АРХИВ

 

Готовя к печати 1 том антологии «Русская зарубежная проза», я, вместо художественного произведения Михаила Петровича Арцыбашева, решил включить в книгу одну из его публицистических статей. Она удивительно современна, и, если заменить некоторые фамилии и названия газет, остается ощущение, что написана она сегодня. Убедитесь в этом сами.                 ВлБ

 

 

Михаил Арцыбашев

 

Жгучий вопрос

 

 

1

Каждую весну настроение подымается и растут самые фантастические слухи. Каждую осень настроение падает и начинается общее нытье:

«Стоит ли надеяться и ждать, не лучше ли махнуть на все рукой и возвращаться на родину?»

А так как «довлеет дневи злоба его», то все газеты немедленно начинают по этому поводу оживленную дискуссию.

Нынешняя осень — потому ли, что она уже восьмая по счету, или потому, что она связана с явным крушением некоей грандиозной затеи, на которую многие возлагали большие надежды,— особенно обильна рассуждениями на тему: приемлемо ли с принци­пиальной точки зрения возвращение в советскую Россию или неприемлемо?

Случайность это или нет, но особое внимание этой теме уделяют газеты именно того лагеря, который не слишком благополучен по части непримиримости.

В «Воле России», руководимой В. Черновым, недавно появилась преогромная статья г. Пешехонова, того самого, который когда-то писал, что он «очень гордится своим советским паспортом». Пешехонова немедленно подхватили многие из тех, кого я окре­стил «ультрафиолетовыми», а эсеровские «Дни» присосались к этой теме так жадно, что вот уже, кажется, третью неделю не могут от нее оторваться. А в заключение вы­ступил М. Осоргин, который заявил о своем полнейшем «созвучии» с г. Пешехоновым и, со свойственным ему ерничеством, ехидно смеется и над непримиримостью, и над ссылками на Герцена, и над «пафосом» не желающих вернуться в Совдепию.

 

2

Я долго молчал, наблюдая всю эту суету. Молчал потому, что для меня лично вопроса о возвращении в советскую Россию просто не существует. Молчал бы и дальше, если бы, как то и следовало ожидать, все эти толки не вызвали в измученной, исстрадавшейся эмигрантской массе известного движения и ко мне не посыпались письма читателей все с тем же «жгучим вопросом»: можно ли еще чего-нибудь ждать и не является ли дальнейшее упорство бессмысленным?

А так как я давно сказал, что пишу не для руководящих верхушек, а именно для читательской массы, то на ее вопросы я должен ответить. Но прежде считаю не лишним сказать несколько слов о том источнике, из которого и пошла струя «возвращенческого движения». И со свойственной мне откровенностью" скажу прямо, что источник этот кажется мне довольно мутным.

И статья Пешехонова, и двусмысленная позиция «Дней», и ерничество Осоргина — все это одним миром мазано. Я не хочу сказать, будто все эти господа работают заодно с пресловутым «Парижским вестником», как известно, издаваемым большевиками спе­циально на предмет «ловли воблы в белом море».

Нет, этим господам просто нужна острая тема, а им легче говорить о возвращении в пределы ГПУ, чем нам, для которых такое возвращение совершенно равносильно савинковскому прыжку из пятого этажа. Поэтому они праздно болтают на тему, которая интересна именно благодаря ее исключительной болезненности.

Но объективно — сознательно или бессознательно, по душевной подлости или по глу­пости — они продолжают ту же работу, которую уже давно делают большевики вообще и «Парижский вестник» в частности.

 

3

 

На первом месте, конечно, надо поставить г. Пешехонова. Этот человек действи­тельно не лишен таланта и умеет задевать самые больные струны. Центральным местом его статьи, настроение которой «Дни» правильно формулировали так — «хочу на родину при всех условиях», — является весьма поэтическая легенда.

Один половецкий князь попал в плен к русским, обжился у них, женился, занял важ­ный пост и забыл о родных степях. Неизвестно, почему, но половецкий хан решил этого ренегата вернуть на родину и послал к нему гонца, которому дал такой приказ: если не подействуют уговоры, спой ему наши песни; если и песни не подействуют, — дай ему понюхать вот эту былинку!

Конец виден по началу: выслушав посла — князь задумался, прослушав песню — прослезился, а понюхав былинку — бросил «все свое богачество», как говорится в сказках, и вернулся на родину.

