Владимир Штеле

 «На улице Яйской»

Цикл стихотворений

 

  1. А чё не жить-то?

С горушки резкий ветер дунет.
Холодный? Да, хотя – весна.
Скажу: «Здорово» бабе Дуне,
«Здорово», - пробубнит она
И крикнет вслед:
«Чё, на колонку?»
Ей коротко отвечу: «Ну».
Снег сыпанул. Похож на пшёнку.
У нас так каждую весну.

Я житель местный?
Местный, местный –
Небрит и до колен мотня.
Края другие, если честно,
Где снега нет, - не для меня.
Бушует за бугром Вилюйка,
Оттуда снег несут ветрА.
А из колонки - кап-кап – струйка.
Так, набежало два ведра.

Воды набрал, пошёл, согнулся.
Шепчу: «Вот так встречай весну…»
А Дуня мне: «Чё, возвернулся?»
Ответил коротко ей: «Ну».

Висит мотня, лицо небрито,
Чай буду пить, присев к окну.
Скажу себе: «А чё не жить-то?»
И сам себе отвечу: «Ну».

 

  1. Адмирал

Уставлюсь в прошлое, как дурень.
Когда-то в нём я проживал.
Там топором муж тёти Шуры
Громит буфет – приревновал.

А тётя Шура - в два обхвата -
Орёт: «Падлюка, посажу!»
Она-то знает: виновата,
Ходила к Генке на баржу.

У Генки кепка капитана,
Он «Беломорканал» курил
И тёте Шуре: «Алексанна», -
С улыбкой доброй говорил.

Она ему: «Ты, Ген, не шибко…
Вон лифчик прошлый раз порвал».
Смотрю в минувшее с улыбкой,
Неужто я там проживал.

Выл муж от злости и от боли,
Буфет рубил – приревновал.
Баржа стояла на приколе
С названьем гордым «Адмирал».

 

  1. Да, Вась?

Дом?
Нет, домик-развалюха.
Летом – ничего, тепло.
Бьётся муха-цокотуха
Головёнкой об стекло.

Молодая, силы много:
Трах – в окошко.
Это страсть.
«Блин, затрахает любого, -
Говорю коту. - Да, Вась?»

Васька не ведёт и ухом,
Спит да спит кот-старикан.
Домик низкий – развалюха,
Стол, продавленный диван.

На столе дымит картоха,
В уголке – телеэкран.
В развалюхе жить неплохо,
Тут есть муха, кот, диван.

И не надо мне иного,
Здесь хоть спи,
хоть бражку квась.
«Жизнь затрахает любого, -
Говорю коту. - Да, Вась?»

Плошка масла, соль, картоха -
Мой обед.
Кота позвать.
А зимой, конечно, плохо,
Развалюха, что сказать.

 

  1. Спят собачки шелудивые

Дни июльские – ленивые.
Закурить?
Курить мне лень.
Две собачки шелудивые
Дрыхнут под крыльцом –
Там тень.

Крикнет баба хлопотливая,
Что у печки день-деньской,
Громогласно: «Ты – с подливою?»
Так, что слышно за рекой.

Так, что сучка шелудивая
Вскинется, как егоза.
Помолчу,
потом: «С подливою», -
Пробурчу, закрыв глаза.

Баба у меня счастливая:
Варит-парит день-деньской.
Вновь кричит: «Тебе – с подливою?»
Машет из окна рукой.

Дни июльские – ленивые,
В эти дни я тих и снул.
«Что, глухая? Да, с подливою», -
Крикнул бабе, встал, зевнул.

Точно знаем: мы – счастливые.
Так, готов, похоже, стол.
Спят собачки шелудивые.
Ладно, я к столу пошёл.

 

  1. Вчера соседа хоронили

В избушке долго чай пил сладкий,
И согревал своё нутро,
Смотрел на луковые грядки,
Где вылезло уже перо.

Смотрел, шептал:
«Во как попёрло.
В конце недели прополю».
Тепло - в простуженное горло.
Я утром выпить чай люблю.

Прогонки на окне подгнили,
И отвалился шпингалет.
Вчера соседа хоронили, -
Меня моложе на пять лет.

Давно уже смерть не пугает.
Смотрю на грядки – лезет лук.
Попёрла молодь вверх тугая,
Всё вижу, хоть и близорук.

И сорняки зазеленели,
Бороться с ними всё трудней.
Да, прополю в конце недели,
Как раз Степанычу – семь дней.

 

  1. Двое на лавочке

Дед облез, а был кудрявый.
Шепчет, сплюнув на башмак:
«Сорок дней-то справят? Справят.
Всё же – праздник, как-никак».

Лавочка. Берёза справа.
Дед: «Шнурка короче жись».
Вот в конце заботы – справят?
Бабка: «Справят, не боись».

Сука плюхнулась потешно
Возле старых башмаков.
«Продадут избу?»
«Конешно».
«А куда её щенков?»

«Закудакал. Разберутся.
Главно – тихо помереть».
В будочке щенки скребутся.
Сколько? Шесть. Ну одуреть!

Вон полосочка заката.
Бабка: «Ноги затекли».
В будке шебаршат кутята.
«Ладно… это… ись пошли».

 

  1. Ивой пахнет от поняги

И куда забрёл, бродяга?
Ни бабья, ни мужичья.
На спине моей поняга,
В ней остатки кулича
И картинки из былого,
(На которых я? не я?)
Горсть песочка золотого,
Что намыл в реке Иня.

Наломал древесной чаги,
Буду тёмный пить настой.
Ивой пахнет от поняги.
Вот он я – дикарь лесной.
А теперь – спуститься к логу
И потопать вдоль ручья,
Бормоча: «Ну, слава богу, –
Ни бабья, ни мужичья».

Вон избушка для бродяги,
Рядом с ней исток ручья.
Оберемок прочь поняги.
Съесть остатки кулича.
Сунуть все картинки в печку.
Выйти.
Ельник.
Там - река.
Высыпать в лесную речку
Горсть намытого песка.

 

 

  1. На улице Яйской

Как славно – солнышко и зелень.
Соседка: «Яйца не несут…»
А дядя Вася: «Оборзели…
Корми теперь их всех, паскуд».

«И топчет вроде бы исправно», -
Соседка про свою печаль.
Сияет солнышко, так славно.
Дядь Вась:
«Везде расселась шваль.
Обогащаются.
Нам - крошки».
В цветущий плюнул он пырей.
«Пообрубай им, Нюрка, бо'шки
Да новых заведи курей».

Теплынь.
И распушилась зелень.
Бормочет Нюрка: «Кто бы знал».
А дядя Вася: «Оборзели…
Я б бо'шки им пообрубал».

 

  1. Скоро там поляны зарастут

Да, скоро там поляны зарастут,
И скажет местный житель, ухмыляясь:
«Поверьте, никогда не жил он тут».
Соврёт? Соврёт.
Что делать, жизнь такая.

Вернусь туристом.
Кофр я загружу:
Подарочки забывчивым и лживым.
О прошлом не грустил и не грущу.
- Ну как вы тут?
- Да слава богу, живы.

Шептаться станут:
- У него гешефт…
А я пойду вдоль стареньких оградок
И разгляжу, на корточки присев,
Следы отца, след конвоира – рядом.

Нет, не прошу я Бога: «Накажи».
Все раны заросли, остались шрамы.
Следы конвойных до сих пор свежи,
А рядом след моей умершей мамы.

Для вас, я понимаю, это – сюр:
Сибирь, тайга, убогие хибарки.
Раз-два – и кончился мой тур.
Нашёл следы.
Раздал подарки.

 

Михаил Нордштейн

 

Грозила ли евреям СССР депортация в 1953?

 

 

 Доктор исторических наук Геннадий Костырченко на этот вопрос ответил уже названием своей статьи: «Депортация -мистификация» (журнал «Лехаим», Москва, cентябрь 2002). Столь же категоричен был и в интервью газете «Еврейская панорама» (Берлин) в июле 2019-го. Дескать, не обнаружено не только официальной директивы, санкционирующей депортацию, но даже какого-либо другого документа, где бы она упоминалась или хотя бы косвенно подтверждалась её подготовка. И тут же — ряд дополнительных доводов, о которых ниже.

 Между тем уже было немало публикаций других историков с противоположной точкой зрения.

 Так что эта тема отнюдь не закрыта. Потому и обращаюсь к ней, предоставив на суд читателя факты, от которых уже не отмахнуться, разумеется, с их осмыслением.

 

 Нет архивных документов — нет и события?

 Далеко не всё, происходящее в мире, находят отражение в архивах. Кроме архивных документов, есть и свидетельства очевидцев. Да и что считать документом? Только лишь то, что осело в архиве? А, скажем, рассказ пережившего какое-то событие, зафиксированный в книге или в другой публикации, — это что, не свидетельство? Уповать в данном вопросе в основном на архивные документы, как это делает Г.Костырченко, глубоко ошибочно. Произошло ли десятки лет назад то или это, можно установить лишь в совокупности изучения разных источников и сопоставлении уже установленных отдельных фактов. Другого пути пробиться к истине просто нет.

 Подготовка депортации евреев — акция особая. Да, что-то должно было остаться и на бумаге. Но и при этом вполне могло в документах многое маскироваться, обозначаясь условными терминами и глаголами.

 К тому же после смерти тирана архивы «чистились», бесследно исчезали многие компрометирующие материалы.

 До сих пор в России ряд архивных фондов засекречен, и вовсе не исключено, что со временем какие-то документальные свидетельства о депортации всё-таки всплывут. Но даже если они не будут обнаружены, уже есть достаточно серьёзные доказательства: депортация евреев готовилась.

 Бывший сотрудник аппарата ЦК ВКП/б/ и органов безопасности Н.Н.Поляков незадолго до смерти рассказал известному тогда журналисту З.С.Шейнису: была создана Комиссия по депортации, которая подчинялась непосредственно Сталину. Её председателем был назначен М.А.Суслов, а секретарём Н.Н.Поляков.

 В признаниях Полякова — многие детали той подготовки. По его свидетельству, выселение евреев было запланировано на вторую половину февраля 1953 г. Но составление списков несколько затянулось. (З.Шейнис, «Провокация века», Москва 1994).

 Почему эти списки не сохранились, вполне понятно: в архивах ряд документов, не попавших в разряд «хранить постоянно», после определённых сроков хранения подлежат уничтожению. Но, думается, в данном случае прежде всего сработало другое: Суслов и при Хрущёве, и при Брежневе был главным идеологом КПСС. Конечно же, он не мог допустить, чтобы в архивах сохранились хоть какие-то следы подготовки депортации.

 Но они проступают из многих других источников, заслуживающих внимания историков.

 

 О том коллективном письме...

 Из мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (1966):

 «Я пропускаю рассказ о том, как пытался воспрепятствовать появлению в печати одного коллективного письма. К счастью, затея воистину безумая, не была осуществлена. Тогда я думал, что мне удалось письмом переубедить Сталина, теперь мне кажется, что дело замешкалось, и Сталин не успел сделать того, что хотел. Конечно, это история — глава моей биографии, но я считаю, что не настало время об этом говорить».

 В период «потепления» при Хрущёве Эренбург в беседе с журналистом З. Шейнисом расскажет... То коллективное письмо ему принесли на подпись одному из первых. «Они приехали ко мне домой. Они — это академик Минц, бывшиий генеральный директор ТАСС Маринин и ещё один человек. Вопрос о выселении евреев из Москвы и других городов решён Сталиным... Авторы письма унижено соглашались с депортацией целого народа...»

 Почему же в мемуарах Эренбурга столь сдержанно, с явными недоговоркми о той «безумной затее» со стороны Сталина и тем более, как он пишет, что это — глава его биографии?

 Если сопоставить факты, тому есть два обстоятельства. Во-первых, в 1960-е годы, когда писались мемуары, тема — подготовка депортации евреев — была под запретом. Эренбург прекрасно понимал: открыто говорить о ней — «не пришло время» — цензура тут же «зарубит». А во-вторых... Это «во-вторых» терзало его до самой смерти. Борис Фрезинскеий, исследователь жизни и творчества Эренбурга, на основе весьма веских доказательств свидетельствует... В ЦК для публикации в «Правде» был подготовлен вариант обращения «Ко всем евреям Советского Союза», которое должны были подписать их соплеменники — Герои Советского Союза и Социалистического труда, видные учёные, конструкторы, писатели, композиторы, артисты... В нём одобрялись «справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера». Ознакомившись с ним, Эренбург и написал Сталину, предостерегая: публикация этого коллективного обращения может иметь негативные последствия для страны в глазах мировой общественности. Написал вполне в верноподданическом духе, заверив, что если необходимо, он его подпишет. После оказанного на него давления подписал. Потому и опустил в своих мемуарах подробности, связанные с тем коллективным письмом, да и со своим — Сталину.

