянник).

«Будьте осторожны, когда прекрасная эпоха подходит к концу. Не торопитесь в новую Там вас никто не ждёт» (Уф!).

«Не надо питать иллюзий. Питайтесь более здоровой пищей». «Нет ничего смешнее, чем жить и надеяться. Поэтому надейтесь, пока живы. Лучше всё равно ничего не придумаете».

«Мы ежедневно теряем вчерашний день» (У стен Малапаги).

«Крупным человеком быть нелегко и мелким-то трудно» - «вышагивал свою мысль Василий Трофимович», гуляя с собакой (Вертоград любви, 1974 г.). И продолжил: «Душа любви проста». К высказываниям его героев привыкаешь как к чередованию суток, если повезёт – то и времён года. Они естественны.

 

Писателю удаются любые зарисовки как одарённому живописцу - с натуры или по памяти. Совсем небольшой рассказ о суете торговли в квартире, где в «розовой комнате ...сладкий розовый запах»,  лежит покойница, вместил заботы близких, лишая таинственности момент смерти (Воскресенье по Гринвичу). Это действительно «проложенная колея» художника, из которой ему уже не выпасть «в кювет немоты». Да и молчание, молчание грусти – слова и звуки творчества. Потому, что в путешествии к самому себе «у каждого тяжело своё легко есть» (Когда нам хорошо).

 

«Всплывает прошлое, словно утопленник. Больно колется, не даёт забыться. ...Идёшь не по сегодняшнему переулку». Трогательный небольшой рассказ о любви Маленького героя к маме и о страдании «её отсутствием». В сборнике есть много рассказов, чувства и события которых кажутся относящимися к Борису Рохлину. Соблазн видеть автора в герое не развеется и при чтении «Литературной авто-био-графии» в конце сборника.

О прошлом - много. Например, о том, где гражданки Поляковы, ютясь в советских коммуналках, осуждали эгоизм и мораль в капиталистических странах, мало заботясь о собственных. Мужчины и женщины  в произведениях Бориса Рохлина - реально существующие. Их проблемы питает не только идеологически удобренная почва – это понимает герой писателя: «Убогое пространство представлялось зрению и уму Василия Трофимовича. Скудный горизонт открывался умственному взору, угадывал он в наступавших рассветных сумерках покинутость и нищету земли, что должна была вот-вот открыться при свете грядущего дня, и мелкий печальный ум его искал и не мог найти законную середину всякой вещи и от этого складывал всю вину на обстоятельства, которых не было и в помине» (Вертоград любви, 1974 г.).

 

О «клиническом диагозе» сборника рассказов и повестей «Такси до Могадишо» можно сказать словами его автора, его героев: «Удивляться - моё ремесло». «Осень – большой художник. Она не рассказывает, не описывает. Она передаёт!» (Вечеринка в саду).

Не устаёт. Дай Б-г Борису Рохлину продолжить!

Его прозой легко проникнуться. В её кажущемся хаосе обретаешь покой светлой грусти. И радость встречи с талантливым писателем. Именно этот новый объёмный сборник (48 произведений) даёт такую возможность. Ибо в трёхмерном пространстве лучше слышны аккорды и постоянство потерь.

Инвентарь жизни, коверкающий судьбы, находился в том месте, где «раз в сутки - поезд на Воркуту». Герой Рохлина попадает на другой берег, откуда при желании проще добраться до Хайдельберга, Парижа или Могадишо. Теперь, в осени жизни есть свои преимущества, например, не жарко. И можно взирать на «остатки, обломки прожитого».

Но где на Земле и, главное, когда начнётся жизнь вне обстоятельств?!

 

***

 

«100 лет русской зарубежной поэзии». Антология. Том IV. Издательство «Литературный европеец» Франкфурт-на-Майне, 2017. 496 стр.Под общей редакцией Гершома Киприсчи.

В.С. Батшев. Составление, редактирование, вступительная статья, био-библиографические справки.

 

Статью «О поэзии эмиграции 21 века» Владимира Батшева к четвёртому тому действительно невозможно дополнить. Но можно говорить о просветительской миссии всех четырёх томов Антологии, цитировать, обсуждать. Как и во вступлениях к предыдущим томам, рассматривается иделогическая причина четвёртой волны эмиграции в Европу, Америку, Израиль. «Нелюбовь» государства, в котором родился, весомый, но не единственный аргумент погнавший «с 1991 по 2017 год около 20 миллионов человек» в эмиграцию. Были среди них и любители приключений, и просто богатые или пожилые в поисках спокойной жизни. Немало людей потеряли надежду на будущее для своих детей. Многим было неуютно, а то и не безопасно оставаться в СССР, а затем в республиках.