У Пешехонова эта легенда рассказана много поэтичнее, чем у меня, но это произошло потому, что с разным чувством мы ее рассказывали. Пешехонову нужно было кольнуть в кровоточащую ранку тоски по родине, и он, конечно, вложил в легенду весь свой па­фос. Мне же этого совсем не нужно, а потому трогательная легенда, совершенно не к месту приведенная Пешехоновым, не растрогала, а только раздражила меня. Нет ничего ужаснее, как использовать святого чувства в непотребном месте. И я прямо об­виняю г. Пешехонова в том, что он сознательно спекулирует на чувстве тоски по ро­дине для того, чтобы достигнуть цели, ничего общего с родиной не имеющей.

 

 

4

Да, я прекрасно понимаю, что сухие уговоры не должны были подействовать на ренегата, что родная песня должна была заставить его плакать, а запах родимых полей перевернул всю его жизнь.

Но, прежде всего, ведь мы же не ренегаты? Разве мы забыли о родине, разве мы и без песен и без запахов не плачем о ней кровавыми слезами? Где наше «богачество», какими благами окружены мы на чужбине? При чем же тут половецкий князь? Ведь половецкий князь жил на чужбине, а на родине у этого половецкого князя все остава­лось по-прежнему: звучали те же песни, также пахла горькая полынь.

А г. Пешехонов прекрасно знает, что наши русские степи заросли красным черто­полохом. Вместо русских песен гремит там похабщина «политграмоты», русский язык заглушается там жаргоном международной сволочи, проповедующей безбожие и клас­совую ненависть, а поднеси нам к носу иную былинку оттуда, так от нее, чего доброго, пахнет таким ароматом, что стошнит и только.

В том-то и дело, что мы тоскуем по России, а не по СССР, по русским степям, а не по большевистской чека, по русским песням, а не по « интернацивонялу», как выговари­вают некоторые малограмотные «товарищи».

А потому и все эти поэтические легенды г. Пешехонова есть не что иное, как кощун­ство. Игра на тех чувствах, которыми играть нельзя.

 

5

Что все это одна пустая болтовня ясно уже из того, что самое основное положение г. Пешехонова — «хочу на родину при всяких условиях» — его, по-видимому, ни к чему не обязывает.

Хочу, хочу!.. За нами погоня, бежим, спешим!..— а на самом деле ни с места. Ведь г. Пешехонов уверяет, что он вернется на родину «при первой возможности» и что если его там «закуют в кандалы, то он будет рвать эти кандалы».

Все это звучит гордо и... все это ложь!

Если г. Пешехонов действительно готов вернуться при всяких условиях, то почему же он не возвращается при тех условиях, которые существуют ныне? Если ему так тяжело «со свободой фланировать по улицам Европы», то пусть себе и возвра­щается в Совдепию без свободы. Ибо «всякая возможность» существует всегда. Такова неотъемлемая особенность «всякой возможности».

Ах, в том-то и дело, что «сие надо понимать духовно», а на самом деле всякая-то всякая, да-не всякая! И вернуться с риском попасть не в аллегорические, а в самые настоящие кандалы, а то и в подвал, к стенке,— это г. Пешехонову совсем не улыбается. Как и всем нам, грешным, хочется ему лопасть на родину лишь при известных условиях, и вовсе ему не желательно «разбивать кандалы» с риском, что первый попавшийся чекист разобьет ему за это голову.

Я охотно верю, что г. Пешехонов «рвется на родину»... Почему бы не верить, когда все мы рвемся. Но для меня совершенно очевидно, что г. Пешехонов рвется с весьма большой осторожностью.

А ежели так, то незачем нам и былинки в нос совать! Я говорю грубо, нос — это на­рочитая грубость. Ибо ведь и в самом же деле возмутительно!

Кто вас держит, скажите, пожалуйста? Кто тянет вас за язык говорить о том, чего для себя вы вовсе не хотите? Какое право вы имеете, сидя в безопасном далеке, будить в измученных душах такое мучительное чувство и толкать людей туда, куда вы сами, весьма, впрочем, благоразумно, не торопитесь?

Зачем эта вопиющая фальшь?

 

 

6

В сравнении с г. Пешехоновым г. Осоргин — мелкая штучка. Нет у него своих слов, нет ни поэзии, ни песен, ни былинок. Осталось одно «созвучие», да и то звучит весьма фальшиво.