 Ответа от вождя Эренбург не получил. Но доподлинно известно: письмо его Сталин прочитал (оно сохранилось в его архиве.) Не исключено, что предостережение широко известного в мире писателя и общественного деятеля заставило Сталина как-то подкорректировать свой сценарий депортации. А это уже время. Таким образом, свою положительную роль письмо Эренбурга сыграло.

 О подготовленном в ЦК тексте, в котором именитые советские евреи должны были оправдать готовящуюся депортацию, — в мемуарах писателя Вениамина Каверина («Эпилог», Москва, 1989, стр. 217).

 «Я прочитал письмо. Это был приговор, мгновенно подтвердивший давно ходившие слухи о бараках, строившихся для будущего гетто на Дальнем Востоке».

 «Нужные» подписи под тем позорным документом, за небольшим исключением, были поставлены. Конечно же, сработал страх. Исключение составили Валентин Каверин, Герой Советского Союза Яков Крейзер, композитор Исаак Дунаевский, народный артист СССР Марк Рейзен, профессор Аркадий Иерусалимский.

 В.Каверин и его жена Лидия Тынянова дали интервью автору фундаментального труда о жизни и творчестве Ильи Эренбурга Джошуа Рубинштейну, рассказав об этом письме и связанных с ним переживаниях. Д.Рубинштейн взял также интервью и у двух других литераторов, знакомых с содержанием письма, — Маргариты Алигер и Семёна Липкина, а также у Ирины Эренбург. Таким образом, уже не было никаких сомнений: в письме говорилось о депортации.

 Как потом стало известно, в ЦК письмо корректировалось, так что было несколько его вариантов. Один из них, напечатанный на машинке, спустя годы, приесла известному историку Я.Я.Этингеру незнакомая женщина, дочь бывшей машинистки. В его книге «Это невозможно забыть» (Москва, «Весь мир», 2001, стр.122 — 123) текст письма приведен полностью. Пусть он не из архива, но ведь это тоже документ.

 О том, что письмо с таким содержанием, действительно, было, подтвердили не только И.Эренбург и В.Каверин. В упомянутой книге Я. Этингер свидетельствует: композитор Матвей Блантер в 1955 году признался ему: письмо он подписал. И ещё одно свидетельство, зафиксированнон в той же книге. Автор беседовал с профессором А.С.Ерусалимским и тот «сообщил, что к нему на квартиру приходили Хавинсон, Минц и ещё несколько человек. Они в грубой форме настаивали, чтобы он подписал письмо. Возмущённый этим «предложением», профессор выпроводил их из своего дома» (стр.120).

 Таким образом, о наличии данного письма уже достаточно определённо заявили несколько названных здесь человек, чьи подписи были запланированы цековскими столоначальниками.

 Но это далеко не единственное доказательство о подготовке депортации.

 

 Для нового Холокоста готовились бараки

 Ольга Ивановна Голобородько, бывший начальник пенсионного Управления Министерства социального обеспечения РСФСР, осенью 1952 года, будучи в Совете Министров, узнала: в Биробиджане строят бараки «под евреев», выселяемых из центральных городов.

 «Я сидела и думала, — вспоминает Ольга Ивановна, — что сейчас сойду с ума, когда узнала об этом...» «Прошло четыре года. На заседании правительства решался вопрос — где хранить целинный урожай? Амбары построить не успели. Кто-то вспомнил, что в Биробиджане пустуют дома, предназначенные для выселяемых евреев. Послали в Биробиджан специальную комиссию. На месте удалось обнаружить бараки, каждый в два километра длиной. Барак — покосившиеся стены в одну дощечку со щелями. Дырявая крыша, выбитые окна. Внутри — нары в два этажа. Для еврейского гетто — то, что надо. Для хранения зерна помещения были признаны непригодными. О чём комиссия и доложила Хрущёву» (Юрий Борев. «Сталиниада». Москва, 1988, стр. 326).

 Профессор Юрий Борев в этой книге рассказал о беседе с Ильёй Эренбургом. Писатель встречался с Хрущёвым и тот передал ему разговор со Сталиным. Речь шла о депортации евреев. «Вождь наставлял: «Нужно, чтобы при их выселении в подворотнях происходили расправы. Нужно дать излиться народному гневу». «Играя в Иванушку-дурачка, Хрущёв спросил: «Кого их?» «Евреев», — ответил Сталин. Утверждая сценарий депортации, он распорядился: «Доехать до места должно не более половины». По дороге предполагались «стихийные» проявления народного гнева — нападения на эшелоны и убийства депортируемых» (стр. 351).

 Свидетельств о подготовке вагонов для евреев-депортантов уже немало. Например, те, что оставил в беседах с Я.Я.Этингером в 1970 году Н.А.Булганин, который был при Сталине членом Политбюро ЦК КПСС и Министром обороны. Содержание этих бесед — в упомянутой книге Этингера (стр.103 -108).

 «В середине февраля, — говорится там, — ему (Булганину — М.Н.) позвонил Сталин и дал указание подогнать к Москве и другим крупным центрам страны несколько сотен военных железнодорожных составов для организации высылки евреев. При этом, по его словам, планировалось организовать крушение железнодорожных составов, «стихийные» нападения на поезда с евреями, с тем, чтобы с частью из них расправиться уже в пути...

 Я задал Булганину вопрос: были ли какие-либо письменные указания Сталина относительно депортации евреев? Он усмехнулся и сказал: «Сталин не дурак, чтобы давать письменные указания по такому вопросу. Да и вообще Сталин очень часто прибегал к устным распоряжениям, особенно когда он обращался к членам Политбюро. Он не считал нужным давать письменные указания. Ведь Сталин общался с нами практически ежедневно».

 О депортации евреев упомянуто и в книге А.И.Микояна «Сталин, каким я его знал» (Москва, «Алгоритм», 2015, стр. 201): «... готовилось «добровольно-принудительное выселение евреев из Москвы» (Здесь явная неточность: готовилась депортация всех советских евреев и в первую очередь из крупных промышленных центров страны — М.Н.).

 Итак, три бывших члена Политбюро ЦК независимо друг от друга подтвердили этот факт. Они же сообщили и о некоторых совпадающих деталях Обратим внимание: Булганин и Хрущёв говорили об организации массовых убийств во время выселения и в пути следования, а Микоян — о «добровольно-принудительном выселении евреев», что полностью совпадает со свидетельствами писателей Эренбурга и Каверина и с текстом письма, которое принесла историку Этингеру дочь бывшей машинистки.

 Подготовку депортации евреев признал член Политбюро ЦК КПСС (при М.С.Горбачёве) академик А.Н.Яковлев, возглавивший Комиссию по реабилитации жертв сталинского террора. А уж он имел прямой доступ ко многим закрытым источникам.

 Не буду приводить и другие зафиксированные подтверждения подготовки нового Холокоста. Их намного больше, чем изложено здесь. Если все излагать, потребуется немало страниц текста.

 Можно сомневаться в одном доказательстве, в другом, но когда их уже множество, и все они не только не противоречат друг другу, а дополняют в деталях, — это и есть правда.

 А теперь всего лишь два эпизода к данной теме, не зафиксированных ни в каких исторических трудах.

 Когда я был редактором газеты белорусских евреев «Авив» (Минск, 90-е годы), со мной работал Леонид Исидорович Шакинко. И вот что от него услышал...

 В 1953-м он служил в Бобруйске рядовым в полку МВД.

 Однажды зимой его с группой солдат офицер привёл в один из кварталов города.

 — Сейчас вам покажу дома, расположение которых должны запомнить. В назначенный день там будете делать то, что вам прикажут. Возможно, спецзадание придётся выполнять и ночью...

 Вопросы солдат, что именно им придётся выполнять, офицер тут же присёк.

 — Узнаете, когда вам скажут.

 Заинтригованный такой таиственностью, рядовой Шакинко дождался увольнения в город и отправился к указанным домам. Под банальным предлогом попить воды зашёл в один, другой, третий... И что же выяснилось? Там жили еврейские семьи.

 Зачем к этим домам приводили солдат из роты МВД зимой 1953-го и говорили им о возможной «спецоперации», пояснять, полагаю не надо.

 А это я услышал от моего коллеги по Московскому Историко-архивному институту Юрия Геллера. Окончив институт на год раньше меня, в 1953-м он работал начальником архивного отдела Управления МВД Якутской АССР. После смерти Сталина один из офицеров Управления, с кем у Юрия сложились товарищеские отношения, предложил ему «съездить в одно интересное место». Ехали долго. В глухом таёжном месте — огромная поляна и там... длиннющие деревянные бараки толщиной в одну доску с недостроенными двухярусными нарами.

 — Это для вас, евреев, готовилось, — пояснил офицер. — И тебе там, Юра, местечко бы нашлось...

 То, что я услышал от Геллера и Шакинко, в архивы не попало. Но разве из таких отдельных эпизодов, о которых мы узнаём от очевидцев, не складывается общая картина происходившего?

 

 Не убедительно, господин Костырченко!

 А теперь вернёмся к его статье «Депортация- мистификация», в которой он сводит все собранные факты о её подготовке к «слухам». «фальшивкам», «мифам». По его категоричному мнению, она в то время была неосуществима.

 «...изъятие такого количества людей из нормальной общественной среды, где многие из них играли заметную роль в области науки, культуры и других общественно значимых сферах возможно было только после всесторонней подготовки, требовались в первую голову предварительные радикальные изменения в официальной идеологии, сохранявшей несмотря на шовинистический пресс сталинизма ещё существенную толику большевитского интернационализма».

 Безусловно, для столь масштабной акции, как депортация в СССР всех евреев, определённая подготовка требовалась, тем более, что евреи, особенно в крупных городах, жили не компактно. Но не следует её возводить в степень какого-то исключительного напряга. Опыт депортаций «плохих» народов у сталинских опричников был уже немалый, а карательный аппарат огромен. Вполне хватило бы и железнодорожных вагонов. Составить списки — тоже не весть какая проблема. Национальность непременно указывалась в паспорте и во всех структурах по месту жительства, работы, учёбы. Для построения бараков — архитекторы не требовались. Гулаговский опыт был вполне достаточен.

 Несостоятельно утверждение Г.Костырченко, что требовалась какая-то особая подготовка для изъятия «огромного числа людей из нормальной общественной среды». За два года сталинского террора — 1937 -1938 — были «изъяты» их сотни тысяч. А вся предварительная работа для осуществления задуманного Сталиным свелась к его указанию, что «по мере продвижению к социализму будет усиливаться классовая борьба». Ну и к тому же— оголтелая пропаганда: кругом враги!

 Пропагандистская подготовка — в данном случае нагнетание ненависти к евреям — шла во всю и применительно к намеченной депортации. И началась эта подготовка не в 1953-м, когда должно было свершиться злодейство, а несколькими годами раньше — с шумной кампании по «борьбе с безродными космополитами». Практически мозги миллионов «простых людей» были уже подготовлены к расправе над евреями. В те зимние дни 1953-го я был в Москве и не только своими глазами, и ушами, но и своей спиной ощутил накал этой ненависти. Так что главное в подготовке депортации уже было сделано.

 Явно несостоятельно и утверждение Г.Костырченко, что для депортации евреев в СССР надо было «вносить радикальные изменения в идеологию». Сталин «большевистским интернационализмом» на практике не очень то дорожил. Когда вошёл в сговор с Гитлером, стал похваливать его расистский национал-социализм и выдавать на расправу живших в СССР немецких коммунистов. А перед тем, как начать поголовное выселение немцев, крымских татар, чеченцев и других неугодных тирану народов, никаких изменений в официальной идеологии не произошло. Для Сталина «большевистский интернационализм»— это прежде всего вывеска, за которой он зачастую делал наоборот.

 Называя готовящуюся депортацию мифом, Г.Костырченко чохом отметает все, буквально все уже установленные факты. При этом используют любую зацепку, любой повод, чтобы бросить тень на тех, кто эти факты приводит.

