Семен Ицкович, Чикаго

Что такое Вейшнория

Новое государство?

 

Из Маяковского (извините, не «лесенкой»): «Откуда, мол, и что это за географические новости?». Эти географические новости прозвучали от организаторов российско-белорусских стратегических военных учений «Запад-2017». Генерал Белоконев, начальник Генштаба ВС Беларуси на брифинге 29 августа огласил цели учений. Условным противником названы «Западные», а именно «коалиция заинтересованных государств (Вейшнория, Весбария, Лубения)».

«Условное государство Вейшнория расположено в северо-западной части реальной территории Республики Беларусь», – рассказал генерал и представил карту, на которой Весбария намечена где-то в Литве и Латвии, а Лубения – в направлении Польши.

Названия «коалиции заинтересованных государств» выглядят стран-но. Вейшнория, как раскопали знатоки, происходит от слова, означающего по-литовски «хлебосольный». В Беларуси есть селения с явно литовскими названиями: Войшнорай, Войшнарышки... Это, конечно, не настолько важно, чтобы нам разгадывать загадки генштабовских хитрецов, так что Весбарию и Лубению лингвистически разгадывать не будем. Политически же эти направления обозначены стрелками на карте российского Генштаба, что теперь всему миру как бы уже почти напрямую объявлено. Стратегам НАТО есть о чем задуматься. Я же ограничусь тем, что непосредственно касается Беларуси, моей родины и предмета мною гонимой ностальгии.

В дни, предшествующие учениям «Запад-2017», заглядывал в поисках информации на белорусские оппозиционные сайты «Хартия’97» и «Белорусский партизан». Что особо интересно, белорусская оппозиция оживилась и перехватила инициативу, объявив придуманное в Москве государство Вейшнория своим, придумав ему государственные символы и заявив, что будут его защищать.

В интернете появилось «официальное обращение Министерства обороны Вейшнории  к гражданам Беларуси: Мужики! Белорусы! Над нашей страной вновь нависла угроза. Но враги должны знать: Вейшнория готова защитить Беларусь. Беларусь и Вейшнория были, есть и будут вместе! Министерство обороны Вейшнории открывает призывной пункт 8 сентября на Октябрьской площади в Минске. Приходи к 19 часам... Становись в ряды защитников Отечества! Жыве Вейшнория! Жыве Беларусь!».

Что значит «были, есть и будут вместе»? Это протест против задуманного раскола страны. На карте, показанной генералом по белорусскому телевидению, цветом и названием Вейшнория как бы уже отделена от большей части страны, обозначенной как Республика Беларусь. Территория, отведенная под Вейшнорию (почти вся Гродненская область, части Минской и Витебской областей), это как раз та территория, где на президентских выборах 1994 года избиратели проголосовали в большинстве не за Александра Лукашенко, а за историка, сотрудника Академии Наук Беларуси Зенона Позняка, основателя и лидера Белорусского народного фронта. В целом по республике он набрал около 13 процентов голосов, но в ряде западных округов был фаворитом. Его заслугой были исторические труды, открывшие гражданам страны подлинную историю Беларуси, идущую от Великого Княжества Литовского, первой столицей которого был белорусский Новогрудок и государственным языком которого была белорусская мова. Не только словами он в этом убеждал, но и сохранившимися подлинными документами. Вынужденный эмигрировать, он назвал нынешние события «фактом антибелорусского плана гибридной войны».