Третьи уже давно жили на чемоданах и ждали возможность эмигрировать. Устали и от строительства коммунизма, и от политических преобразований. И стремились просто нормально работать и жить в стране, где существуют демократические институты власти.

 

Оставьте ностальгию для глупцов,

Она – пример непрочного каркаса.

У нас, как лист капустный с голубцов,

Срывали кожу, обнажая мясо.

 

Нас тысячи: уехавших, удравших

и выгнанных, затравленных, больных,

униженных, сидевших, потерявших,

замученных ударами под-дых.

 

Мы, как цыгане, по миру кочуем,

и соскребаем въевшуюся грязь.

Мы раны наши старые врачуем,

втирая в грудь Свободу, словно мазь. ...

 

И хватит причитать о ностальгии!

Краплены карты! Кончена игра!

Мы больше не прописаны в России,

гниющей «под созвездьем топора».                  Владимир Вайнштейн, Германия.

 

Конечно, и в четвёртой волне оказались люди «пишущие».

Среди «моря стихов» Владимир Батшев собрал «наиболее интересные», испытывая «сложность... – отобрать хорошее из кучи всякого».

Не вдаваясь в «анализ написанного и опубликованного», он отмечает «поэтическую неграмотность, литературное малокультурье», которое «влечёт за собой определённую консервативность. ... Частично поэзия свободна, критична, независима, но ориентируется на публикацию в России. Этих „частичных“ поэтов трудно назвать русскими зарубежными поэтами, и я их так не называю». Они предпочитают жить зарубежом, «бегая за грошовыми подачками в российское консульство, участвуя в подозрительных сходках „соотечественников“».

Составитель антологии отмечает, что «нормальный поэт отвергает саму возможность возвращения, он уезжал не для того, чтобы возвращаться – богатым ли иностранцем, нищим ли бродягой». И ещё Владимир Батшев не уверен, что «все ли достойные включены в этот том». В его извинении есть надежда на издание пятого тома для тех, кто не вошёл в четвёртый. И замечательно, что «русская зарубежная поэзия спокойно перешагнула из одного века в другой». Опять выбор стихотворений или отдельных строк для этой статьи был мучителен. И субъективно отражает некоторые мотивы поэзии четвёртого тома Антологии.

 

 

По небу ангелы бегали

и оставляли следы,

лёгкие, розово-белые,

тоньше морозной слюды.

Алое солнце ноябрьское

тихо за крыши скользя,

было похоже на яблоко,

так, что банальней нельзя.

Вот ведь какая идиллия,

если о жизни всерьёз.

Кремль, и Рейхстаг, и Бастилия

ниже, чем уровень слёз...                                  Ольга Бешенковская, Германия.

 

 

Мне нравится звенящий этот дождь:

Знакомая тоскливая весёлость,

Знакомая напористость и дрожь

Отчётливый, отчаявшийся голос.

 

Он наполняет утро сентября

Особой грустью лучшей перспективы.

Когда мы говорим полушутя,

Что мы уже давным-давно счастливы.                  Ильдар Ахметсафин, Германия.

 

 

Вечерний вальс

 

Небо закатное, насквозь прогретое,

Черные птицы, летящие стаей.

Утро напрасным случилось, за это я

К вечеру, к вечеру все наверстаю.

 

Видно, пирог разрезая на части.

Поздние праздники дарит природа.

Здравствуй, осознанность с именем Счастье

И непричастность с названьем Свобода.

 

За осторожность и за неизбежность

Как не любить этот свет уходящий.

Здравствуй, привязанность с именем Нежность

И расточительность жить настоящим.                      Зоя Полевая, США

 

 

Тот летний день сошёл с ума.

В то утро не было рассвета:

Под крышей туч бесился ветер,

В окно хлестала ливнем тьма,

Взрываясь сполохами света.

 

Гром рушился, тащился вдаль,

Как скалы, сталкивая тучи.

Дубов обламывались сучья.

Слепой грохочущий обвал

С небесной скатывался кручи.  ...                                Юрий Попов, США.

 

 

 

...

Кто сказал, что жизнь жестока?

Рыбкам сытно и тепло,

Главное, - не видеть стёкол,

Когда бьёшься о стекло.                                                 Владимир Штеле, Германия.

 

 

Жизнь прекрасна...

Идет, заплетая косу,

рыжая осень. Оранжевый, желтый, красный...