 Откровения Н.Полякова, бывшего секретаря Комиссии по депортации евреев? Так их же З.Шейнис выдумал. Он в 1958-м году под псевдонимом «Михайлов» был соавтором антисионистской книги, а уже при агонии СССР решил выставить себя разоблачителем сталинских преступлений. Так что верить ему нельзя.

 Такая вот логика Г. Костырченко. Если следовать ей, то тогда можно ли верить и ему, если одно время он работал в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС? А уж как в этом Институте следовали исторической правде, теперь широко известно.

 Хватается и за другие, как он называет, «нестыковки». Свидетельство писателя В.Каверина о принуждении его подписать упомянутое письмо? Так он же в своих воспоминаниях сам признаётся в проблемах с памятью. И вот, пожалуйста: путается в дате, когда это происходило, посланца от ЦК Хавинсона назывет «Хавенсоном».

 Но разве эти детали определяют главное: так было это письмо или его не было? Но каких-то убедительных аргументов здесь Костырченко так и не представил.

 Без каких-то веских доказательств считает выдумкой и свидетельство Хрущёва в беседе с Эренбургом о готовящейся депортации. В «мифотворцы» уже зачислен профессор Ю. Борев, взявший интервью у Эренбурга. Свидетельство Булганина? Тут Костырченко употребил словечко «якобы». На каком, заслуживаещем внимание, основании? А ни на каком. Будто известный историк не мог встретиться с известнысм соратником Сталина, уже пенсионером.

 Всех, всех, кто публично признал подготовку депортации, Костырченко причислил к «мифотворцам». В их числе оказались и академики А.Сахаров и А.Яковлев.

 От свидетельств Хрущёва и Булганина он отмахнулся. А как тогда быть со свидетельством Микояна о «добровольно-принудительном выселении евреев»? Тоже «мифотворец»? Свои воспоминания Микоян выложил не через кого-то, а напрямую от себя лично. Что-то не нашлось у Костырченко сколько-нибудь веского аргумента отмести и это признание.

 Недостаток аргументов он заменяет ярлыками, обильно рассыпанными в его статье: «Сказка-миф», «перепев слуха», «фантастика», «пассаж», «опус», «мифотворчество», «фальсификаторы»... Причём, зачастую запускает их в ход даже перед попыткой что-то доказать. А это уже не из области полемики, вполне естественной при наличии разномыслия. Из практики хорошо знакомой нам советской пропаганды.

 Особенно досталось Я.Этингеру. О письме именитых евреев, которое процитировано в его книге, Г.Костырченко отозвался уничижительно: «примитивно сработанный фальсификат», «какая-то подозрительная краткость «письма», корявый, неотшлифованный стиль». Дескать, в таком виде письмо никак не могло выйти из недр ЦК.

 Но если внимательно прочитать тот текст, то все эти нападки беспочвенны. Что значит «подозрительная краткость»? Письмо объёмом примерно в один стандартный лист машинописи. Вполне нормально именно для письма. В нём всё, что требовали идеологи ЦК с применением уже штмпованных ярлыков, которые заполняли центральные газеты: о «врачах-убийцах», «шпионах и изменниках, оказавшихся на службе американской и английской разведки, международного сионизма в лице подрывной организации «Джойнт»... Тут же и одобряются «справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера» и что «честным, самоотверженным трудом евреи смогут доказать свою преданность Родине, великому и любимому товарищу Сталину и восстановить доброе имя евреев в глазах всего советского народа».

 Так какие «неувязки» нашёл Г.Костырченко в этом письме? И при чём тут «корявость»? Всё, что «надо», сказано чётко и ясно. А стиль по своей риторике вполне соответствовал тогдашним цековским эталонам.

 Тон обличений у Костырченко по отношению к Я.Этингеру оскорбительный. Вот как он отозвался о его трудах: «Хлёсткие и эмоционально насыщенные политические памфлеты». «В мемуарах Этингера море манипуляций фактами (замалчивание, извращения, подтасовка, передёргивание, измышления), разнообразных ошибок и просто ляпсусов». И это о всемирно известном историке, почётном члене семи зарубежных академий, одном из организаторов общества «Мемориал».

 Обвинения клеветнические. Я читал многие публикации Я.Этингера. Они остры по тематике и приведенным фактам, сильны убедительностью и без какого-либо эмоционального надрыва. Его стиль — доказательность, логика, глубина проникновения в тему, к которой обратился, ясность и простота изложения и... скромность, когда использует местоимение «я». А его книга «Это невозможно забыть», которую обругал Г.Костырченко, — сплав пережитого в Минском гетто и сталинских застенках, в годы хрущёвской «оттепели» с холодными ветрами и брежневской застойной державности и одновременно исследования учёного, дотошного и проницательного. Несмотря на раскалённый материал, которым владеет, в своём повествовании сдержан. Там и намёка нет на хлёсткость и категоричность, не обусловенную убедительными фактами. И если опирается на них, то приводит источники, если в чём-то сомневается, то прямо говорит об этом.

 На книгу написаны рецензии, и все они вопреки Г.Костырченко, положительные. В них — признательность учёному, поднимающему ещё недостаточно изученные пласты нашей истории, и человеку мужественному и цельному, сумевшему сохранить достоинство в тяжких испытаниях.

 Когда вышла статья Г.Костырченко, повторяю, с клеветническими нападками на учёного с мировым именем, Я.Этингер был тяжело болен и уже не мог ему публично ответить. Не было в живых И.Эренбурга, В.Каверина, И.Блантера, Н.Хрущева, Н.Булганина, А.Микояна, бывшего секретаря Комиссии по депортации евреев Н.Полякова и многих других, оставивших для Истории свидетельства о том, что задуманный Сталиным новый Холокост, на этот раз для советских евреев, действительно, готовился. Этим тоже воспользовался Г.Костырченко, ехидно назвав их «свидетельствами мёртвых душ».

 Но как бы не усерствовал этот «разоблачитель», ныне занимающий должность ведущего научного сотрудника в Институте российской истории, все его «антидепортационная концепция» рассыпается под напором совокупности уже доказанного.

 * * *

И в заключение обратимся к исторической логике.

Сталинские антисемитские акции после войны — «борьба с безродными космополитами», убийство народного артиста СССР Соломона Михоэлса, расстрел Еврейского Антифашистского Комитета и, наконец «дело врачей» — разве это изолированные события? Разве они не составные звенья единого сталинского сценария? Зачем Сталин так торопил министра МГБ С.Д.Игнатьева в получении от арестованных медиков «нужных» признаний («Бить их, бить!»)? У него уже было намечено со своим графиком заключительное действо, ради которого и были затеяны все эти акции: пропитав страну ненавистью к евреям, учинить глобальную расправу над ними. Маникакальные наклонности его давно уже нездоровой психики проявились и в выборе способа осуществления этой поистине дьявольской акции: не расстрельные ямы и рвы, не газовые печи, как у Гитлера, а бараки. Да только не успел: в Пурим, самый весёлый еврейский праздник, испустил дух.

 Тоже весьма весьма примечательный и логичный знак Истории: душители одного из древнейших народов мира кончают плохо.

 

Юрий Мазковой

 

Этот умный Маяковский

 

Наш класс любил литераторшу. Литераторша любила Маяковского, следовательно, мы тоже любили Маяковского. Сегодня тема урока:

Почему Маяковский писал стихи лесенкой?

Литераторша ссылается на книгу Маяковского «Как делать стихи». Согласно книге лесенка – это прежде всего, более чёткое оформление ритма стиха.

– Ну, смотрите, – говорит литераторша, – если известную фразу Пушкина в "Борисе Годунове": "Довольно, стыдно мне пред гордою полячкой унижаться" прочитать подряд без остановки, то получится, что унижаться перед полячкой "Довольно стыдно".

Убедительно. Кто-то попробовал вякнуть:

– А как же знаки препинания? Если поставить три восклицательных знака после "Довольно", то эффект будет такой же.

– Нет, Маяковский считал, что традиционные знаки пунктуации недостаточно для этого приспособлены.

На том и порешили.

Позднее читаю книгу Андрэ Моруа "Три Дюма", и один абзац заставляет по-новому взглянуть на "лесенку Маяковского":

"Дюма ввел новых героев, например, лакея Гримо, великого молчальника, односложно отвечавшего на все вопросы: выдумка, свидетельствующая о большой находчивости Дюма, так как газеты платили построчно. Столь стремительный диалог имел двойное преимущество: облегчал чтение и удесятерял гонорар автора."

– Опа–на! – Так может и Маяковский хотел просто побольше зарабатывать?

Сейчас если задать вопрос "Почему Маяковский писал стихи лесенкой?" интернету, то окажется, что очень многие согласны с тем, что причина для лесенки была финансовая, а не литературная.

Дюма “убил” Гримо после того, как «Ля Пресс» и «Ле Сьекль» объявили, что отныне они будут платить лишь за те строки, которые занимают больше половины колонки. Интересно, убрал бы Маяковский лесенку, если бы ему стали платить за слово, а не за строчку?

 

 

За кого болеть?

 

Мне 4 года. Мы сидим в гостиной с папой и смотрим по телику футбол. Я на верху блаженства. Какое счастье быть вместе и сопереживать! Приходит папин приятель дядя Тимофей, и мы смотрим телик втроем. Тут он спрашивает меня:

– А ты за кого болеешь?

Вопрос мне показался странным и даже оскорбительным.

– За наших!

– Так тут все наши! (Транслировался матч чемпионата СССР).

Моя детская душа была сконфужена. Как это "все наши", когда играют две команды? Нашими, с моей точки зрения, были те, за которых болеем мы с папой. А остальные – это совсем даже не наши. В то далекое время "наши" для меня не означало "эсэсэсэровские", хотя конечно я уже тогда знал, что живу в лучшей в мире стране.

Папа (ну и я, естественно) болел за киевское «Динамо» совершенно непонятно почему. Ни с Киевом, ни с органами милиции его ничего не связывало. Где-то лет в шесть я решил прояснить этот вопрос и спросил:

 – Пап, а почему ты болеешь за киевское «Динамо»?

– Это хорошая команда. Она хорошо играет и часто выигрывает, – уверенно ответил папа.

Я не стал его пытать дальше, хотя мозг шестилетнего ребенка не совсем видел логику. Получалось, что команда хорошая, потому что она часто выигрывает и поэтому мы за нее болеем. Сразу возникал вопрос «А если ДК станет часто проигрывать, то мы перестанем за него болеть?». ДК проигрывало много раз на моей памяти, тем не менее мы продолжали за него болеть. Выходило, что в папином объяснении не все сходится.

Единственным футбольным матчем, который я смотрел на стадионе (с папой, конечно), был финал Кубка СССР между «Динамо» (Москва) и ЦСКА. По-моему, это было году в 67-68-ом, т.е. мне уже лет 12-13. Мы жили тогда в Москве, и обе команды были московскими. Мы не обсуждали за кого болеть, но я был полностью уверен, что папа будет болеть за «Динамо», поскольку это все-таки «Динамо», хоть и не киевское. Значит,  на 50% "наши". И был сильно удивлен, узнав, что папа болел за ЦСКА! Почему?? Да, он был офицер. Но почему же тогда он не болеет за ЦСКА всегда?

ЦСКА в том матче продул со счетом 0:3. Я был очень рад, что по наитию выбрал «Динамо», а вот батя был расстроен, поскольку симпатизировал ЦСКА. Если бы я знал, что папа будет болеть за армейцев, то, скорее всего, и сам бы поддерживал их (как-никак – наши!). И мне было бы обеспечено пару дней плохого настроения. И тут мне в голову закралась мысль:

– А какой смысл вообще за кого-то болеть? Может быть, просто оставаться здоровым?

Ну, действительно. Когда спортсмены забивают гол и носятся по полю, сдирая одежду и делая порой неприличные жесты, я вполне понимаю их радость. Скорее всего, им поднимут зарплату, дадут квартиру, а, может, и машину... А мне-то что с этого? Ну, если бы я, скажем, поспорил на пару пива и выиграл, то и у меня были бы причины для радости, конечно. Но за всю жизнь я ни разу не сыграл даже в футбольный тотализатор.