В выборах 1994 года я уже не участвовал, но в предшествовавшие им годы ходил в Минске на митинги БНФ, разделял его идеи и надежды, радовался энтузиазму людей, особенно интеллигенции и молодежи, сочувствовал им. Но по концентрации агентуры КГБ в штатском уже отчетливо было видно, что чаяниям сознательных граждан страны осуществиться не дадут. Так и случилось. И вот теперь Лукашенко с «братской» помощью, пришедшей из России, готов отторгнуть и додавить Вейшнорию, то есть ту свободолюбивую Беларусь на западе страны, на которую все еще держит зло. А эта Вейшнория публично через интернет призывает граждан сопротивляться. И более того, на сайте «Хартия’97» появился даже такой фантастический заголовок: «Войска Вейшнории придут на помощь Новгородской республике и Тверскому княжеству». «Ажиотаж вокруг Вейшнории, – писал на оппозиционном сайте один из общественных лидеров, – это публичная массовая демонстрация неприемлемости антизападной и пророссийской политики правительства Лукашенко». И добавил: «Мы поддерживаем тех, против кого вы собрались воевать».

А вот авторитетное мнение Анд- рея Илларионова (на сайте kasparov.ru): «Выступления белорусских генералов с рассказами об условиях стратегических маневров с публичной демонстрацией карт фиктивного государства – это не случайности, не ошибки, не оговорки, неконтролируемо сорвавшиеся с языка, а тщательно продуманная и уже осуществляемая операция по подготовке расчленения Беларуси... Вначале создается имидж иной силы на территории страны (Галиция в Украине, Вейшнория в Беларуси), противостоящей по языку (украинскому и белорусскому) и религии (униатской и католической) русскоязычному и православному населению восточных районов обеих стран... Затем инструментами пропаганды обеспечивается трансформация в имидж враждебной силы.

В какой-то момент для спасения русскоязычных и православных от воображаемой  резни  потребуются... зеленые человечки, добровольцы-трактористы и регулярные российские войска».

«Мы предупреждаем те силы, которые хотят, чтобы Беларусь перестала быть независимой, чтобы она стала то ли губернией, то ли автономной республикой в составе Российской федерации, – чтобы они знали, что нашу независимость и нашу свободу есть кому защищать», –  заявил политик Владимир Некляев, лидер общественного движения «Говори правду», в 2010 году выдвигавшийся кандидатом на президентских выборах (в прежние годы я знал его как поэта). Многие белорусские политики выступали с подобными речами. «Время мужчин», – так  известная журналистка Ирина Халип назвала одну из своих боевых статей.

И вот я терпеливо дожидался объявленной даты 8 сентября. Это был День белорусской воинской славы, неофициальный праздник, отмечаемый в Беларуси с начала 1990-х годов в годовщину знаменитой битвы под Оршей 1514 года, когда войско Великого Княжества Литовского под командованием гетмана Константина Острожского разгромило втрое большее по численности 80-тысячное войско Московского государства, пришедшее с войной на белорусскую землю. На этот же день Николай Статкевич, подполковник запаса, лидер Объединения военных и Белорусского Национального Конгресса, бывший кандидатом в президенты и отсидевший за это в тюрьме, назначил «Акцию предупреждения» на Октябрьской площади в центре Минска и предупредил об этом горисполком. План этой акции Статкевич назвал достаточно простым – высказать на митинге протест и продемонстрировать решимость защищать страну, затем пройти шествием до площади Победы и возложить цветы к памятнику в честь белорусских партизан Второй мировой войны.

Дни до 8 сентября прошли в тревожном ожидании. В сознании мерещился ОМОН и автозаки. Но напрасно. Акция оппозиции прошла без эксцессов и задержаний. Видимо, власти не посчитали ее  для себя слишком опасной. Или не захотели шума. Или, возможно, побоялись трогать возбужденных людей. В этой связи замечу сообщение Николая Статкевича: «В армии Беларуси царит пропутинский и антилукашенковский настрой». «Не проснется ли Александр Григорьевич завтра с наручниками на руках?» – отозвался украинский военный эксперт Алексей Арестович. Не знаю, какой из возможных вариантов он имел в виду: то ли за предательство белорусского суверенитета, то ли за защиту его. Политолог Александр Федута (когда-то тоже был мне знаком как один из лидеров БНФ) высказал мнение, что белорусские спецслужбы сдадут Лукашенко раньше, чем в Беларусь войдет российский спецназ. Об этом сообщает «Белорусский партизан», основанный знаменитым журналистом Павлом Шереметом, недавно убитым в Украине.