Листья упавшие, словно одежды, несут

воды лесные реки. Этот атласный

румянец, что кронам деревьев к лицу,

ловко, стволы раздвигая, ветер срывает ненастный.

Жизнь прекрасна, - шепчут шуршащие листья в лесу.          

 Георгий Садхин, США.

 

 

В хорошо изданный сборник (серийная обложка художника Игоря Шесткова) включены произведения не только здравствующих поэтов четвёртой волны эмиграции. В конце этого тома (как и в предыдущих) есть сведения о 112 авторах из разных стран: США, Израиль, Франция, Германия, Чехия, Канада, Литва, Дания, Норвегия, Япония, Румыния, Латвия, Англия.

Читателя ожидают разнообразие размышлений о душе, о счастье, об отношении к стране рождения и восприятии новой, об отношениях между людьми, о судьбе. 

Грусть в поэзии – это её сильная сторона, «нечто полное простора, нечто полное печали», в которой «парит прозрачная душа» (Анатолий Аврутин). Действительно эмиграция (по политическим мотивам) – без возвращения даже в мыслях – большое испытание для души, стремящейся к самовыражению на русском языке. 

 

Бьёт прошлое небылицами.

Что встречу в грядущем дне?

Сегодня не раздвоиться бы

и не сфальшивить мне...   

Судьба

 

Судьба меня пересадила

С корнями на чужую землю.

Приемлю или не приемлю,

мне мило здесь или не мило,

с годами ко всему привыкну:

к дворам, палаткам и бездомным,

к величию мостов бетонных

и к дикости растений дивных,

к тому, что знойный ветер волен

зажечь столбы огня, как свечи...

И звук родимой русской речи

со мною здесь по высшей воле...                                   Раиса Резник, США.

 

«История – сука, а не соловей, ломает эпохе суставы... Но что остаётся потом на песке?» - рассуждает Владимир Батшев в одном из своих стихотворений.

В эмиграции  четырёх волн создано немало замечательных произведений прозы и поэзии. Владимир Батшев приложил немало усилий для огромного уникального на сегодняшний день издания четырёх томов Антологии «100 лет русской зарубежной поэзии». На её страницах им собраны стихотворения 491 поэта.

Составитель «приносит искреннюю благодарность Галине Чистяковой за корректуру всех четырёх томов антологии, а также профессору В. Фету за указание интересных американских поэтов».

 

Глубокая благодарность Гершому Киприсчи.

С оптимизмом завершает Владимир Батшев статью «О поэзии эмиграции 21 века»:

«В конце концов, только из-за того, что люди продолжают писать и читать стихи – надо жить дальше!»

 

***

 

Михаил Ландбург. «У-У-У-У-У-У-У-Х-Х». Роман. Издательство MEDIAL, Израиль, 2017. 234 стр.

 

Необычное название нового романа израильского писателя Михаила Ландбурга (1938 г.) полностью соответствует содержанию. Павел Матвеев (Санкт-Петербург) очень тепло отзывается об этом романе на последних страницах книги, в оформлении обложки которой использована картина Пабло Пикассо «Чтение».

Было нелегко писать о предыдущем - «Прости меня, сын», вышедшем в прошлом году. Новый - ещё более самодостаточный. Каскад афоризмов на фоне поэтических описаний фрагментов из жизни героя нужно ли описывать, пересказывать? А всё-таки Матвееву удалось.

У-У-У-У-У-У-У-Х-Х – так герой произведения выражает восторг при восприятии классической музыки. Такими же звуками передаёт душевную боль его мама.

Кто он? Ами - поэт, филолог, выпускник университета Тель-Авива, 28 лет.  Мелькают часы из его жизни. Они полны забот от обрушившихся на героя несчастий. Приём с указанием минут не новый, но здесь необходимый, органичный. Течение времени как поверхность реки, скрывающая и вмещающая события и страсти.

Впрочем и слова используются всё теже, знакомые. Писателей отличает результат их использования, воздействие на читателя.

Одно несчастье повлекло за собой в буквальном смысле множество. После смерти отца героя, известного скульптора, заболела мама. Её душа не выдержала. И Ами продал их хорошую большую квартиру, чтобы заплатить за достойный уход и содержание матери. Для себя он снял жильё под крышей, куда смог перенести только пару предметов из прежней жизни. Работу в школе в другом городе, которую он получил после окончания университета, пришлось оставить. В Тель Авиве её получить нелегко. Он часто проверяет свою почту в ожидании ответа на разосланные заявления. Посещает маму в частной клинике. Общается со своим умным, но сексуально неуравновешанным другом Довом.