Окончательно эта мысль оформилась, когда мы с одноклассниками смотрели чемпионат Европы. Там уже явно были наши и ненаши. Так вот, смотрим матч, и после восхитительной комбинации НАМ забивают гол.

– Ух ты! Классно разыграли! - вырывается у меня.

В комнате на секунду наступает гнетущая тишина.

– А ты вообще за кого болеешь?!

– За наших, конечно.

– А чего же ты, сука, радуешься, когда нашим забивают?

При таких раскладах, подумал я, и накостылять могут, потому попробовал оправдаться:

– Ты «Семнадцать мгновений весны» смотрел?

– Ну.

– Броневой хорошо Мюллера сыграл?

– Ну.

– То есть можно играть гестаповца и быть хорошим актером? Вот я и считаю, что наши соперники играют хорошо, хотя я за них и не болею.

Морду мне, слава Богу, не набили. Однако после этого случая я стал смотреть футбол, как марсианин, и ни за кого не болеть. Да, игра мне очень нравится, я смотрю ее с удовольствием, но мне абсолютно до фени, кто и кому забивает.

Я поступаю, как мой друг Саша. В 1990 году проходил товарищеский матч СССР – Израиль. Тогда мы уже всерьез занимались вопросом эмиграции: я – в Австралию, a Саша – на "историческую родину", и было совершенно не очевидно, кто для него “НАШИ" в том матче. Так вот во время игры я позвонил другу:

– Футбол смотришь?

– Конечно!!!

– Ну и как наши?

После короткой паузы:

– Вы - иг - ры - ва - ют!

Вот так и надо: НАШИ – ВСЕГДА ВЫИГРЫВАЮТ!!!

 

 

Планы на жизнь? Ха!

 

Абсолютно все вокруг пытаются заставить нас жить по плану.

– А кем ты хочешь стать когда вырастешь?

– А когда ты планируешь поступить в аспирантуру?

– А как ты планируешь обеспечивать семью?

– А у вас есть цель в жизни?

Не знаю как у вас, а у меня ни один долгосрочный план не воплотился, хотя планировать я начал рано причем предельно конкретно. Когда в пять лет папин приятель задал извечный вопрос: "А кем ты хочешь стать?"– я без колебаний ответил: "Генерал-Лейтенантом!". Мне показалось, что он обиделся. Если бы я бы ответил просто: "Генералом," – то он бы спросил, –"Как я?" и ему было бы приятно, ведь он был генерал-майором, а так я вроде посчитал его недостаточно успешным. Кстати, я сейчас старший лейтенант запаса, так что мой первый жизненный план не стал реальностью.

Годам к восьми мне сообщили, что у меня есть аналитические способности. С чего они это взяли трудно сказать, хотя в этом возрасте я уже точно мог сделать вывод, что если хлопнула дверь и в квартиру никто не вошел, то это значит, что из квартиры кто-то вышел. После этого под влиянием родителей мои карьерные планы стали выглядеть так:

  • кандидатская – к 27ми,
  • докторская – к 35ти,
  • член-корр. – к 45ти.

Дальше не думалось, ведь даже программа партии планировала лет на 30 максимум.

К концу школы карьерные планы были изменены принципиально ибо у родителей появился блат в МГИМО. Тут я упирался. Мне нравилось видеть себя молодым профессором, окруженным молодыми аспирантками. А дипломатов неженатых вообще не бывает, а жениться я собирался не раньше тридцати, а сидеть до тридцати без выезда глупо... Ну и так далее. Родители победили и планы были переписаны.

К тридцати у меня было двое сыновей причем старший уже ходил в школу. И женился я в двадцать вовсе не для того, чтобы выехать с посольством в Великобританию, потому что вступительные в МГИМО я завалил. Нет не то, чтобы завалил, а просто получил одну четверку, а для беспартийного абитуриента после школы это было равносильно двойке.

После провала с поступлением в МГИМО планы опять были переписаны в пользу ученой карьеры. Переписаны они были за один час восемь минут – столько времени заняла дорога от МГИМО до дома.  И даже первая часть плана (кандидатская) была выполнена, правда с годичным опозданием. Но о воплощении пункта два (докторской) даже мысли не возникало – на дворе гремела Перестройка и профессорская зарплата выглядела уже смешной по сравнению с заработками в бизнесе. Ну а в смысле аспиранток я уже понял к этому времени, что женщин искать не надо. Надо искать деньги, и если удастся найти деньги, то женщины найдут вас сами.

Планы опять были переписаны. Целью стало приобрести Глобальную известность и как минимум открыть филиалы фирмы во всех крупных городах Союза Нерушимого Республик Свободных. А фирма занималась тренировкой памяти, скорочтением, аутотренингом, гипнозом и похожей чертовщинкой. И планы начали осуществляться! Несколько филиалов были открыты. Мы стали мелькать на телевидении и в газетах. У нас уже работало более сотни преподавателей. НО! Союз оказался совсем не нерушимым, а свободы приняли какой-то угрожающий вид. Когда из школы куда ходил мой сын похитили ребенка с целью выкупа, а несколько дней спустя мы услышали автоматную стрельбу во дворе, я понял, что планы опять надо переписывать.

Переписанный план был всего на 12 месяцев и выглядел коротко: НАДО ВАЛИТЬ! Вопрос "куда валить?" не стоял. Дело в том, что у моего близкого друга Андрея политическая карта мира висела в сортире. Может это протест такой был своеобразный. Семья имела диссидентские взгляды, хотя папа Андрея получал иногда государственные премии за известнейшие кинофильмы. Я заходил к Андрею после школы, да и в выходные тоже и политическую карту лицезрел регулярно. А когда я устраивался поудобней то континент Австралия был точно на уровне глаз. Туда мы и свалили, хотя в момент сидения на толчке никаких планов уехать в Австралию не было.

Так бывает: сформированные планы не сбываются, а не сформированные наоборот. План уехать был одним из немногих, который осуществился. Может потому, что план был краткосрочный? Если бы план был "уехать в течении пяти лет,” то черта с два мы бы уехали.

С тех пор я долгосрочных планов не строю. Даже на работе, хотя там заставляют.  На моем веку сменилось много управляющих компаниями. Так вот абсолютно все в течении трех месяцев после вступления в должность делали две вещи:

А) Меняли структуру подчинения.

Б) Меняли телефонную компанию.

Больше они ничего не умеют. Правда некоторые еще меняли офис как правило перетаскивая компанию поближе к своему дому. И каждый шеф начинал с разработки новой стратегии, которая прямиком шла в мусорную корзину с появлением нового боса и очередной внутренней перестройки. В конце концов это так достало, что я уволился и работаю теперь на себя. Планов больше, чем на 3 недели не строю и прекрасно себя чувствую. Кстати, даже планы на день не всегда сбываются. Бывает только сядешь работать по плану так звонит мама:

– Ты знаешь, мне надо срочно съездить в банк....

И мы едем. И никто пока не смог меня научить как объяснить маме, что у меня другие планы. Ну и Бог с ними с планами.

 

 

Мы и Они.

 

Год, наверное, 1973.

Смотрим с батей по телевизору "Щит и меч". Классный фильм! Мой папа – настоящий фронтовик. Закончив инженерную академию им. Можайского в Ленинграде, он провоевал полтора года в ВВС. Два ор-дена, несколько медалей. При этом он суперинтеллигент и остроумный, умный и творческий добряк. Его живопись радует многих. Так вот в фильме, когда подпольщики возвращаются с успешно выполненого задания, звучит такая фраза: «А потом мы набили полный автобус эсэсовцами – и испортили расписание поездов". Смех с экрана.

Папа поворачивается и тоже со смехом объясняет:

– Ты понял, что они поставили автобус на рельсы? И эсэсовцам каюк, и поезд под откос!

Черт меня дернул за язык (вероятно, переходный возраст):

– А если немцы такое сделали бы с нами, это тоже было бы смешно?

Отец изменился в лице:

– Да ты знаешь, что они с нам вытворяли? Они ...

Я совершенно не собирался ссориться:

– Пап, ты меня не понял. Конечно, эсэсовцев надо было поубивать и, может быть, даже тем же способом. Я просто не уверен, что это смешно, когда мы кого-то убиваем.

Отец махнул рукой.

Где-то в это же время происходит второй курьез. Мы проходим роман Фадеева "Разгром". На уроке литературы разбирается эпизод, когда потрепанный, измотанный и голодный отряд Левинсона приходит на хутор, где живет семья корейцев. Самое ценное на хуторе – свинья килограммов на двести. Гарантия, что семья продержится зиму. Левинсон приказывает заколоть свинью и накормить отряд, фактически обрекая корейцев на голодную смерть, чем вызывает резкую критику одного из бойцов –  Мечика, вонючего интеллигентика, в финале ставшего отрицательным героем, спасающим свою шкуру. И вот мы разбираем этот эпизод, и я отвечаю, что называется, с места.

Тут я должен сделать отступление. Наша литераторша была не просто хорошей, а изумительной учительницей. Она поощряла "думание" и "рассуждение". Зубрежка не была целью. Уроки велись либерально и собственное мнение приветствовалось. То есть то, что произошло дальше, не было броском на амбразуру.

Так вот я отвечаю: говорю, что у Ливенсона безвыходное положение, что ему надо выполнить задачу и т.д.

–   Так что? Цель оправдывает стредства? –   подкалывает меня литераторша.

И тут что-то внутри у меня щелкнуло:

–   Ну да. Если бы на хутор пришел отряд белых и офицер приказал заколоть свинью, то, безусловно, он был бы последним подонком и сволочью, которой безразлична судьба трудового крестьянства. А поскольку пришел НАШ отряд (а цели у нас правые), то можно корейцами и пожертвовать. К тому же если Ливенсон не приведет отряд к цели, то, скорее всего, его самого поставят к стенке. Так что, как я уже сказал ранее, у него безвыходмое положение. И еще, если бы у корейца было скажем пять взрослых сыновей с винтовками и пулемет на чердаке, то не думаю что Левинсон стал бы связываться, причем оправдал бы это именно заботой о крестьянстве. И ситуация выглядела бы иначе: тут уж красные ЯВНО грабили бы крестьянина. А так тихо зарезали свинью, наелись и ушли.

Класс спорил до конца урока. Но годам к семнадцати я уже знал точно, что МЫ можем грабить, убивать врать и т.д. сколько угодно. А вот когда это делают ОНИ, то это бесчеловечно и подло. Почитайте газеты и посмотрите телик –   думаю, вы со мной согласитесь.

 

Вита Лихт

 

П И А Н И С Т К А.

 

Теперь, с  заходом солнца, зима выходит на пробные прогулки. Она прогоняет с улиц припозднившихся, легко одетых прохожих, холодным ветром срывает с деревьев оставшиеся парчовые наряды, подмораживает несобранные плоды и к утру посыпает серебристым инеем  яркие осенние цветы. Но в этом году осень прощается долго. Стоит лишь солнцу приподнять свою мудрую, ясную голову над смятыми подушками облаков, как  от уставшей от летних трудов земли  начинает подниматься аромат опавших листьев, поздних яблок и несбывшихся весенних надежд. Так пахнут последние тёплые дни осени, как оказалось, очень важной  в моей жизни.

Старый плющ, оплетающий беседку, уже просушил на ранних солнечных  лучах свою ещё зелёную, но уже заметно поредевшую шевелюру. Сквозь неё я теперь  могу видеть часть сада, наш скромный деревянный дом и запущенный участок соседей.

- Что, за все лето так никто и не появился? – спрашиваю я у деда.

- Нет,  - отвечает он, крупно, по- мужски нарезая хлеб и колбасу. – Весной продали кому-то и всё, а новые хозяева так и не появились. Хотя на днях приходил сторож садоводства со своей женой и что-то копошились там внутри.  Но  больше я  никого  не видел.

- Давай я помогу, - приподнимаюсь я  со скамьи.

- Сиди, сиди, - останавливает меня дед. – В первый день ты гость, а вот завтра я тебе долго разлеживаться не дам, работы полно.

- Это хорошо, - отвечаю я и после короткой паузы спрашиваю:

- Дед, я поживу у тебя?

- Живи, места не жалко, - отвечает он и исподволь, внимательно смотрит на меня.

    Дед у меня умничка.  Никогда не лезет под  кожу с  назойливыми расспросами,  не  давит нравоучениями.  Он накидывает мне на  плечи свою  старую, видавшую виды армейскую  куртку, отогревает  душистым  смородиновым чаем и ждет, когда я  всё расскажу ему сама.