Активная фаза российско-белорусских военных учений «Запад-2017» была намечена на срок с 14 по 20 сентября. Фактически она началась намного раньше, хотя и скрытно, а закончится, возможно, позже. Высказывались опасения, что российские войска могут и остаться там, куда вошли и где обустроились. Их передислокация туда-сюда с тяжелой техникой – дело непростое и затратное, так зачем уходить, если политические цели, объявленные организаторами военных учений, остаются прежними? А об их изменении и намека нет. Так что вслед за Вейшнорией в недалеком будущем можно ожидать проблемы в Весбарии, Лубении и далее везде. Держись, Запад!

А что сегодня Запад? Не сдаст ли по частям Беларусь, как потихоньку частями сдает Украину? Ситуация сложная. Лишь Ангела Меркель («Луч света в темном царстве», – сказал бы я о ней словами Добролюбова) держит позицию. В недавнем интервью газете Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung в ходе предвыборной кампании она раскритиковала оппонентов, призывавших признать аннексию Крыма. «Когда я слышу, что нужно признать аннексию Россией Крыма, – сказала она, – я думаю: что случилось бы, если бы к нам тогда в ГДР было такое отношение?». Вот бы и другим лидерам Запада по обе стороны Атлантики прислушаться к голосу мужественной женщины. «Время мужчин», – напомню названный выше заголовок статьи белорусской журналистки Ирины Халип.

 

 

 

Владимир Батшев

 

О Третьей волне писать трудно[1]

 

 Почему?

А потому что нет того промежутка времени, как между Первой волной эмиграции и нами, и Второй и нами.

Годы облегчают работу над вступительной статьей.

Заметно иное отношение к России, не как у Первой и Второй волн эмиграции.

Если для Первой волны это была потерянная родина, разрушенный отчий дом, конец преж-ней жизни, то для Третьей волны «родины» не существовало, а был Советский Союз.

В своем большинстве Третья волна не была политической волной эмиграции, как Первая и Вторая. Хотя любая эмиграция – явление политическое. Но, несмотря на это, лишь ее  ОТДЕЛЬНЫЕ представители включились на Западе в политическую борьбу с советским режимом. Остальные же придерживались каламбура А.Синявского и часто его цитировали – «у меня с советской властью разногласия эстетические». Но за каламбуром Синявского стояли пять лет лагерей, которые он отбывал в Потьме. А у болтунов – провинциальный нахрап и желание взять штурмом Запад, так же, как они пытались взять советские столицы.

Интересно вчитываться в стихи Третьей волны и искать корни ее поэтики. Они на виду.

Петроградская и московская школы поэзии – Ахматова и Гумилев -  с одной стороны, Пастер-нак и Цветаева – с другой.

Это у питерцев и москвичей. Еще, разумеется, обэриуты.

А вот у провинциалов, которые также влились в нестройные ряды Третьей волны, обэриут-ство – гротеск, алогизм, поэтика абсурда – стали основными в их произведениях. Разумеется, у более молодых заметно влияние Евтушенко и Вознесенского.

Новой волне литературной эмиграции существующие журналы казались консервативными и политизированными. Даже «Континент» для них был парижским «Новым миром» (хотя почти все стремились попасть на его страницы!), как острили – «органом парижского обкома нашей антисоветской партии».