Как и Пешехонов, г. Осоргин «тихо рвется» на родину, но несет при этом уже совер­шеннейшую чепуху. Издеваясь над г. Вишняком, который выступил против «пешехоновских настроений», Осоргин говорит:

«Выходит, по Вишняку, что Пешехонов отрицает все прошлое русской интеллигенции, свидетелем чего Вишняк выставляет Герцена... Герцен вообще очень часто стал вы­ступать свидетелем на суде зарубежных мнений, но не напрасно ли беспокоят великую тень?.. Герцен был огромной силы, постольку неповторимой, поскольку неповторим его энтузиазм и его исключительный литературный талант. Но где нынешний Герцен? Кто и что его заменяет?»

Таким образом, по мнению г. Осоргина, с одной стороны, все прошлое русской ин­теллигенции исчерпывается одним Герценом, а с другой — за отсутствием Герцена — мы теряем все права кроме одного — быть духовным ничтожеством без всякого «пафо­са и энтузиазма».

Я думаю, что вся русская эмиграция охотно откажется от такого права в пользу г. Осоргина, тем более, что о себе самом он сам говорит следующее:

«Нет во мне, нет во мне пафоса!.. Легче мне среди человеков с буквы маленькой!.. И вот я приветливо улыбаюсь... сукину сыну, моему темному, в глупости и остывающей злобе погрязшему собрату по родине, столь наскандалившему на весь мир при моем бли­жайшем революционном участии... Там мы с ним друг друга легко поймем, а здесь, на заседании Лиги прав человека и гражданина... как-то не уверен я, что не придется нам что-то скрывать...»

Весьма возможно!.. Ряд признаний — весьма ценных.

Предоставим же г. Осоргину улыбаться «сукину сыну» и будем надеяться, что и «сукин сын» ему столь же приветливо улыбнется. Они «легко поймут друг друга»? Да?.. Ну что ж, не будем им мешать. Пусть понимают. Пусть улыбаются, пусть целу­ются — наше дело сторона.

 

7

Гораздо интереснее позиция «Дней».

Почтенный орган керенщины по традиции садится между двух стульев « постольку-поскольку».

С одной стороны, «Дни» определенно заявляют, что пешехоновская формула возвра­щения без всяких условий для них неприемлема. С другой — усиленно призывают «снять с возвращенцев тяжесть морального осуждения».

С одной стороны, нельзя не признаться, с другой — нельзя не сознаться!

Но, во всяком случае, снятие тяжести морального осуждения, конечно, значительно облегчит вопрос о возвращении в Совдепию. Такая комбинация в просторечье выра­жается так: «На тебе, Боже, что нам негоже!»

И, собственно говоря, против этого ничего возразить нельзя. Никто не обязан быть «сторожем брату своему», и ежели среди эмигрантов имеются такие «бараны» (выра­жение «Дней»), которые готовы лезть в большевистскую пасть, ^то туда им и дорога.

«Дни» находят, что это даже очень хорошо, «уже по одному тому, чтобы выпрямить политическую линию противобольшевистской, борющейся за свободу в России, российской демократии».

Вы понимаете, конечно, что демократия тут выскочила только, так сказать, «по дол­гу службы», ибо более демократичным, чем сама демократия, «Дням» неуместно вспо­минать о монархистах.

Кстати сказать, таких «баранов» среди монархистов должно быть меньше уже по одному тому, что возвращение на большевистскую бойню для монархических баранов все-таки опаснее, чем для баранов демократических.

Но это, впрочем, так, к слову...

Суть же в том, что пешехоновское утверждение: «каждый должен решать этот вопрос за себя самого»,— утверждение, удивительно охотно подхваченное «Днями» и сто раз ими повторенное, мне кажется весьма сомнительным.

Не по существу, конечно.

По существу, это совершенно правильно: не для того мы бежали от насилия боль­шевиков, чтобы и здесь кто- нибудь насиловал нашу волю. Хочешь возвращаться, ну и возвращайся. Но как утверждение, исчерпывающее воп- рос, это звучит фальшиво. Ибо если каждый должен ре- шать этот вопрос сам за себя, то зачем же столько писать и говорить об этом? Так ставить вопрос — это значит отка зываться от всякого руководительства эмигрантскими на- строениями, а ведь уже давно сказано:

Не пишут так пространно. Решительный отказ!

«Каждый за себя, Бог за всех!..» Зачем тратить столько слов для доказательства этой старой истины?

Правда, «Дни» объясняют, что «давно пора сорвать с возвращенцев мантию какого-то революционного подвига, мантию, в которую их кутают чекистские агенты, пользуясь бестактным отношением к ним белой эмиграции».Но и такое объяснение более патетично, чем убедительно.