- Коленки не мёрзнут? – спрашивает дед, глядя на мои рваные новомодные джинсы, и прячет улыбку в седые усы.

- Нет, не мёрзнут, - отвечаю я, тоже лишь уголками губ улыбаясь в ответ.

-  Ты всё же укройся хорошо. Осеннее тепло обманчиво.

   Я не спорю. Послушно сворачиваюсь в клубочек внутри необъятной дедовой куртки, от которой, как и много лет назад, в детстве, пахнет крепким табаком, одеколоном «Саша» и ещё чем-то особенным, родным, чем пахнет только мой дед.

- Как прошла выставка? – срашивает дед, затягиваясь папиросой.

-  Нормально.

-  Будет тебе скромничать! Я ведь читал, - говорит дед, протягивая мне газету. – Хвалят тебя, говорят, что ты очень талантливый и перспективный художник.

   Я бросаю беглый взгляд на статью и брезгливо отталкиваю от себя газету.

- Ну, что за капризы? – удивляется дед. – Отзывы-то хорошие.

- Да...  хорошие... вот только обычно громче всех  в ладоши хлопают Иуды.

- Дашка, победители должны быть великодушны, - говорит дед, подливая мне горячего чаю.

- Не скучно тебе здесь одному? – спрашиваю я.

- В своём доме, да на земле, всегда есть чем  заняться, - отвечает дед. – И потом сейчас многие и зимой на дачах живут. Воздух-то какой! Тишина!

   Что правда, то правда.  Первое время тишина просто оглушает. Лишь позже начинаешь различать лёгкий шорох травы под  лапками полевых мышей, ленивое жужжание полусонных мух, размеренное дыхание старых деревьев...  Я вслушиваюсь в забытую в городской суете тишину, смотрю на прощальный вальс последних опадающих листьев и уже совсем готова раствориться в слаженных звуках осеннего оркестра.

   Но покой нарушил грузовик, который, отфыркиваясь выхлопными газами, остановился возле пустующей по соседству дачи. Рабочие уже деловито суетились возле грузовика, когда следом подкатила пыльная иномарка.

-   Кажется, новые соседи объявились, - сказал дед.

-   Вернее, соседки, – поправляю я, указывая глазами на роскошно одетую женщину лет пятидесяти и сухонькую опрятную старушку в старомодном пальто и шляпке.

   Старый плющ позволил нам остаться незамеченными.

- Ну, вот, мамусик, ты и на месте, - слащаво пропела роскошная дама. – Дом добротный, тёплый.  Я договорилась и перед твоим приездом его протопили и  прибрали внутри. Весной наймём людей и приведём сад в порядок.  В общем, всё так, как ты хотела.

- Да, да...  конечно... спасибо, детка, - ответила старушка, растерянно осматриваясь во дворе и переминаясь с ноги на ногу.

- Молодые люди, - голосом, в котором уже появились металлические нотки, роскошная дама обратилась к рабочим. – Вещи разнесите по комнатам, которые указаны на коробках. И с инструментом будьте аккуратны!

   Из грузовика в дом, который гостеприимно открыл новой хозяйке свои двери, потекла нескончаемая вереница всевозможных коробок и коробочек, корзиночек и мешочков, пакетов и ящичков. Почти каждый из них старушка провожала беспокойным взглядом и  восклицаниями:

- Осторожней, пожалуйста!  Не торопитесь, а то уроните!

   Но вещи  торопились заполнить собой дом, вероятно, надеясь занять там самые уютные уголки.  И вот, вскоре, вслед за последней связкой книг, из грузовика появилось старое пианино. На осеннем солнце были  видны потрескавшийся от времени лак и сколы на углах. Опустившись на землю, пианино охнуло, словно немощный старик, и ля бемоль второй октавы взмолилось о пощаде. Похожий звук вырвался из груди старушки.

- Мамусик, я предупреждала тебя, что инструмент не выдержит переезда, - раздраженно сказала роскошная дама, закуривая  длинную тонкую сигарету. – Зачем он  вообще тебе нужен?! Мы ж подарили тебе превосходный электроинструмент. Лёгкий, места мало занимает, звучание прекрасное! Надела наушники и играй себе на здоровье сколько хочешь, и не мешаешь никому. Так нет же, тебе обязательно нужно было тащить этот гроб сюда!

- Леночка! Что ж ты говоришь такое! – едва слышно попыталась возразить в ответ старушка. – Ведь он всю жизнь со мной! Это ведь уже как член семьи! И потом, я не могу играть только для себя. Я артистка, мне нужен слушатель! А электрическое пианино забери себе. Я  совершенно его не чувствую! Совсем, понимаешь?.. Оно ...   оно какое-то не  живое.

- Мамусик,  эту рухлядь уже давно невозможно настроить, а как оно будет звучать после переезда, вообще трудно представить. Ладно, завязываем с лирикой. Ты лучше скажи, где шляется твой обожаемый внук? А?  - всё более раздражаясь,  спросила Елена.  Изящными пальчиками, затянутыми в белую кружевную перчатку, она набрала номер в  мобильном телефоне и поднесла его к не менее изящному ушку.

-   Ну, разумеется, телефон отключен! Вот послушай! – предложила Елена. -  Мерзавец! – сказала она, и швырнув телефон в сумочку, закурила новую сигарету.

   Старушка в ответ лишь охнула и прикрыла ладошкой рот.

- Извини, мамусик, но других слов у меня для него больше нет. Ведь клятвенно обещал приехать и помочь с переездом!

- Детка, что ж ты так сердишься? – воскликнула старушка. – Возможно, у него просто разрядился телефон и всё. Главное, чтоб  мальчик был жив и здоров.  И...  он, кстати, говорил мне, что у  него инфлюэнца, - добавила она, но было совершенно очевидно, что оправдание для внука  придумано только что.

- Что у него? – переспросил у меня шепотом дед.

- Инфлюэнца, - так же тихо ответила я.

- А это что? – удивлённо спросил меня дед.

- Простуда или насморк – я точно не знаю, - ответила я. – Знаешь, дед, пойдём-ка  к себе, а то получается, что мы подслушиваем.

 

   Осенние дни коротки. Но мы не зажигаем свет. В наступающих сумерках дом  медленно оживает. Вот скрипнула половица, расправляя вязаный из старых тряпок коврик. Тихонько ворчит остывающий чайник. Печка, словно заботливая квочка, устраивается на тлеющих углях, стараясь как можно дольше сохранить внутри себя тепло сгоревших поленьев. Пора спать.

   Комната моя на чердаке. Я облюбовала это место сразу, как только  дом построили. Произошло  это в то время, когда огромный союз государств был разрушен. Дед мой остался с крошечной военной пенсией и без жилья.  Надеяться на кого-то и сидеть без дела он не привык и поэтому постепенно вместо ветхого сарайчика, в котором хранились лопаты и лейки, на садовом участке моих родителей вырос дом деда.

   Сменив офицерскую форму на всегда чистую и идеально выглаженную рабочую одежду, дед на своем стареньком москвичонке с раннего утра объезжал развалины  брошенных деревушек и к вечеру возвращался с полным прицепом. Постепенно из строительного хлама стал вырастать небольшой, но очень ладный домишко. Старые кирпичи, доски и брёвнышки, словно в благодарность за возможность новой жизни, выстраивались в ровные и прочные стены. Выброшенная за ненадобностью, неожиданно разбогатевшими соседями, старая домашняя утварь была заботливо вычищена и отремонтирована дедом. Все эти вещи, обустраивая новый дом, постепенно срослись в большую дружную семью и жили размеренно и тихо, согреваемые, умело сложенною дедом, печью.

   Так вот, комната моя на чердаке. Это моё царство  –  государство, и обустраивала я его по своему  желанию.  Из всевозможного старья, привозимого дедом,  я  выбирала  самые необычные вещицы, назначение которых мне не всегда было сразу понятно. Например, дед объяснил мне, что такое керосиновая лампа и как ею пользоваться. После этого я отказалась от электричества в моей комнатушке. Ведь это так здорово - сидеть вечером при мерцающем огоньке и о чем-нибудь мечтать. Сплю я на огромном деревянном сундуке, застеленным дедовым овчинным тулупом. Со временем возле чердачного окна поселился мольберт. Я могла работать над своими картинами в  то время, когда мне  этого хотелось.  Никто мне не говорил, что пора спать или, наоборот, нужно просыпаться, что нужно навести порядок и расставить всё по своим местам. В общем, по мнению моих родителей, безобразие полное. Но дед зорко оберегал мое личное пространство. Он вообще единственный из всех принимал меня такой, какая я была на самом деле, со всеми моими  причудами. Он не ломал меня, не переделывал, не  стыдился  моих  странностей.  А  то, что  я  немного  «чок», как  говорили окружающие, стало заметно достаточно рано.

   Вот  и сейчас дед не  спрашивает, зачем после  сытного ужина я  укладываю в  маленькую берестяную корзинку печенье, для кого я наливаю в глинянную кружку подогретое молоко. Я целую деда в слегка колючую к вечеру щёку, желаю ему спокойной ночи и поднимаюсь к себе. Дед знает, что угощение я несу для своего старинного друга, который, надеюсь, навестит меня сегодня перед сном.

   Так случилось, что первым,  обживать еще не совсем достроенный дом деда, стал огромный лохматый серый кот. Появился он  неожиданно.  Не торопясь обошел все комнаты, обнюхал все углы, и совершенно по-хозяйски улегся в любимом кресле деда. Кот был очень старым, вероятно, уже плохо видел, потому как в сумерки натыкался на разные предметы и издавал звуки, похожие на ворчание. Мы так и прозвали его Ворчуном.

   Ворчун перезимовал с дедом зиму, почти не выходил из дома,  любил тёплое молоко и дремать в своём кресле. Весной, когда на пригреве уже появились первые подснежники, Ворчун вышел в сад, улегся под самым большим деревом, положил свою мохнатую голову на передние лапы и умер.

   Дед горевал молча.  Осиротевший, он без дела слонялся по дому, словно Ворчун, натыкался на мебель, бестолково переставлял чашки на столе.  Дом опустел, но  на моё предложение завести другого кота  дед ответил категорическим отказом.

- Нет, Дашка, не хочу... привыкаешь к ним, а потом видишь оно как.. Не хочу больше,  - повторил дед,  стряхивая ладонью несуществующие крошки со  скатерти.

   Лето было  уже в самом разгаре, когда я вновь приехала к  деду. Шумные ватаги местной детворы меня никогда не привлекали. Мне всегда думалось, что в лесу или возле озера нельзя кричать и бегать. Мне казалось странным, что люди не понимают, что деревьям не нравится, когда им ломают ветки и стучат по стволу палками. Когда я пыталась объяснять другим детям, что в озеро нужно входить осторожно, потому что  озеро -  это чей-то дом  и попросту,  без надобности, воду баламутить не стоит, то на меня смотрели, как на ненормальную.

    Случайно услышав, как я спрашиваю у обитателей озера  разрешения искупаться, а затем прошу у них прощения за причинённое беспокойство или, обнимая  толстые, обтянутые морщинистой корой  деревья, рассказываю им свои  сны, кто-то  в открытую стал надо мной посмеиваться, но многие просто начали сторониться. Я не обращала на это особого внимания. Мир вокруг был яркий, разнообразный и, самое главное, живой.

    Живым для меня было не только то, что росло, чирикало , прыгало с ветки на ветку и виляло хвостом.  Живым был ветер, который мог ласково трепать мои локоны или, как заправский хулиган, резким порывом задрать мне юбку. Живым был дождь, который щедро дарил свою живящую влагу, раскалённой летним солнцем земле, или мелкими моросящими каплями нудно жаловался на плохое настроение. Если дождевое облако целовало Солнце в румяную щёку, то в небе расцветала радуга. Зимой дождевые капли превращались в снежинки, которые, медленно покрывая собой землю, делали обыкновенный лес сказочным. А когда снег ссорился с ветром, то снежинки, до этого ажурные и нежные, перерождались в миллионы маленьких острых льдинок, которые безжалостно хлестали людей по лицу.  Я  была  частью этого  мира. Мне в нём было хорошо в любое время года и в любую погоду.