 Но в «Континенте» и в «Гранях» платили гонорары (маленькие, но платили…)

Стали появляться новые журналы, типично третьеволновские – «Ковчег» Н.Бокова и А.Крона, «Эхо» В.Марамзина и А.Хвостенко, «Третья волна», а затем «Стрелец» А.Глезера, «Му-лета» и «Вечерний звон» В.Котлярова (Тóлстого), «Синтаксис» М.Розановой,  а в США – более традиционные альманахи «Часть речи» Г.Поляка, «Глагол» издательства «Ардис», «Литератур-ный курьер» М.Моргулиса, в Израиле – «Время и мы» В.Перельмана (позже журнал переб-рался в США), «22» Р.Нудельмана, «Левиафан», а позднее – «Зеркало» М.Гробмана, а также «Сион», «Маариф» и другие

Пристрастия и антипатии заметны. К примеру, «Эхо» - насквозь ленинградское издание и насквозь московский «Ковчег» - даже не на подсознательном, а на сознательном уровне. Не став-ший москвичом Хвостенко  тянулся к питерцам. К своим по духу и богеме, ибо питерская боге-ма отличалась от московской.

В поэзии Третьей волны видны раздутые авторитеты и дутые поэтические величины (не тот ли Бродский дул в резиновый шарик под названием «Лимонов», а потом жалел о своей «сопрово-диловке» в «Континенте»?)

Третья волна много экспериментировала с формой, особенно ленинградцы – влияние обэреу-тов чувствуется в стихах большинства из них.

Любознательный читатель видит диапазон формального поиска – от иронической издевки Лосева до доведенных до откровенного абсурда строк Бахчаняна или Худякова. Формальных поисков так много, что от них устаешь и начинаешь искать просто хорошие стихи.

В отличие от прозы Третьей волны, где тон задавали бывшие члены Союза писателей (Аксе-нов, Солженицын, Гладилин, Максимов), в поэзии Третьей волны «бывшие» уже не играли большой роли.

Бывшие «члены» составили второй, а то и третий эшелон в поэтических рядах (исключение – Галич, Коржавин, Бетаки).

Писатели Третьей волны оказались в эмиграции в совершенно новых условиях, они во многом были не приняты своими предшественниками, чужды прежним волнам эмиграции. В отличие от эмигрантов Первой и Второй волн, они не ставили перед собой задачи «сохранения культуры» или запечатления лишений, пережитых на родине. Совершенно разный опыт, миро-воззрение, даже разный язык мешали возникновению связей между поколениями.

Попытки «Граней» и «Нового журнала» стереть эту границу, не дали результата, хотя на их страницах поэты Третьей волны появлялись.

Умеренные взгляды и консервативная эстетика многих не удовлетворяли.

Н. Коржавин острил, что литература в эмиграции -  «клубок конфликтов». «Мы уехали для того, чтобы иметь возможность драться друг с другом».

Но каламбур поэта не объясняет, за что драться и почему.

Засилье модернизма, подмена поэзии пустой, пусть и звонкой фразой пугали здравомыслящих критиков 40 лет назад. Виктория Андреева пишет (про «Апполон-77»):

«Поэтику их можно определить, пользуясь словами Василия Кандинского, как "область нового уродства". За этим интересом к миру идиотизма, злой механичности и убожества жизни стоит неудовлетворенность существующими эстетическими канонами и штам-пами. Автор стремится через абсурд,  иронию, прозаизмы достичь нового художественного эффекта. Это не просто стилизация, а своего рода эстетическое юродство. В стихах этих поэтов используются прозаически сниженная форма – стеротипы и разговорные клише, ба-нальные рифмы, монотонный ритм. Но при этом в них присутствуют элементы неожи-данности, больной фантазии. "Шизоидная" поэзия - это отолосок так называемых "шизо-идных" настроений московских 60-х годов - истерический юродствующий выплеск в диапазоне между богемной эксцентричностью,  психиатрической лечебницей, нередко, надломом. За этой поэзией в лучших ее проявлениях стоит свобода поэтического рисунка, эстетизм и причудливость самовыражения при полном доверии себе в смелых смещениях "здравого видения" под маской шизоидности».

С этим трудно не согласиться, глядя на десятки и сотни поэтических строк Третьей волны.