Для оплаты жилья и других необходимых расходов Ами берётся за любую работу. Пишет статьи в журнал, читает и рецензирует рукописи неизвестных авторов, охраняет машины на стоянке. Однажды, в ночную смену он встретил женщину, в которую сразу же влюбился. Михаил Ландбург хорошо отобразил чувство влюблённости Ами. И опустошающую насыщенность безудержного сексуального влечения Дова.

Поэтическое восприятие городского ландшафта Тель Авива и встречи с его жителями, диалоги с доктором матери, с бывшей однокурсницей, с квартирной хозяйкой, с другом, описания трудностей и смысла жизни трогательны правдивостью. Всё это приправлено афоризмами, цитатами известных писателей. Текст украшен высказываниями «одной бабушки». По любому поводу ей есть что сказать! И хорошо, что дедушка высказывается значительно реже.

Не только несчастья приходят гурьбой. Ами испытал чувство влюблённости, получил место учителя в школе Тель Авива. И кто знает, что ещё может быть в следующем романе?

 

Творческий стиль Михаила Ландбурга отличается от известных мне писателей. Конечно, в старой русской литературе были афоризмы, басни, позже – анекдоты.

 «Цитата – лучший аргумент ...», «Будущее литературы – в афоризмах. Их нельзя экранизовать»,  «Собрание афоризмов – выгодная продажа мыслей» - и множество других принадлежат Габриэлю Лаубу (1928, Польша - 1998, Гамбург), польскому, русскому, чешскому и немецкому журналисту, сатирику, писателю – создателю афоризмов. Очевидно склонность к кратчайшему изложению мысли, создание афоризмов, употребление цитат и знание разнообразных языков было обусловлено у Лауба его еврейской судьбой: родился в Польше, с родителями в 1939 году бежал от немцев в СССР, где их депортировали в Узбекистан и интернировали. В 1946 году он изучал журналистику в Праге и до 1968 года работал редактором, писателем. От «пражской весны» бежал в Германию. Похоронен рядом с могилой родителей в Израиле.

Использование цитат и афоризмов – особенность двух известных мне романов Михаила Ландбурга. Но что послужило её причиной, мне не известно.

 

После названия книги хотелось просто оставить «белое» пространство, то есть и не пытаться объяснить прочитанное. Так было бы почти в духе героя, «процеживая слова», я не могла «оставить строго нужные».

Сильнее оказалась потребность поделиться, упомянув о проникновенной поэтической душе и заботах интеллектуального израильтянина. Напомнить читателю, что «ночь, не торопясь, поедает себя. Медленно отступая, блекнет небо. Одна за другой гаснут звёзды, столкнувшись с молочной пеленой горизонта». Так красиво небо может быть всюду. Но не везде в любую секунду эту идиллию может нарушить сирена, предупреждающая о вражеском налёте – не без оснований подумала я.

Спокоен герой романа, перечитывающий перед входом в свою крохотную мансарду надпись, оставленную предшественником на входной двери:

«Уже поздно возвращаться назад, чтобы всё правильно начать, но ещё не поздно устремиться вперёд, чтобы всё правильно закончить».

Своё духовное завещание сыну отец героя романа излагает словами Бернарда Шоу: «Старайтесь иметь то, что вам любо, а иначе останетесь с тем, что имеете» - простые слова.  Нередко смысловой шов этой мудрости кажется трудно преодолимым рвом. Не правда ли?

 

берта

 

ЮБИЛЕЙ

  

Да, дорогие читатели, юбилей.

Нашему журналу 20 лет.

Весной 1998 года, вскоре после регистрации Устава Союза русских писателей в Германии, стал выходить журнал «Литературный европеец», его печатный орган (выражаясь казенным языком).

В первом номере были напечатаны произведения Виталия Скуратовского, Игоря Гергенрёдера, Александра Смогула, Владимира Брюханова, Натальи Стремитиной (Вена) и других. 

Во втором номере появились Николай Дубовицкий, Револьт Банчуков, Феликс Кончевский (Бостон). С третьего номера - Сергей Модин и Бэла Иордан, с четвертого - Юрий Диденко. В тот же первый год пришли в журнал Борис Майнаев, Владимир Вайнштейн, Андрей Кучаев, Нина Беттгер, Владимир Сизько (Копенгаген), Мирон Рейдель (США), Леонид Ицелев (Вена) – я вспоминаю тех, кто долго сотрудничал и до сих пор на страницах журнала.