   В тот памятный для меня вечер я вернулась домой поздно, уже в густых сумерках. Я долго купалась в озере, вода которого была тёплой и ласковой, словно руки матери. Было приятно лежать на воде и наблюдать, как солнце не торопясь укладывается  на покой.  Перед сном оно ещё раз посмотрелось в озёрное зеркало и уснуло. Солнечная дорожка, которая до этого тянулась по глади озера, исчезла и я поняла, что и мне пора спать.

   Дед не ругал меня за поздние возвращения. Озеро было совсем рядом с домом и он видел меня из окна. Свой ужин, клубнику с деревенской сметаной, я унесла к себе на чердак, но так к нему и не притронулась.  Лишь только я прилегла на  сундук, как по телу моему расплылась приятная усталость, веки отяжелели и глаза закрылись сами собой.  Я уже почти заснула, когда услышала шорох за печной трубой и знакомое ворчание.

- Ворчун? - удивлённо спросила я, продираясь сквозь навалившуюся дремоту.

- Ворчун, Ворчун, а кто же ещё по- твоему, - ответил мне хрипловатый недовольный голос.

   Остатки сна слетели с  меня моментально и  я, натянув одеяло  до подбородка,  испуганно вжалась в  стену. В двух метрах от меня, на столе, раскачивая ножками, сидел маленький мохнатый человечек. Он  с недовольным видом обнюхал тарелку,  ловкими, то ли лапками, то ли ручками, выкинул из неё клубнику и принялся за сметану.

- Ворчун,  но ...  но ведь ты же.. – проговорила я, с трудом подбирая слова.

- Умер, умер, - сговорчиво ответил человечек, покончив со сметаной, и облизывая свои лапки, совсем по-кошачьи принялся умывать серенькую, лохматенькую мордашку. – Эх, такую сметану своей ягодой испортили, - ворчал он. – Ну, чего испугалась, дурёха? Эка невидаль – сменил износившуюся  старую шубу на другую, и всего делов... Спи давай, - сказал мне Ворчун, ловко спрыгивая со стола. – Завтра молочка мне тёпленького приготовь. Очень я его уважаю.

   Утром  я обнаружила миску с клубникой и сметаной нетронутой.  Мне было жаль, что всё оказалось лишь сном. Ворчун в своём новом  облике мне  очень  понравился. Сама не знаю почему, но вечером я всё же оставила на столе кружку с подогретым молоком. Я долго ждала, что вчерашний гость появится вновь и,  когда услышала за печной трубой шорох, улыбнулась в темноту и наконец-то уснула.

   Впервые в то лето на моих рисунках стали появляться деревья. Они были такими, какими их видела я. Мне всегда казалось, что  каждая ветка – это член большой семьи, берущий своё начало и свои силы для жизни из одного корня. Большие толстые ветви напоминали крепких, умудрённых опытом стариков, а тоненькие свежие веточки, украшенные маленькими болтливыми листочками, были похожи на шумную стайку подростков. Если внимательно вглядываться в причудливые извилинки, украшающие кору дерева, то можно разглядеть лики предыдущих поколений, когда-то также беззаботно трепетавших на молодых побегах под ярким солнцем. Но неумолимый ход жизни  перекрашивал новое поколение в осенние цвета и возвращал обратно к истокам, укрывая от зимней стужи корни старого дерева, отжившими своё, опавшими листьями.

   Родители, бегло просмотрев рисунки и выслушав рассказы соседок о моих чудачествах, решили срочно забрать меня в город, пока невинные странности не переросли в болезнь. Надо отдать должное городу. Он довольно быстро пережевал меня в однородную массу, запихал в привычную для всех одежду, и постепенно повседневными делами вытеснил из моей головы всё то, что уж слишком отличало меня от сверстников. Рисовать я не перестала, но в картинах моих отражался  тот  мир, который  теперь окружал меня.

    Дед приезжал к нам в гости, но надолго не задерживался. Он распаковывал свои деревенские гостинцы, молча выслушивал жалующихся друг на друга и, вообще на всю эту жизнь, родителей. Так же молча просматривал мои новые работы и первые хвалебные  отклики на них в  прессе. Он подолгу внимательно смотрел на меня и мне от этого взгляда становилось как-то неловко.  В юности яркими голубыми, а теперь почти выцветшими глазами, он спрашивал: «Как ты живешь, Дашка? Хорошо ли тебе?».  Но я отворачивалась, не зная, как посмотреть в ответ.

   И вот, спустя много лет, я вновь поднимаюсь на свой чердак, ставлю молоко на стол и робко обхожу когда-то оставленные мной владения.  Здесь всё, как и прежде,  и именно поэтому особенно остро ощущаю насколько сильно  изменилась я сама.

- Ну, чего мнёшься-то, как не родная? – слышу я за спиной знакомый хрипловатый голос.

   Обернувшись, в полумраке я разглядела серый мохнатый комочек, который смотрел на меня черными блестящими глазками из глубины старого плетёного кресла.

 - Ворчун! – радостно вырвалось у меня из груди.

- Ждём, ждём,- сказал он, спрыгивая с кресла и, направляясь к столу за молоком, добавил, - Давнееенько ждём.  Ох, свежее.. тёпленькое... – сладко пропел Ворчун, обнюхивая кружку. – Ну, чего застыла? Скидавай свои городские дерюжки. Все твои вещи в целости и сохранности, в сундуке лежат, - сказал он мне.

- Правда? –  спросила я, удивляясь тому, что мой прежний мир всё ещё существует и рад нашей встрече. Действительно, в сундуке, рядом со сложенным  мольбертом и красками, лежала стопка моих старых вещей. – Они наверное мне малы теперь, - сказала я, разворачивая пёстрые ситцевые халатики и сарафанчики.

- Нет,  ещё впору, - ответил мне Ворчун,  -  Так что носи пока, а потом прикупим что-нибудь подходящее.

- Ты о чём? – растерянно спрашиваю я.

- Сама знаешь о чём, - хмыкнул в ответ Ворчун. – Давай спать ложись и завтра мне из гостей сухариков принеси... ванильных.

  - Из каких гостей?

  - Из каких, из каких? Из завтрашних гостей... всё спи.

  

     Дед не обманул. Стук молотка разбудил меня рано утром. На кухне под стареньким льняным полотенцем  меня  терпеливо дожидался  завтрак. Но  есть  в одиночестве не  хотелось и  я  отправилась на поиски деда, которого   довольно быстро обнаружила  возле соседской ограды. Дед с очень серьёзным видом прикреплял к воротам небольшую деревянную табличку, на которой среди забавных завитушек и сердечек красовалась надпись: «Здесь живёт Ларочка». За этим занятием с благоговейным трепетом в глазах наблюдала наша новая соседка.

- Доброе утро, - сказала я.

- Доброе, - ответил мне дед, не отвлекаясь от дела.

- Ох! – охнула старушка, которую, по-видимому, и звали Ларочкой.  Сложив ладони  на груди, она перевела свой благоговейный взгляд на меня. -   Вы вероятно Дашенька? Доброе, доброе утро! Дашенька, ваш дедушка просто уникальный человек!  Он всё умеет! Всё! Это потрясающе!

 - Есть такое дело, - отвечаю я, невольно улыбаясь. – Дед и вправду на все руки мастер.

- Будет вам,  -   смущенно буркнул дед. – Вбил два гвоздя, а разговоров на большую стройку.

- Борис Александрович, осмелюсь возразить! Людей, умеющих что-то делать своими руками, к сожалению, становится всё меньше и меньше. И вот вы  один из них! Для меня это  большая удача!   Дашенька, - сказала она, уже обращаясь ко мне, - я  музыкант,  я  живу в своём мире и совершенно беспомощна в быту, понимаете?

- Понимаю, -  тихо ответила я.

   Дед  покровительственно посмотрел на нас обеих и,  хмыкнув себе под нос, принялся складывать в ящик инструменты, которыми работал.

  -  А теперь идёмте ко мне пить чай! – воскликнула Ларочка, и, не дав деду возможность возразить, добавила: - Непременно, непременно идёмте! Хозяйка я никудышная, но хороший чай всегда найдётся в моём доме! Проходите, - сказала она, отворяя перед нами калитку.

    Я никогда прежде не была в соседском доме и не знаю, каким он был раньше. Но теперь с первого взгляда стало ясно, что главным здесь было пианино. Инструмент совершенно как хозяин занял большую часть крохотной гостиной комнаты и величественно окружил себя бесконечными стопками нотных тетрадей. Многочисленные связки книг с достоинством расположились в партере, а коробки и корзинки с домашней утварью бестолково и кучно освоили полочки, антресоли и прочие места на галёрке.

    Думаю, что Ларочка поскромничала, говоря о себе, как о плохой хозяйке. Пока мы с дедом оглядывались на новом месте, на столе появилась свежая скатерть, три чайные пары и симпатичные салфетки в тон. Середину стола, к великому моему изумлению, занимала чернобровая, румяная, тряпичная кукла, укрывшая подолом своего платья большой фарфоровый чайник.

- Садитесь, садитесь за стол, - пригласила нас Ларочка. – Вы знаете, я очень волновалась, переезжая сюда, - говорила она, разливая чай. – Новое место, новые люди... а тут так всё замечательно сложилось! Угощайтесь, - сказала Ларочка и поставила перед нами корзинку с   сухариками.

    Я взяла один  и сразу почувствовала тонкий сладковатый запах ванили. «Ну, Ворчун! В гости меня отправил... за сухариками...  хитрец!» - подумала я, улыбнувшись.

- Вы так хорошо улыбаетесь, - сказала мне Ларочка. –  Борис Александрович рассказал мне, что вы художник. Это верно?

   Я пожала плечами.

- Да, какой я  художник?... –  спросила я, в первую очередь, саму себя. – Я им и стать-то не успела. Меня выдернули из большого сада, воткнули в крошечный горшок и увезли в серый бездушный город. В горшке художники не растут. Они там выживают ...  в лучшем случае.

- Не грустите, - сказала Ларочка, коснувшись моего плеча. –  Пейте, пейте чай, а я для вас  что-нибудь исполню.

     Нотные тетради деловито зашелестели страницами, в партере стопки книг сосредоточились и подтянули шпагатную перевязь на своих боках, а домашняя утварь, скидывая с себя старые газеты, которыми была переложена для переезда, толкаясь и суетясь, устремилась как можно ближе к инструменту, что бы оказаться в первых рядах галёрки.

    Ларочка, прислушиваясь к себе,  закрыла глаза и через мгновение уверенными, отточенными движениями рук  взяла первые аккорды.  Её  сухие, покрытые тонкой сеточкой морщин, пальцы, пробежались по клавишам и замерли, оборвав недоигранную фразу. Инструмент не смог послушно  замолчать. Внутри него продолжали дребезжать остатки разрозненных, ссорящихся между собой, звуков. Нотные тетради в миг превратились в груду старой пожелтевшей бумаги, связки книг деликатно отодвинулись к стене, а галёрка, шумно обсуждая неожиданный конфуз,  принялась суетливо натягивать обратно на себя  мятые газеты. Ларочка опустила крышку  инструмента на клавиши и с горечью произнесла:

 - Простите,  к сожалению, сегодня ничего не получится.

   Через несколько дней дед привез из города настройщика, который долго и добросовестно пытался реанимировать пианино, но в итоге лишь развел руками:

- Увы! Я не в силах вам помочь, - сказал он. – Ремонт обойдётся дороже, чем покупка нового инструмента, так что не советую вам тратить на это деньги.

    Пианистка, и  без того маленькая и хрупкая,  вся съёжилась и, обречённо опустив плечи, села на стул возле инструмента, словно возле постели ближайшего, безнадёжно больного родственника.

- Меня предупреждали, что не стоит везти его в такую даль, - грустно произнесла Лара. – Нужно было оставить его в нашей городской квартире. Там хотя бы изредка, но он мог бы звучать. А теперь... – с болью выдохнула Ларочка, - теперь ничего уже не исправишь...   и ведь всё я, я виновата! Знаете, - сказала она, обращаясь к нам с дедом, - моя дочь Леночка считает, что я жуткая барахольщица и совершенно не умею раставаться со старыми вещами! Она, безусловно, права и головой своей я всё понимаю, а поделать ничего с этим не могу! Ну, как, скажите, ну как я могла  бросить его одного там, в городе?! И он, и я – мы ведь всем там только мешали... – Ларочка отчаянно всплеснула руками и нервно заходила по комнате. – Я занимаю слишком много места, я слишком часто и громко играю, я много разговариваю! Да, я разговариваю со своим инструментом! Да! И не только с ним, представьте себе! Я разговариваю со всеми своими вещами!   Мне просто не с кем больше разговаривать! -  воскликнула Ларочка, а затем, уже немного тише, добавила, - Меня там никто не хочет слышать, никто... Они  друг друга-то давно уже не слышат, а меня и подавно...   А с ним... с ним мы не просто рядом прожили   эту жизнь... – Лара задумчиво погладила потрескавшийся лак на старом пианино, -  мы с ним её всю прочувствовали...