Во-первых, никто возвращенцев ни в какую революционную мантию, не кутает. До сих пор к ним все относились с презрительной жалостью, и только. Может быть, и такое отношение «Дням» кажется бестактным? Но тогда я решительно отказываюсь понять, какого же им еще рожна нужно? Чемоданчик ли за возвращенцем нести или сладких ватрушек ему на дорогу напечь?

Почему вдруг такая забота припала «Дням» — эмигрантской газете — именно по от­ношению к тем, кто, возвращаясь в Совдепию, тем самым выходит из состава эми­грации?

Почему? А Бог их ведает!

 

8

Нет, дело в том, что все это только один выверт, да и выверт-то нехороший.

«Дни» прекрасно знают, что всякий, кто берется за перо, уже в силу самой природы печатного слова не может говорить только за себя. Как ни оговаривайся, какой субъек­тивностью ни прикрывайся, но все, что написано, и напечатано, становится действенным фактором в движениях человеческой массы. Когда писатель оговаривается — «я лично думаю», — он только подчеркивает независимость своего мнения от мнения окружа­ющих, но все же говорит не за себя и не для себя, а для того, чтобы так или иначе повлиять на настроение читательской массы.

Да и как же может быть иначе? Ведь если бы не было этого желания влиять, то незачем было бы и время тратить на кропотливую, тяжелую литературную обработ­ку своих мыслей. За себя и для себя можно решить все вопросы, лежа на кровати и не портя бумаги.

И «Дни», и все гг. Пешехоновы, конечно, не так наивны, чтобы не знать этого, В том-то и дело, что они определенно пытаются вызвать в массах известное настроение и их оговорки — одно сплошное лицемерие.

При этом — лицемерие совершенно бесполезное, ибо оно слишком очевидно.

 

 

9

Переходя к собственному ответу на поставленный вопрос, я говорю прямо, что хочу и стараюсь повлиять в определенном направлении. Не на «баранов», конечно, а на тех «козлов», которые могут временно поколебаться в своем упорстве под давлением тя­жести эмигрантского существования, тоски по родине и проповеди гг. Пешехоновых.

Несмотря на массу жалких слов о безрадостной, тяжкой и бессмысленной жизни эмигранта, заступники «воз- вращенцев» все-таки сами чувствуют, что в возвращении под советский сапог нет ничего, достойного преклонения и уважения. Потому-то они так и бес­покоятся о «снятии тяжести морального осуждения».

Бессмысленна ли жизнь эмигранта как такового, об этом я поговорю в другой раз. Но что она тяжела, об этом не может быть двух мнений. Человек не может жить полной­и легкой жизнью без родины. Без того угла, где он сВой всем, где говорят на его род­ном, до конца понятном языке, где под ногами у него твердая почва. Как бы мы ни приспо­соблялись, как бы ни устраивались на чужой земле, мы всегда будем висеть в воздухе, всегда будем чувствовать себя чужими и лишними. Здесь мы всегда будем иметь худ­шее место за столом, труд наш всегда будет случаен, а благополучие непрочно.

Это может измениться только в одном случае: если мы перестанем быть русскими и совершенно сольемся с тем народом, среди которого мы живем. Но тогда мы пере­станем быть и эмигрантами, а, следовательно, отпадет и самый вопрос об эмигрантской жизни.

Оставаясь русскими, мы обречены вечно чувствовать себя оторванными, заброшен­ными, одинокими. Ничуть не лучше собаки, в ночь, дождь и холод выгнанной на улицу.

Но как бы ни была тяжела эта собачья жизнь, возвращение под гнет той самой власти, которая и превратила нас в бездомных псов, не означает ничего иного, кроме полного падения духа, измены тем идеалам, во имя которых создалась эмиграция, и забвения своего человеческого достоинства.

Что бы там ни было, но если человек падает так низко, то, значит, он слаб и ничтожен. Какое же отношение к слабости может быть кроме того, которого она заслуживает? В лучшем случае — жалость!

Вот все, чего могут ожидать от нас возвращенцы, как бы ни была ужасна та жизнь, которая вынудила их к возвращению.

Чем она ужаснее, тем острее жалость. Только и всего.

 

 

10

Да, совершенно верно: каждый должен решать сам за себя, но отношение к этому решению у каждого тоже дол- жно быть свое. Мое отношение совершенно определенно.

Я покинул Россию не для того, чтобы сделать этим кому-то одолжение, а потому никто не обязан ни заботиться о моем существовании, ни плакать над моими нес- ча­стиями. Если позаботится, если поплачет, я буду очень благодарен, конечно, но тре­бовать этого не имею ни малейшего права. Об этом я должен был думать раньше, до эмиграции.