Но как бы то ни было, как бы мы с вами, сегодняшние читатели, не относились к поэзии прошлых лет, не забудем, что  если Первая волна вынесла на берег славы Нобелевского лау-реата – Бунина, то и Третья волна дала лауреата – Бродского. Не это ли показатель того, что в эмиграции поэзия не умирает, а развивается, и  получает заслженную награду?

 

По пальцам одной руки можно перечислить поэтов, которые вернулись к родным погромщи-кам после крушения советского коммунизма.

Но достаточно большой список тех, кто сегодня, живя на Западе, не брезгует публиковаться на т.н. исторической родине. Цинизм этих людей дошел до того, что им безразлично, где и что печатать.

Потому в библиографическом отделе «Об авторах» указаны, в основном, книги, изданные в эмиграции. Наша антология о русской зарубежной поэзии, а те, кто ее не признает, или же считает, что русская поэзия одна, а не две, в антологии не участвует по собственному желанию.

Если же кого включили в Антологию без его желания, и он этим возмущен, пусть со своим возмущением и остается, поэзия – явление общественное и принадлежит не только автору, но и его читателям.

 

 

 

[1] Предисловие к 3 тому антологии «100 лет русской зарубежной поэзии 1917-2017».

 

Гершом Киприсчи

 

ОДНИМ МОСКОВСКИМ УТРОМ

 

Приехав в Москву накануне поздно вечером и сразу же с дороги приняв душ, я прилег отдохнуть на диван, но разморенный дорогой я проспал на этом диване до самого утра. Утром же, изрядно уже проголодавшись, я вышел из внутреннего двора огромного дома по Тверской\Горького, где я остановился в хорошей сталинской квартире, в которой еще не так давно жил какой-нибудь именитый советский писатель, режиссер, летчик или генерал, с твердым намерением хорошо и плотно позавтракать. Мой путь из арки на Тверскую\Горького - центральную улицу столицы, словно бы широкой рекой впадающей в Красную Площадь и ведущей из города к Кремлю, преграждали однако металлические заграждения, по всей видимости поставленные минувшей ночью, а перед этими заграждениями стояли несколько милиционеров в парадной форме.                                                                           

 На самой Тверской - как я успел заменить из арки - стоял танк с надписью "За Родину! За Сталина"!                                                                                            Из динамиков доносились звуки советской песни "Вставай страна огромная, вставай на смертный бой"                                                                                          -Ваши документы, - сказал милиционер, стоявшей по ту сторону металлических заграждений. Он смотрел не то, чтобы враждебно, но очень строго. Кобура висела у него на боку. Заряжен был его пистолет или нет - я не знал. Но знать мне этого не хотелось. Настоящий представитель власти.  

 - Покажите вашу прописку. Вход и выход - строго по прописке в паспорте.   

 -У меня нет прописки, - ответил ему я и вынул паспорт из внутреннего кармана пиджака.  

-Как это нет? А временная регистрация есть? - тут уже милиционер взглянул на меня более пристально, прищурился. Видимо он начал подозревать, что вполне возможно, что у него в руках оказался иностранный агент, а то и вообще - шпион. 

-У меня нет прописки, товарищ милиционер, я не отсюда. 

Мимо милиционеров прошла группа людей в форме НКВД. Один из них, самый плотный и видимо старший, сняв с себя фуражку, вытер ладонью пот со лба, и увидев меня с милиционером, сказал служителю общественного порядка.  

-Что ж вы, товарищ милиционер, гостей нашего города так встречаете, сразу же видно - иностранец. 

-Угу. - ответил милиционер человеку в форме НКВД . И потом мне:   -Ладно, проходим, не задерживаем. 