    Мне стало  жаль Ларочку и я обняла её.

- Вы верно думаете, что я выжила из ума? - спросила она у меня.

- Нет, я так не думаю, - негромко ответила я. – Я знаю, что вещи умеют говорить, и знаю что делают они это только  с теми, кто готов их услышать.

    Дед негромко деликатно кашлянул, провел ладонью по седым усам и , положив свои большие сильные руки нам на плечи, произнес:

- Девочки мои дорогие! К счастью вы нашли друг друга! И хотя вы, мадам, громко играете на пианино,- сказал он, улыбнувшись Ларочке, -  а вы, мадмуазель, слишком много откровенничаете с деревьями, - добавил он,  ласково глядя на меня, - я  вас  в обиду никому не дам! Слово офицера!

   

    Эта  осень  была щедра на подарки  и главным из  них стало Время.  Оно не просто останови- лось. Оно растаяло, растеклось и исчезло. Каждый из нас жил в своем собственном  рукотворном рае и был по-своему бесконечно счастлив и безмятежен.

    Дед, давно приведший свой дом и участок в идеальный порядок, расширил поле деятельности за счет ларочкиной усадьбы и наконец-то нашел применение своим, непривыкшим к безделию, всё умеющим, рукам. Стук молотка или звук пилы то и дело раздавался с разных сторон и, осознание того, что дед всегда где-то рядом, вселяло, как в детстве, чувство защищённости и покоя.

   Ларочка, вначале нехотя, а затем всё с большим и большим интересом, принялась осваивать подарок дочери. Новомодный красавец и щёголь оказался не менее интересным собеседником, чем  состарившийся и отправленный на покой,  представитель семейства «Красный Октябрь». Немощный старик с благородными беккеровскими корнями покорно отошел в сторону и замолчал навсегда. Вниманием же нотных тетрадей, вычурного партера и разномастной галёрки теперь всецело завладел новый кумир, который, к слову сказать, вел себя весьма достойно.

 Ларочка, задав мне несколько простых, с её точки зрения, вопросов,  вынесла свой вердикт:

- Детка! Вы большая умница, но  абсолютно несведущи в мире классической музыки! Я займусь вашим  образованием! – торжественно провозгласила пианистка. С горящими глазами и неугасаемым энтузиазмом она немедленно принялась за дело.

   Музыка теперь звучала всегда и везде. Перетекая из ларочкиного дома в наш, она разливалась по саду, оживляя и раскрашивая невиданными красками те идеи, которые рождались во мне. Наконец-то я смогла перенести на полотно все ожившие и пробившие себе дорогу в мир образы, которые долгие годы крошечными семенами дремали в моей душе.

    Это были уже не те детские рисунки, которые дед заботливо хранил в кованом сундуке, потому как и я не была уже прежней девочкой. И хотя мои старенькие сарафаны и платьица были всё ещё впору,  в зеркальном отражении я видела совершенно незнакомую мне молодую женщину, в глазах которой появился какой-то особенный, таинственный свет.

- Вы удивительно похорошели в последнее время, но почему-то совершенно ничего не едите, - сказала мне Ларочка, разливая по чашкам свой изумительный чай.

- Не хочется, - ответила я.

- Вы очень много работаете. Я вижу огонёк на вашем чердаке и поздно вечером, и рано утром. На всё это нужны силы, - заботливо произнесла Ларочка, - а  вы  худенькая, словно молодой побег на деревце.

- Ничего, - бодро сказал дед, - соорудим наваристый борщ с армейской тушёнкой и откормим этого городского заморыша.

- Так странно, - сказала я, глядя сквозь чайную чашку на солнце. – Чашка такая тоненькая, прозрачная, даже чаинки на просвет видно.

- Это настоящий фарфор, деточка, - сказала мне Лара. – Он и раньше-то был редкостью, а теперь уж и подавно. Этот сервиз был подарен нам с мужем на свадьбу. Я всегда и везде вожу его с собой и к удивлению он цел... за исключением одной чашки. Она неожиданно, как-то сама собой треснула, а на следующий после этого я получила телеграмму о смерти мужа, - произнесла Ларочка и задумалась. – Вы знаете, столько лет уже прошло, а я до сих пор храню и треснувшую чашку... и телеграмму...

    В кармане деда резко и неожиданно зазвонил телефон. Его  хлёсткий звук словно отрезвляющая пощёчина вернул всех нас в реальный мир.

- Слушаю вас, - сказал дед, отвечая на звонок. - Да, она здесь, а вы, простите, кто?... А... – дед протянул трубку мне и добавил, - Дашка, кажется это по твою душу.

    Спутать этот голос и манеру говорить с кем-то другим было невозможно. Нинке-балаболке, как все её называли, собеседник был не особенно нужен. Она здоровалась и сама приветствовала себя в ответ, сама спрашивала и сама же себе отвечала, сама спорила и сама во всех спорах одерживала победу. Нинкину болтливость и моё параллельное молчание многие ошибочно принимали за дружбу. Меня же зачастую просто устраивало, что не нужно было ломать голову, придумывая ответы на ее очередную глупость. Когда же общий звуковой фон превышал допустимые пределы, то я обычно сбегала. Вот и сейчас  моё исчезновение не  стало для  неё неожиданным. Неожиданным было лишь то, что я уехала к деду.

- Могу вас огорчить, - сказала я, возвращая деду телефон. – К нам едут гости.

- Гости! – радостно воскликнула Ларочка. – Это же  замечательно!

- Я так не думаю, - невесело усмехнулась я в ответ,  представляя, как Нинкина  бесконечная трепотня заполонит всё вокруг.

- Хоть незваные гости не всегда в радость, но кормить их придётся, - сказал дед, поднимаясь из-за стола. – Дашка, пошли варить борщ.

- Что?! – возмущённо воскликнула Ларочка. –  Борис Александровчи, Господь с вами! Посмот-рите на  Дашеньку!  И вы хотите, чтобы эта лесная  фея  предлагала гостям борщ?!

- Да, вы правы! Цветочная пыльца в данном случае будет более уместна, - улыбнулся в ответ дед.

  – Мне совершенно не до шуток! – озабоченно произнесла пианистка. – Дашенька, сколько у нас есть времени?

- Часа два, думаю, - ответила я.

- Вот и замечательно! Этого абсолютно достаточно, чтобы приготовить безе и шарлотку к чаю. Дашенька,  скорее надевайте передник и за дело!

-  Ну, что ж, двух часов и мне хватит,- сказал дед. - Удачное наступление обеспечивается надёжным тылом. Думаю, что борщ нам тоже не помешает, - добавил он, отправляясь к себе на кухню.

  

   Нинкину машину мы  услышали ещё  до  её  появления.  Вскоре городская гостья притормозила возле дома деда. Подпрыгивая задними колёсами в  такт бухающим в салоне магнитофонным колонкам, она пару минут потарахтела двигателем, а  затем, вероятно, заметив меня в соседнем дворе, подкатила к ларочкиной калитке. Нинка, не дожидаясь приглашения, толкнула калитку ногой и бесцеремонно вторглась в ларочкины владения.

-  Вижу, вижу, что все мне рады! – безапелляционно  заявила она. – Я и сама рада, что наконец-то добралась. Как тебя угораздило забраться в такую глушь? – спросила она у меня и тут же сама себе ответила: - Ну, да, да, разумеется, 130 километров от Москвы это не глушь и тебе здесь всё очень нравится!

   Нинка прямиком направилась в дом. Проходя мимо Ларочки и, не сбавляя шага, очень громко произнесла:

- Здорово, бабуля! Как живётся - можется? А?

  Ларочка, опешив от такого натиска,  не нашла что ответить, а Нинка, продолжая активное наступление, уже норовила вторгнуться в дом.

- Обувь сними, не в трамвае, -  стыдливо оглядываясь на хозяйку, сказала я.

   Нинка, осматриваясь вокруг, пропустила мои слова мимо ушей.

- Говорили, что у твоего деда  хибара-развалюха, а тут оказывается всё не так уж и плохо. Хотя.. лично меня колхозная романтика никогда не привлекала.

- Да не ори ты так, - попробовала я осадить Нинку, – перед Ларочкой не удобно.

  - Перед этой?  - усмехнулась Нинка. – Да ей наверное сто лет в обед и она глухая, как пень. Кстати, что это за бабуленция? Ты же вроде как к деду свалила?

  - Это соседка наша, Лариса Григорьевна, - ответила я. – Мы с тобой сейчас  в её доме и слух у неё стопроцентный, она пианистка.

- Да, ну! – Нинка округлила глаза. – Дед твой время зря не теряет! Любовь-морковь с пианист-кой, у которой, при этом, вполне приличный домишко! Супер! А  чё,  кого-нибудь помоложе  в округе не нашлось? Или недвижимость уж очень  пришлась по душе? – Нинка с понимающе-заговорщицким видом подмигнула мне.

  - Ты вообще чего приехала?- теряя терпение, спросила я.

  - Ну, как чего? За тобой, разумеется! – сказала Нинка, вертя в руках то одну, то другую ларочкины вещицы. – Ты ж как золушка смылась с  бала и даже туфельку не оставила для ориентира.

- Вам там и без меня не скучно было, - раздражённо ответила я, едва успевая вслед за непрошенной гостьей расставлять всё по местам.

  - Да, уж! Погудели на славу! Только на третий день заметили, что виновницы торжества на месте нет.

  - Вот и гудите дальше. Я-то вам зачем?

  - Так меценат наш протрезвел и требует предъявить ему автора. Без тебя ему документы на покупку картин не оформляют.  Блин, и на фига столько книг, да ещё и бумажных? Кто их сейчас читает? И этот гроб на колёсиках пол-комнаты занимает, - сказала Нинка, пнув носком сапога старое пианино. -  А  это что? – спросила она и, как всегда не дожидаясь ответа, сдёрнула кусок ткани со стоящего в углу мольберта.

   Я, не успев отреагировать на очередную её выходку, услышала за своей спиной  Ларису Григорьевну:

- Это новая работа Дашеньки, - сказала она  ровным голосом, в котором зазвучали ледяные нотки, очень похожие на те, что я слышала ранее в голосе её  дочери.

   Хозяйка дома уже совершенно овладела собой и спокойно, но решительно взяла из рук Нинки ткань и вновь накрыла ею картину.

  - Дорогая, - обратилась она к беспардонной гостье, - работа ещё не окончена. Дашенька покажет нам её, когда сочтёт нужным.

   Нинка, не ожидавшая отпора  от столь слабого на вид противника, как-то расстерялась и потянула из кармана сигареты и зажигалку.

  - Простите, но  у меня  в доме не курят, - сказала Лариса Григорьевна. – Мы можем садиться пить чай, - добавила она, обращаясь ко мне. – Я схожу за Борисом Александровичем.

  Я была готова провалиться сквозь землю от стыда и потому  поскорее вытолкала Нинку, вмес-те с её хамством и сигаретами, на веранду.

- Дашенька, - сказала мне Лариса Григорьевна, - наденьте тапочки, уже падают листья.

  Послушно обуваясь, я смотрела вслед уходящей пианистке и понимала, что она так же как и я слышит, наполненный издёвкой  Нинкин смех.

  - Листья падают в тапочки?! Ой, не могу! Дурдом на выезде! – Нинка захлёбывалась истери-ческими взвизгиваниями. - Я смотрю  ты обалдела  тут совсем  на свежем воздухе – платьица, фартучки, рюшечки! Тебя надо спасать, подруга! А то ещё немного и начнёшь чистить фамильное серебро и крахмалить салфетки!  Лучше  сидела бы  у себя в мастерской и шлёпала   один за другим свои шедевры.  Пока народ тобой интересуется можно столько бабла снять! Эх, я бы на твоём месте так развернулась!