Я покинул родину не из страха перед террором, не потому, что боялся голодной смерти, не потому, что у меня украли мое имущество, и не потому, что я надеялся здесь, за границей, приобрести другое.

Нет, я покинул родину потому, что она находится во власти изуверов или мошенников, все равно, но, во всяком случае — во власти людей, которых я презираю и ненавижу.

Я покинул родину потому, что она перестала быть той Россией, которую я любил, и превратилась в страну III Интернационала, по духу чуждого и ненавистного мне.

Я покинул родину потому, что в ней воцарилось голое насилие, задавившее вся­кую свободу мысли и слова, превратившее весь русский народ в бессловесных рабов.

Покидая родину, я, конечно, надеялся поработать для ее освобождения и решил посвятить этому все свои силы, даже отказавшись от самого Дорогого для меня в жиз­ни — от искусства. Но все-таки, строго говоря, я покинул родину не для того только, что­бы бороться за нее, чтобы освободить русский народ от рабства, но прежде всего — для того, чтобы самому не быть рабом. А потому я и не могу вернуться туда до тех пор, пока не буду иметь возможность вернуться свободным и свободу несущим человеком.

При решении этого вопроса для меня не играет никакой роли, ухудшается ли мое положение здесь и улучшается ли положение там. Никакое «увеличение посевной площади», никакие «миллионы комсомольцев», никакие нэпы, никакое восстановление го­родов, промышленности, транспорта и сельского хозяйства меня не прельщают. Ибо без свободы все это для меня не имеет никакой цены.

И когда ко мне приходят люди с жадным огоньком в глазах, говорящие о том, что «там стало совсем хорошо и все есть», я к этим господам не чувствую ничего, кроме гадливости. Ибо я знаю, что, кроме «всего», там еще имеется и тираническая, подлая кровавая власть палачей, гасителей живого духа.

И когда ко мне приходят люди со страдальческим огоньком в глазах, оправдывающие свое решение вернуться в советскую Россию теми невыносимыми условиями жизни, в которых они находятся здесь, я ничего не чувствую к ним, кроме жалости.

 

11

Я никогда не питал презрения к слабым. Я их жалел.

Я не могу осудить человека, павшего под невыносимым для него бременем жизни, как не могу осудить человека, не выдержавшего физической пытки. Для того, чтобы иметь право судить таких, нужно самому все это выдержать без стона.

Но отношение мое к таким людям все же очень жестоко.

Кто лишениям эмигрантского существования предпочитает лишение свободы, тот пусть возвращается в советскую Россию, но о себе ведает, что он слаб и ничтожен духом. Это не осуждение. Это простое констатирование факта.

Что же касается меня, то, не будучи Герценом, я все-таки останусь здесь. И даже не испытывая штамповой тоски по родине. Ибо для меня понятие «родина» не исчерпы­вается географическим пространством и этнографическими особенностями. Для меня родина — это нечто, стоящее над землею и над народом, с ними связанное, но способное отлететь от них, как душа отлетает от мертвого тела.

Да это и есть душа — дух народа.

Не того случайного собрания живых людей, которые в данный момент живут на данной земле, а Народа, как собирательного целого, о котором сказано:

Минувшее проходит предо мною Волнуяс'я, как море-океан. Моя родина — это русский народ, со всей ,его историей, с его величавым прошлым, с его культурой, ç его языком, с его поэзией, с его своеобразной красотой. С тем, что загажено ныне до неузнаваемости.

Чужой дух воцарился над моей страной, и она стала мне временно как бы чужой.

Быть может, чужой останется и навсегда...

Ибо я тоскую по ней, но тоскую я о России, а не об СССР.

 

Алишер Киямов

 

О дальнейшегм участии издательства «Литературный европеец»

во Франкфуртской Книжной мессе

 

 Высказанные в ноябрьском номере «Литературного европейца» мнения отдельных коллег о целесообразности отказа издательства от участия во Франкфуртской Книжной мессе (оставим слово «ярмарка» мероприятиям современной российской книготорговли) и направления затрачиваемых на него средств (около 2000 евро) на издание малотиражных книг или проведение ежегодных Съездов русских писателей зарубежья меня неприятно удивило. Более внятно причину возможного неучастия объяснила Галина Чистякова: у более состоятельного собрата по перу, очевидно, в следующем году не будет возмож-ности полностью оплачивать место стенда издатель-ства на Книжной мессе. Но высказанное желание отдельных коллег: всё же разобраться в результатах та-кого участия, а потом решать, обнадёживает, что совместными усилиями нам удастся остаться на занятых уже рубежах. 