Мой лоб успел покрыться испариной, так как я всем своим существом прочувствовал, что без прописки и регистрации могут меня ведь и в отделение забрать. Пройдя все заграждения, я оказался на Тверской. Транспорта - общественного или личного -не было. Все было перекрыто и толпы людей с флажками фланировали по центральному проспекту столицы. Тут и там, прямо на проезжей части были расставлены инсталляции на героические советские темы: одна изображала ледоход "Челюскин", другая - космический корабль, на которой первый советский космонавт Юрий Гагарин совершил полет в космос, третьей, что я заметил - была скульптурная композиция "Рабочий и колхозница". Дворники-узбеки в фирменных костюмах блюстителей чистоты стояли прямо рядом с группами милиционеров - блюстителей общественного порядка.                                              Я зашел в легендарную вареничную номер 1. У входа стояла статуя пионера Павлика Морозова, почему-то играющего на трубе, в натуральный рост, того самого, что сдал ЧК-НКВД в тридцатые годы своего отца, не принявшего Советской власти . Все стены были плотно обклеены газетами "Ленинское Знамя", "Труд", "Правда", "Магнитогорский рабочий". Интерьер дополняли тяжелая массивная хрустальная люстра и несколько шкафов с расставленными в них на полках советскими консервами . Прямо у статуи Павлика Морозова я был встречен и препровожден на место улыбчивой официанткой в костюме Снегурочки. Все поданное - вареники с вишней, оладушки с кленовым сиропом и свежезаваренный чай - были чудо как хороши.                                                                                                                  

Дверь открылась и виденная уже мною ранее группа людей в форме работников НКВД вошла вовнутрь и расположилась за соседним столиком. Тот, что просил за меня у милиционера, мне улыбнулся. Он действительно был у них за старшего, что было понятно из его реплики, обращенной к коллегам.                                                                                                                         -Так, мужики, после кофе заходим сейчас все по очереди в туалет и меняем униформу НКВД на воинов Ивана Грозного. После 12.00 мы все должны ходить по улице уже в одежде опричников. А в 14.30, после обеда - снова форма НКВД.

Расплатившись с официанткой, я вышел снова на Тверскую и направился в сторону дома. Тот милиционер пообещал меня запомнить и пропустить обратно домой.                                                                                                          На улицах сменилась эпоха, и действительно все актеры, нанятые правительством Москвы, уже показывали народу не советское время, но древнерусское: монахи, опричники, витязи. Тут и там появились и лотки с церковной литературой.                                                                                       

 Мимо меня, взявшись за руки, прошлись Олимпийский Мишка - символ Олимпийских игр 1980 года и Волк-Забивака, символ ЧМ по футболу 2018. Иностранцы и приезжие из других города россияне фотографировали все происходящее с нескрываемым восторгом.         

Интересно, подумал я, если в стране, где по официальным данным 22 миллиона человек живут ниже уровня бедности некруглую дату Москвы 870 лет - празднуют с таким размахом, с такими затратами, и с совершенно неисследимой уже коррупцией, когда к этой годовщине весь город был перекопан, сменены тротуары, выложена новая плитка и начат снос старых домов, что же будет на 900-летие? Я остановился перед фасадом здания правительства Москвы, где Георгий Победоносец убивал дракона, олицетворяющего всех врагов, идущих на Русь.

Тем временем советская музыка в динамиках на улице тоже уже сменилась в соответствии с показываемым временем монархической увертюрой "Жизнь за Царя" Михаила Ивановича Глинки.                                                                                   Часы на Спасской башне Кремля пробили полдень.                                                  

 Торжественно заголосили колокола на десятках Московских церквей. "Жизнь за царя" Глинки закончилась и под грохот канонады зазвучала тема "Боже Царя храни" из увертюры "1812 Год" Петра Ильича Чайковского.                 

 Тысячи шариков, под восторженные возгласы и аплодисменты гуляющих толп взметнулись в небо.                                                                                         

Со всех шариков улыбался своей сардонической улыбкой жителям столицы Владимир Владимирович.                                                                                      Словом, День рождения Москвы обещал выдаться на славу.