- Так место свободно, - усмехнувшись ответила я, - давай шлёпай один за другим.

- Да, где уж нам уж...  выйти замуж... –  сказала она нараспев, надменно приподнимая брови.- Кстати, не хочешь узнать, как там твой ненаглядный? Может его кто-нибудь уже утешает в твое отсутствие! – добавила она, явно понимая, что делает мне больно.

    Ядовитая змея, в последние годы поселившаяся внутри меня и уже почти уснувшая во мне за городом, открыла свои холодные, немигающие глаза и тихо, угрожающе прошипела:

  - Поезжай-ка ты обратно.  А то, знаешь, свежий воздух – штука не только заразная, но и неизлечимая, к тому же.  А свободное место в нашем дурдоме для тебя вряд ли найдётся.

   Нинка швырнула так и неприкуренную сигарету в кусты и направилась к машине.

  - Куда же вы, дорогая? А как же чай? – спросила её  Лариса Григорьевна.

  - Я пью только кофе, - ответила Нинка, садясь в автомобиль, –  с хорошим коньяком, -добавила она, хлопнув дверцей. Из окна автомобиля вылетел пластиковый стаканчик с остывшим кофе и упал мне под ноги. Запертые под капотом железные кони вздыбились, из-под колёс фонтаном брызнула истерзанная трава, а ритмичное буханье  магнитофонных колонок оповестило оглохший лес об отъезде неприятной гостьи.

 

   Снег пошёл поздним вечером. Крошечные снежинки осторожно садились на пожухшую листву и уже не таяли. Всё кругом затихло, глядя, как лес примеряет первый зимний наряд.  

    Притихли и все мы. Из ларочкиного дома больше не лилась музыка. Мне не хотелось возвращаться к своей неоконченной работе. Ворчун совершенно не заботясь о том, увидит ли его кто-нибудь кроме меня или нет, уселся рядом со мной и задремал, издавая звуки похожие на мурчание кота.

    Дед  долго  молча  слонялся по дому,  а затем растопил печь и, подсев ко мне, виновато произнёс:

  - Дашка! Ну, прости меня! В погреб полез за соленьями и не услышал, как прискакала эта вертихвостка. Если б знал, что всё так обернётся  – на дух бы её не подпустил! Чего она сказала-то такого? А? – дед обнял меня за плечи и попытался растормошить.

- Да ничего нового она не сказала... всё как всегда. Если б ты знал, дед, сколько вокруг меня совершенно ненужных мне  людей.  И я  ерундой какой-то занимаюсь, а все радуются этому и требуют от меня ещё и ещё... Родители, и те словно чужие. Мне среди всего этого выть хочется, а они  не видят и не чувствуют ничего. Гордые такие ходят – дочкины картины нарасхват!  А чем там гордиться-то? Пустышки всё это. Не могу я так больше, потому и удрала к тебе, - ответила я.– Дед, а можно я насовсем у тебя останусь? А? Мы закроемся, никого не пустим к нам и будет хорошо! Как раньше...

- Как раньше уже не будет никогда, - с тихой грустью произнёс дед, укрывая пледом уснувшего Ворчуна.

- Ты что, тоже его видишь? – удивлённо прошептала я.

   Дед в ответ лишь хитро, с прищуром улыбнулся и в этот момент внутри меня кто-то тихонечко шевельнулся. Я замерла, а затем положила ладонь на живот и почувствовала новый толчок.

- Что, хулиганить начинает мальчонка? – спросил меня, приоткрывший глаза, Ворчун.

- Пацанка будет, - возразил ему дед.

- Дай послушать, - попросил  Ворчун и приложил ухо к  моему животу. - Не, мальчишка, - настаивал он на своём.

- А, какая разница, - миролюбиво махнул рукой дед. – Пацан, так пацан!

   Я, неожиданно для себя самой, вскочила на ноги и побежала к двери.

- Ты куда? – хором спросили меня дед и Ворчун.

- Мне к Ларочке нужно, - ответила я, наспех обуваясь. - Срочно!

- Так ночь уже! 

- Ничего, она не обидится,  она поймёт, -  не оборачиваясь ответила я.

- Хоть куртку накинь, -  вслед  крикнул мне дед.

 

   Ларочка ничуть не удивилась моему позднему визиту и без лишних вопросов впустила в дом. Я прямиком направилась к мольберту и стянула со своей неоконченной работы, скрывающий её от преждевременных взоров, кусок ткани.

    Как я и думала, картина ожила и сильный ветер уже начал наводить порядок в лесу. Он сорвал  поражённые паршой  листья, обломал высохшие ветви, повалил на землю прогнившие и изъеденные  паразитами деревья. Он выкорчевал, покрытые мхом и погаными грибами, старые трухлявые пни и всё это немедленно и безжалостно вымел прочь, освобождая место для молодой поросли, которая уже пробивалась к свету. Тоненькие, слабенькие на вид росточки с каждой минутой всё больше и больше наполнялись жизненной силой, крепли и росли прямо на глазах. Ослабленный, поредевший, сгорбившийся  лес вновь расправил плечи и поднял голову к солнцу.

   Морозное утро уже сменило тёмную беззвёздную ночь, когда последний мазок акварели лёг на холст. Я открыла настеж окно и подставила свое лицо первым утренним лучам. Тоска, заполнившая было все потайные уголки моей души, теперь сжалась в маленькую чёрную точку и уже собралась искать себе другой приют. Но мне почему-то захотелось удержать её  ещё ненадолго, сделать последний прощальный глоток, ещё раз почувствовать её горечь и лишь затем отпустить.

- Потрясающая работа! Замечательная! – восхищённо произнесла Ларочка, слегка коснувшись моего плеча. – Это самый необычный автопортрет, который мне довелось когда-либо видеть!

- Автопортрет? – изумлённо переспросила я.

- Разумеется, - подтвердила Ларочка. – Я, конечно, не разбираюсь в живописи профессионально, но по моим ощущениям это именно автопортрет. Вы, как настоящий мастер, так точно передали свои переживания и чувства, что глядя на эту работу, я могу совершенно определённо  утверждать, что здесь изображены именно вы и никто другой. И какая идея оригинальная – лес, очищающий сам себя, освобождающий место для новой жизни! Дашенька, разрешите мне задать вам один очень деликатный вопрос? Думаю, что для этого теперь самое время.

- Да, конечно, - ответила я.

- Вы ждёте ребёнка?

   Вопрос был ожидаемым и неожиданным. Я прикрыла живот руками и спросила Ларочку:

- Что, уже очень заметно?

- Не в этом дело, - улыбнулась она в ответ. – О том, что вы  вероятно беременны, я подумала еще в первый день нашего знакомства. Да, да! Ну, чему вы удивляетесь? Я ведь тоже женщина и не всегда была так стара, как сейчас. Хоть и было это давно, но я еще помню своё ощущение материнства.  Дашенька, давайте  закроем  окно, -  предложила Ларочка. – Вам сейчас нужно особенно беречься.

- Давайте, – согласилась я, чувствуя, что действительно вся продрогла.

   И вот уже шумит чайник. Я усажена в кресло и заботливо укутана пледом. Неспешные движения Ларочки, накрывающей на стол, совершенно умиротворяют  меня. Я чувствую себя уставшей, но усталость это приятная, удовлетворяющая.

- Вы уже сообщили своему мужчине эту важную новость? – спросила меня Ларочка.

- Нет, - ответила я, опустив глаза. – Я просто уехала к деду.

- А родителям?

- Тоже нет. Спросите почему?

- Разумеется спрошу, - ответила Ларочка, разливая чай.

- Ну, вы же сами говорили, что в городе все друг к другу глухи. Самих себя и то не слышат порой.

- Это я  сгоряча так сказала, -  произнесла Ларочка, задумчиво вертя в руке маленькую серебряную ложечку. -  Мы всегда виним других в том, в чём в первую очередь виноваты сами. Я вела себя просто бестактно по отношению к своей дочери и понимаю это только сейчас. Леночка превосходная пианистка и у неё было большое будушее, но артрит очень рано изуродовал все пальчики на её руках. Играть она давно не может. Я же была готова  сидеть за инструментом день и ночь. Просто жуткая эгоистка! Требуя аплодисментов и похвал, я не понимала, что причиняю  этим боль своей девочке. Да и вы, вероятно, поспешили с отъездом. Ведь так?

- Может быть, - неуверенно пожала я плечами в ответ. – Не знаю почему,  но у  меня  все отношения с мужчинами какие-то одноразовые получаются.

- Это как, позвольте узнать?

- Ну, не понравилось что-то – до свидания! Обиделась – пошел вон! Ошибся человек - ерунда, найдётся другой, который не ошибается. Перешагнула и пошла дальше, не оглядываясь. Это как пластиковый стаканчик с остывшим кофе – выкинул и купил другой. А теперь так почему-то не выходит... Вы знаете, я  не только не стала его слушать... я даже сказать ему ничего не позволила, -  произнесла я, разглядывая нежный рисунок на фарфоровой чашке. Чай  в ней уже остыл, но мне всё равно хотелось допить его до последнего глотка.

- Так не поздно всё исправить, - сказала мне Ларочка.

- Вы  думаете?

-  Разумеется... – подтвердила Лара, - пока человек жив, всё можно исправить, -  почему-то грустно добавила она. - Вы  видели деревянную табличку, которую ваш дедушка прикрепил к  моим воротам?

   Я вспомнила забавные завитушки и сердечки вызженные на дереве вокруг имени Ларочки и, улыбнувшись, кивнула головой.

- Очень давно её  сделал для  меня один  милый  мальчик, с которым  я  как-то  глупо поссорилась.  Война рано отняла у него жизнь, так что помириться нам так и не удалось...  – Ларочка поднялась из-за стола и, кутаясь в шаль, подошла к окну.  - Поглядите, Дашенька! А ведь Борис Алесандрович не спит – свет всю ночь горит в окошке, но он деликатничает и не тревожит нас.

- Дед у меня золото, - с  гордостью  отвечаю я. – Уж он-то  у  меня самый настоящий!

 

    Ларочка исчезла из нашей жизни так же неожиданно, как и появилась.  Утоптанная тропинка, покрытая осевшим мартовским снегом, предательски выскользнула из-под ларочкиных ног, а сложный перелом бедра уложил её на больничную кровать.

   Чуть позже к дому Ларочки подъехал небольшой грузовичок, в который рабочие лихо загрузили электрическое пианино. Все  же остальные вещи Ларочки были быстро и беспорядочно рассованы по ярко синим пластиковым мешкам и скинуты в мусоровоз. Последний мешок, оказавшись в куче мусора, всхлипнул звуками разбившегося фарфора. Мы с дедом переглянулись и охнули:

- Сервиз!

   Дед стянул с мусоровоза последний мешок, но в нём среди осколков целой оказалась лишь чернобровая тряпичная кукла, которая в этот раз не смогла  подолом защитить своих фарфоровых друзей.

 - Вот так и мою жизнь когда-нибудь запихают мешок и выкинут на помойку, - грустно сказал дед.

- Нет, не выкинут, - сказала я, нежно обнимая самого близкого мне человека. Я посмотрела в совсем поблёкшие и, от того еще более дорогие, глаза деда и добавила: – Не выкинут. Я  не позволю.

   Больше в доме по соседству никто не жил. Старый плющ постепенно оплёл весь забор и калитку, но мы знаем, что под его листьями попрежнему висит табличка, на которой среди сердечек и вензелей,  чьей-то любящей рукой выжжено: «Здесь живёт Ларочка».

 

                                                                25.08.2019. Франкфурт на Майне.

 

Подкатегории

Журнал поздравляют Владимир Порудоминский, Светлана Кабанова, Виталий Раздольский, Анатолий Аврутин, Евсей Цейтлин, Григорий Пруслин, Семен Ицкович, Лидия Гощчинская, Василий Бетаки, Игорь Шестков, Яков Бердичевский, Берта Фраш, Борис Майнаев, Виктор Фет, Александр Баженов, Наум Ципис, Александр Корчак, Вера Корчак,  Леонид Ицелев, «Панорама» (Лос-Анжелес) , Генрих Шмеркин, Татьяна Розина, Владимир Марамзин, Николай Дубовицкий, Семен Резник, Леонид Межибовский, Владимир Штеле 

Дополнительная информация