 Чтобы говорить о результатах участия издательства в Книжной мессе, нужно понять какие реальные цели оно перед собой этим ставит, являясь эмигрантским. На сегодняшний день, как и двадцать лет тому назад, основной издательской целью является увеличение количества подписчиков журнала «Литературный европеец», публикующего произведения группы писателей, выбравших свободу творчества вне России или бывших советских республик, где их произведения в связи с этим воспринимаются, как правило, враждебно.

Только высокая квота продаж журнала, что было бы вполне естественно, исходя из общности выбора жизни в эмиграции как писателем так и читателем, отказавшимся производить и потреблять товар в отчизне, может обеспечить нормальную литературную жизнь: писатель совместно с издателем производит продукт, который нужен потребителю и приносит тем самым доход, необходимый для физического существования производителей. Выбранная Владимиром Семёновичем Батшевым как основателем журнала издательская модель: достаточное число подписчиков, среди которых и сами писатели-эмигранты, обеспечит материальную возможность существования такого печатного органа, оказалась, благодаря его профес-сиональным усилиям, жизнеспособной и самодостаточной, и продолжает успешно совершенствоваться. Естественной составляющей такого совершенствования модели как продвижения к издательской цели стало и участие в крупнейшей Франкфуртской Книжной мессе, осуществляющееся благодаря инвестициям состоятельных собратьев по перу, ведь другие формы рекламы для сбыта журнала либо невозможны, либо малоэффективны. Так: продажа журнала (в том числе «Мостов» и книг) в России по-прежнему невозможна, так как каждый продавец и покупатель, подписчик может быть выявлен как пособник враждебной иностранной пропаганды, что, конечно же, может и случиться, если кто-то часто открывает электронную бесплатную версию журнала; распространение журнала на факультетах славистики европейских и американских университетов признаётся ненужным опытными преподавателями-практиками и даже вредным, так как усложнит работу будущих юных специалистов, которых цепко прикармливают сегодняшние научные, писательские и другие организации России; распространение журнала среди немцев-переселенцев идёт тяжело, поскольку довольно многочисленная группа писателей-немцев из бывшего Союза призывает земляков читать только по-немецки и только их произведения, другой группе по-прежнему мил соцреализм, где всё просто и ясно, и произведения замечательных писателей-коллег из российских немцев, как на страницах нашего журнала так и в их книгах, выпускаемых издательством, не рекламируются даже многочисленными газетками «русских магазинов» из-за боязни усиления влияния инакомыслящих, неподвластных переселенческим организациям конкурентов; распространение журнала среди «еврейской эмиграции» тормозится отсутствием в нём бестселлеров на тему о новой волне антисемитизма в Европе и глупой убеждённостью (от слухов) многих, что журнал — печатный орган русских националистов, монархистов и «власовцев»; распространение журнала среди русскоязычного населения прибалтийских стран затруднено из-за отсутствия произведений русских писателей оттуда на его страницах и отсутствия понимания у прибалтийских книготорговцев, что существует иная, свободная от идеологии сегодняшней России, европейская русская литература, способная демократизировать русскоговорящую часть населения этих стран и так далее.         

Нужно также понять, что и издание книг авторов-журнала малыми тиражами, в основном, служит делу увеличения его подписчиков: посетители Книжной мессы (а где ещё?), беря книгу в руки и читая отзывы о ней литературных критиков, убеждаются, что они имеют дело с высококачественной литературой, с произведениями настоящих писателей, за чьим живым творчеством могут следить, подписавшись на «Литера-турный европеец» или «Мосты», и таких посетителей стенда всё больше и больше, о чём свидетельствует, хотя бы, количество унесённых ими с собой каталогов, представляющих книги издательства. Интересно, что и апробация другой издательской модели — осуществления коммерческого издания — четырёхтомной антологии «100 лет русской зарубежной поэзии» не обогатило издательство, так как всякое коммерческое издание требует значительных затрат на проведение рекламной компании и, в конце концов, допуска на российский книжный рынок.