 

Ирина Бирна

 

Заводная оппозиция

 

 

«- Что, Петька, пишешь?

- Оперу, Василий Иванович, пишу…

- Вона как!.. И про что же пишешь?

- Про вас, Василий Иванович, про Анку…

- А про Фурманова чего ж не пишешь?

- Дак, опер не велел…»

Русская былина

 

Слово «заводной» имеет в русском языке множество значений. Заводными были когда-то игрушки: завел ключиком жестяную машину, и она себе поехала. Всегда прямо. Но поехала. Как бы сама. «Заводными» называли в восьмидесятых людей эмоциональных, бросающихся в склоку или драку по малейшему поводу, часто – вовсе без повода, но всегда – убежденно. «Заводным» можно назвать и нечто, чем обзавелся человек. Вот, скажем Петр I обзавелся «потешными сёлами», в которых стояли «потешные полки», а по озеру плавала «потешная флотилия» - и было все это добро, следовательно, «заводным»: завел – и играйся, сколько в душу влезет. Некоторые люди склонны и поныне «заводить патефон». Его «заводят» даже те, кто никогда в жизни этого остроумного устройства не видел и никакого пиетета к архаике не питает.

Короче: нет в этом мире ничего, чего нельзя было бы завести.

Вот хоть бы и «оппозицию Алексея Навального» - в петровских критериях – «потешную оппозицию».

 

При всем разнообразии проявлений у объединенного «заводного», как явления, есть несколько общих черт. Наипервейшая из них – пассивность. Всё это кто-то завел, кто-то привел в движение, кто-то имеет свои цели с заведенным. Второе – вытекающая из пассивности зависимость от воли того, кто завел. Действительно, то, чем кто-то для чего-то обзавелся, не обладает собственной волей, но полностью подчинено воле приобретшего (вызвавшего к жизни - в общем случае). Третье – вытекающая из второго несвобода. Подобно тому, как заведенная пружина толкает колеса игрушечной машины, приводя ее в движение, некоторая известная сила приводит в движение по воле приобретателя всякое заводное явление. Та же пружина, кстати, не в состоянии изменить направления движения игрушки, следовательно, внутренние силы несвободны в выборе траектории развития. Четвертое – визуальный или поверхностный конфликт между первыми тремя отличиями и тривиальным опытом непосвященного стороннего наблюдателя.

Об «оппозиции a la Навальный» Вольтер как-то обронил (по-моему, в письме к Екатерине II, но могу и ошибиться): «Если бы ее не было, Вам следовало бы ее придумать». Действительно, ничего удобнее, комфортабельнее и уютнее для режима и вообразить невозможно. Тут самое что? - главный оппозиционер – убежденный неонацист. Еще недавно членствовал. Кому ж, как не ему «оппозицию» доверить?! Тут ведь гарантия сохранения режима, устоев, скреп, цепей и кнута с православием. Если предположить, что мечты уважаемого Андрея Пионтковского имеют под собой хоть какую-нибудь доказательную базу, и в коридорах Кремля таки-да существует что-то вроде конфликта между силовиками и олигархами или между военными и ФСБ с Росгвардией, или между чертом и его бабушкой, то «проект Навальный» может иметь сразу трех родителей: окружение президента, силовиков и олигархов. Так органически вписывается он в любые возможные сценарии развития, что просто любо. А самое главное – он необычайно, сказочно, стопроцентно устраивает нынешний режим. Просто даже и не знаешь, кто для кого важнее.

«Активности» Навального хватает как раз на критику придворного шута в красных кроссовках. Вся информация, от которой трещит интернет, о клептомании хозяина и его соседей по «Озеру», каким-то чудом проходит мимо внимания Навального. Не входят в круг его интересов ни политические преследования, ни военные преступления, ни обычная уголовщина, ни экономическая ублюдочность правящего режима. Можно смело предположить, что Навальный и его интернетовские следователи зависимы от того, кто поставляет им информацию и направляет их «расследования».