К сожалению, многие авторы уш-ли: из жизни, из журнала, из литературы.

За эти годы через журнал прошло более 400 авторов. Только единицы из тех, кто начинал публиковаться двадцать лет назад, остались в наших рядах. Многие не выдержали нагрузки. Некоторые предали журнал.

Что было главным для писателей двадцать лет назад и осталось сегодня - сохранить приобретенное мастерство, остаться в профессии. А как этого достичь в эмиграции, по-существу в пустоте? Только через литературный журнал, который поможет сохранить писателю творческое лицо. Только через журнал, где столкнутся различные эстетические платформы. Только через журнал, который сможет объединить всю разнородную массу литераторов, ока-завшихся на чужбине.

И кроме тех двух десятков профессиональных писателей, к нам при-шли литераторы, которые не были членами творческих союзов, но несли в себе искру Божию, они и составили авторский «костяк».

 

2

 

А теперь несколь ложек дегтя в бочку юбилейного меда – такова редакторская доля.

Я – о грамотности присылаемых в редакцию произведений. Она страдает у многих. Считаю, что это связано с жизнью в иной языковой среде. Но почему-то так получилось, что больше всего – у женщин.

 

 

Одна писательца пишет бессселер вместо бестселлер, другая – фоткает (вероятно, фотографирует). А ушедшая от нас писательница Р. считала, что писать надо так, как говорят на улице. А писать литературные произведения следует только с целью получения  денег.

Коллеги мягко увещивали ее: кто же против, но оглядись - бывшие члены Союза писателей СССР (а значит, профессиональные писатели) не могут в эмиграции на это рассчитывать; посмотри на немцев – у них немногие писатели живут на гонорары, большинство из них где-то трудится – в банке, в библиотеке, на конвейере, в конторе. Когда же ее стали дружно критиковать, обиделась и ушла. В интернет. Где прозябает в надежде, что ее кто-то купит.

Третья посчитала, что она «переросла уровень журнала» (учитывайте, что начала печататься она именно в нем).

Четвертая (некто И.) решила, что ее мало публикуют (за пять лет – 25 рассказов, статей и книжка!) и ушла, чтобы обругать редактора в интернете.

Я не говорю, что баба с возу - телеге легче. Телеге легче, а журналу без талантливого автора – грустно. Я переживаю уход каждого из них.

Хочется напомнить, что мы давно не виделись. Собирались вместе два раза в Дюссельдорфе - в 2006 и в 2008 годах.

Предлагаю всем нашим авторам (кто сможет, и кто пожелает) встретиться, по старой традиции, в  мае в Ганновере, обсудить литературную ситуацию, поговорить, посидеть за рюмкой вина, одним словом – отметить юбилей журнала.

 

3

 

В заключение хочу повторить слова  В.И. Порудоминского, сказанные им пять лет назад на пятнадцатилетнем юбилее журнала, повторить, потому что лучше трудно придумать:

«Герцен писал о дорогом деле - стать центром объединения людей в обществе порабощенном и скованном. Уже полтора десятилетия «Литературный европеец» объединяет вокруг себя людей пишущих и читающих, тех, кто не в силах смириться с рабством вокруг и собственной внутренней порабощенностью. «Литературный европеец» не требует от авторов держаться определенной «партийной программы» и не рассчитан на читателей определенной «партийности».  Но это журнал с «лица необщим выраженьем», куда не всякий автор и не всякое предложит, и который не всякий читатель откроет с желанием «поживиться хоть чем-нибудь». Известно: нельзя снаружи освободить человека больше, чем он свободен изнутри. Над тем, чтобы помочь объединившимся вокруг журнала людям обрести эту внутреннюю свободу, и трудится «Литературный европеец».

 

 

Подкатегории

Журнал поздравляют Владимир Порудоминский, Светлана Кабанова, Виталий Раздольский, Анатолий Аврутин, Евсей Цейтлин, Григорий Пруслин, Семен Ицкович, Лидия Гощчинская, Василий Бетаки, Игорь Шестков, Яков Бердичевский, Берта Фраш, Борис Майнаев, Виктор Фет, Александр Баженов, Наум Ципис, Александр Корчак, Вера Корчак,  Леонид Ицелев, «Панорама» (Лос-Анжелес) , Генрих Шмеркин, Татьяна Розина, Владимир Марамзин, Николай Дубовицкий, Семен Резник, Леонид Межибовский, Владимир Штеле 

Дополнительная информация