 Участие в Книжной мессе необходимо Издателю эмигрантской литературы, ведь только там возможно завязывание контактов с русскоязычными литераторами-подвижниками из европейских стран, публикации чьих произведений привлекли бы и их читателей к подписке на «Литературный европеец», а тем самым и к знакомству с произведениями других авторов журнала, только там при скромных инвестициях возможен заказ профессионального перевода произведений авторов журнала, рецензий на них немецких литературных критиков, а при инвестициях значительных, но нормальных для прейскуранта Мессы, проведение рекламных акций с выступлениями авторов издательства на специальных сценах с участием литературных критиков телеканалов и организованной продажей книг ( Дай, Бог, нам всем для этого инвесторов, радеющих за процветание свободной русской зарубежной литературы! Ведь Достойный Издатель всё ещё уповает на их пришествие!); только там при наличии качественного продукта происходят встречи с его европейскими экспертами из различных издательств, университетов, рекламное дарение образцов заинтересовавших книг владельцам европейских книжных магазинов, журналов студентам, школьникам, читающим по-русски, только туда приходят авторы-эмигранты, ищущие своего действительно эмигрантского издателя, люди с новыми издательскими идеями, ищущие сотрудничества, только там открываются возможности стать поставщиком русских книг зарубежья в книжные магазины Европы и многое другое.

 Думается, дорогие коллеги, что нам не следует мешать нормальному, профессиональному, издательскому процессу, который одаривает нас своими плодами (достаточно взглянуть на иконостас русской зарубежной прозы и поэзии на обложке октябрьского «Литературного европейца»), более того: нам следует коллективно помочь нашему издательству, а тем самым и самим себе, удерживать бастион русской зарубежной литературы на крупнейшей в мире Книжной мессе и дальше.

 

   24 октября в Париже на 84 году умер классик русской литературы Анатолий Тихонович Гладилин.

   Он был зачинателем «молодежной прозы» - в 1956 году в журнале «Юность» была опубликована его повесть «Хроника времен Виктора Подгурского». За ней последовали «Дым в глаза», «Бригантина поднимает паруса», «Песня золотого прииска», «История одной компании» и многие другие. Все его произведения отличались поисками новой формы.

   В 1966 году подписал письмо протеста против процесса Синявского и Даниэля, что тогда было подвигом для советского писателя.

   В 1972 году в эмигрантском издательстве «Посев» вышел его роман «Прогноз на завтра», после чего на Гладилина обрушились всевозможные репрессии –  ни одно из его новых произведений не было больше опубликовано в СССР.

   В 1976 эмигрировал и 20 лет проработал на Радио «Свобода» в парижском бюро. В эмиграции издал несколько отличных романов, лучший из которых «ФССР – Французская советская социалистическая республика».

  Он оставался последним из могикан «оттепельной» русской литературы, выросшей из болота советчины, который смог ее перерасти благодаря своему таланту.

    Я многому научился у Гладилина, считаю его одним из своих учителей в литературе.

Владимир Батшев

На тему дня

 

 Кира Сапгир

 

Ах ты, душка 

Да ты иГРУшка

Чем отравляешь, не понимаешь.

Я отравляю, все понимаю

Ниной Ричей в Солсберичье.

 

О франкфуртской книжной ярмарке

 

Владимир Батшев:

В 2014 году стоимость стенда (только стенда!) составляла 1140 евро, в 2018 – 1650 евро.

Стоит ли и дальше участвовать в книжной ярмарке или лучше на эти деньги издать несколько книг?

 

 

Гершом Киприсчи:

Участие в Ярмарке - престижно, но дел "Лев" не продвигает.

Как я уже говорил, участие в Ярмарке, конечно же, престижно, но, собственно, интересов "Литературного Европейца" как издательского дома - не продвигает.

Те, кто говорят и читают по-русски, о нем знают и так.

Те из русских, кто не знают - на ярмарке тоже ничего не узнают (слишком много издательств).

Немцам и прочим нерусскоязычным - стенд на ярмарке так же мало помогает.

Действительно, на 1 700 евро - стоимость участия - можно напечатать еще несколько книг. 

Очевидно, что каждая новая напечатанная книга продвигает имя "Литературного Европейца" по-настоящему (вот только сами посмотрите, сколько было реакций на "100 лет русской зарубежной поэзии").

Можно сделать в следующем году перерыв, а потом подумать, стоит вернуться снова или нет.

Там мне представляется.

А вот сэкономленные средства, например, направить на встречу в мае-июне в Ганновере - можно было бы.

Я бы предложил темой весенне-летней встречи этого года условно: "Русская зарубежная литература vs. российской литература".

Моя и Ваша позиция совпадает: мы оба считаем, что это две РАЗНЫЕ литературы, имеющие даже разное происхождение.