Но самое для нас главное заключается в том, что показное бурление навальнинской пены в некоторых крупных городах производит на стороннего наблюдателя впечатление как раз движения оппозиционного, т. е. активного, свободного, независимого[1]. Тем самым вносит оно раздор в и без того разделенную, слабую и противоречивую «оппозицию». Лагерь ее с 26-го марта сего года разделился на три неравные части. Некоторые поют и празднуют Навального как новую надежду, едва ли не мессию, явившегося народу российскому в политической пустыне; иные признают некую странность взаимоотношений движения и властей[2], но надеются на то, что «на российской безоппозиционности и Навальный – оппозиция»; третьи прямо отказывают движению в какой-либо оппозиционности режиму[3], как системе политических ценностей. И эта ситуация ничего кроме профита Кремлю не несет. Поверят наивные и отчаявшиеся Навальному, станет он «кристаллизатором», вокруг которого начнет группироваться мощная «оппозиция», будет та «оппозиция» заведомо имперской, и, следовательно, завязанной на властную вертикаль, фиктивную федерацию и колониальное разграбление недр. А это значит, что за исключением замены некоторых кремлевских воров новыми, ничего принципиально не изменится. Не поверят Навальному, не пойдут за ним, останется он и его движение одним из полюсов многоликой и разобщенной «оппозиции», не представляющей никакой более или менее серьезной угрозы режиму. Поддерживать интерес к этому полюсу и повышать таким образом число его приверженцев, можно регулярным вбросом нового компромата против пешек режима.

 

Мораль: заводные игрушки, восстающие против своих хозяев, бывают только в сказках и научной фантастике – литературных жанрах, которые так мило почитать на сон грядущий. Совсем как отчеты о «протестах» Навального.

 PS. Я не хочу, чтобы читатель воспринял написанное в обидном для пострадавших от дубинок, кулаков, сапог, перечного газа и других средств общения, которыми владеет российская гвардия, ключе. Поверьте, любое насилие мне противно внутренне. Речь как раз об уважении к несчастным, которых Навальный посылает под дубинки гвардии и в автозаки. Протестуйте! Но спросите себя, против чего. Против воров или против системы, их породившей? И бог вам в помощь!

 

 

 

 

[1] Выступлениям 12.06 был посвящен даже целый сюжет на немецком телевидении. Здесь эксперт по России, журналист и автор книги «Поколение Путина», Беньямин Биддер, долго и убедительно рассказывал бюргерам о том, что поколение, родившееся при Путине и составляющее костяк навальнинского «протеста», хочет жить в свободном обществе. Насколько желание свободы этих молодых людей распространяется на другие народы России и ее соседей, с которыми она ведет бесконечные войны, ни автор, ни Навальный, ни «протестующие» не отвечают.

[2] О чуде ночного переноса протестов с Сахарова на Тверскую и внезапной, поразившей многих неспособности властей предотвратить незаконный перенос, указывали многое независимые наблюдатели.

[3] К последним следует отнести Олега Панфилова («Протестное шапито имени Навального», 13.06.17, © ТСН.ua

Подкатегории

Журнал поздравляют Владимир Порудоминский, Светлана Кабанова, Виталий Раздольский, Анатолий Аврутин, Евсей Цейтлин, Григорий Пруслин, Семен Ицкович, Лидия Гощчинская, Василий Бетаки, Игорь Шестков, Яков Бердичевский, Берта Фраш, Борис Майнаев, Виктор Фет, Александр Баженов, Наум Ципис, Александр Корчак, Вера Корчак,  Леонид Ицелев, «Панорама» (Лос-Анжелес) , Генрих Шмеркин, Татьяна Розина, Владимир Марамзин, Николай Дубовицкий, Семен Резник, Леонид Межибовский, Владимир Штеле 

Дополнительная информация