Российская литература  - наследница и преемница советской литературы, точно так же, как РФ объявила себя преемницей СССР (но НЕ Российской Империи). Она опирается на советский опыт, и в принципе - за редким исключением пары-тройки имен - продолжает быть подцензурной, подобострастной и полностью провластной. И даже ее язык - язык постсоветский, мало опирающийся на классический русский язык дореволюционной литературы, но смешанный советский новояз ее писателей с блатной феней ее читателей. Она связана как с двумя этапами путинизма: национал-православизмом и с идеей "русский мир" и  обслуживает эти идеи в качестве идеологического инструмента. Как и в СССР, наиболее верных служителей режима власти щедро вознаграждают.

Русская зарубежная литература  - наследница и преемница русской литературы до 1917 года (правда, эта литература ничего общего не имеет с монархическими или белыми идеями прошлого). Она бесцензурная, свободная, она не связана с Россией, и большинство ее авторов разделяют западные идеи свободы слова, прав человека, верховенства закона и прочие ценности. Находясь в эмиграции, в отрыве от метрополии, она опирается на классический русский язык, сохраненный гораздо лучше в эмиграции, чем в метрополии.

Разумеется, будут и другие мнения, и было бы по итогам этой встречи напечатать сборник.

 

 

Борис Майнаев:

Я склоняюсь к ярмарке.

 

 

Виталий Раздольский:

 По поводу нашего участия в книжной ярмарке…

Тут сама суть в том, какой реальный выигрыш мы все   получаем в итоге? Увеличение спроса на наши издания?  Число читателей журнальных и книжных? Отклики в интернете?.. Хорошо бы в очередном номере журнала кто-то проделал такую экспертизу за последние несколько лет.

Чтобы мы все вместе могли судить: стоит ли  и дальше на это тратиться?

В популярных статьях на популярных каналах о нашем стенде на ярмарке упомянуто ли хоть что либо? Замалчивают? Игнорируют?

Давайте обсудим.

 

 

Леонид Борич:

По-моему, редакция сама согласна с приведенным ею ответом:

 "Не лучше ли на эти деньги издать несколько книг?" Как это часто бывает, я согласен с мнением редакции журнала.

 

Григорий Пруслин:

Я думаю, что издание книг целесообразнее.

 

 

Игорь Шестков:

Для начала - надо бы было обсудить РЕЗУЛЬТАТ этого участия последних лет. 

Есть хоть что-то, достойное упоминания, кро-ме встречи друзей и физического присутствия на ярмарке?

 

Максим Батшев:

Ну, тут ответ в принципе довольно известный. Если, завязываются контакты, которые приносят в итоге, деньги, то участвовать стоит. Если нет, то и незачем столько денег выкидывать. 

 

Галина Чистякова:

Я хочу возразить сказанному выше.

Нельзя так скоропалительно подводить итог нашего участия в ярмарке и принимать решение – «ах, лучше издавать книги!» Во-первых, это очень большой труд – от организации стенда до контакта с посетителями ярмарки.  Почему об этом забывают? Ярмарка – непосредственный контакт с читателем – русским или немецким, не важно, и реклама, если хотите. 

Что скрывать, при наличии поддержки (денег) мы могли бы участвовать во многих рекламных акциях. Поскольку в настоящее время их нет для ежегодного участия в ярмарке, давайте участвовать через год или через два.

Многие посетители приходят как к старым друзьям. Спрашивают, что изменилось за это время. Удивляются, что тот же небольшой стенд, только книг и журналов больше. Это и есть показатель нашей работы.

Говорят, лучше деньги использовать для организации встречи в Ганновере. Много ли дала майская встреча 2018 года?

Надо все обдумать, подсчитать ресурсы, силы и возможности.

Подкатегории

Журнал поздравляют Владимир Порудоминский, Светлана Кабанова, Виталий Раздольский, Анатолий Аврутин, Евсей Цейтлин, Григорий Пруслин, Семен Ицкович, Лидия Гощчинская, Василий Бетаки, Игорь Шестков, Яков Бердичевский, Берта Фраш, Борис Майнаев, Виктор Фет, Александр Баженов, Наум Ципис, Александр Корчак, Вера Корчак,  Леонид Ицелев, «Панорама» (Лос-Анжелес) , Генрих Шмеркин, Татьяна Розина, Владимир Марамзин, Николай Дубовицкий, Семен Резник, Леонид Межибовский, Владимир Штеле 

Дополнительная информация